Каганат (джен)

Вернёмся во дворец кагана на две недели назад. Точнее, во дворцовую тюрьму, где уже неделю томился тот танцор, ранивший кагана на пиру. По правде говоря, он сделал это случайно, но его объяснений уже никто не стал слушать.

Незаконного брата Кюлюга-Бильге избили и потом бросили в одиночную камеру, гадая что делать с ним дальше, так как указаний о его казни от кагана не поступало. Каждый день ему давали рисовую похлёбку и кусочек зачерствевшего ячменного хлеба вместе с кувшином воды. К удивлению юноши, на шестой день стражник, который приносил ему еду и убирался в камере, принёс ему сладкую булочку и кусочек жареного мяса на тарелке, а также кувшин вина.

— Ешьте, молодой господин, — вежливо сказал стражник, ставя тарелку с булкой и кувшин на землю около юноши. — Мой начальник велел хорошо вас накормить.

— Не нужно мне ничего от вашего господина или начальника! — запальчиво выкрикнул бастард, звякнув тяжёлыми цепями, когда скрестил руки на груди. — И я ни в чём не виноват!

— Виноват ты или нет, уже не важно, — терпеливо сказал стражник, подойдя к юноше поближе. — Ты ранил кагана, другого бы давно убили за такое, даже если это случайность, — прошептал он ему на ухо.

— Но это действительно случайно… — на глаза юноши навернулись слёзы.

Не сказать, что он плохо жил до этого, его держали при дворе «на всякий случай», так как у кагана до сих пор не было детей, а его дядя Алп-Кутлуг был уже стар и слаб и не мог унаследовать страну при несчастном случае или убийстве. Родных (законных) или хотя бы двоюродных братьев у Кюлюга-Бильге тоже не было.

Бастарду не полагалось личное имя, поэтому все звали его просто «Кул», что означало слугу, или просто говорили: «Эй, ты!» или «Эй, мальчик!».

— Поешьте, молодой господин, — вновь настойчиво повторил стражник, ставя тарелку и вино поближе к юноше. — Если вы не думаете о себе, подумайте хотя бы обо мне. Начальник накажет меня, если вы не будете хотя бы иногда хорошо питаться.

Юноша закрыл глаза и опустил голову, но тарелку и кувшин не отодвинул.

— Поешьте, поешьте, завтра вас переводят в другое место, — стражник отошёл к двери и, поклонившись, вышел в освещённый одинокой масляной лампой коридор. — Там, возможно, вам придётся тяжелее, — сказал он напоследок через зарешёченное окошко, а затем закрыл его за собой деревянной заслонкой.

Когда шаги стражника удалились, юноша жадно набросился на булочку и мясо, запивая их вином, и не заметил, как съел всё за несколько минут.

На следующий день четверо молчаливых стражников пришли за ним ранним утром и перевели его в общие камеры, посадив в клетку между не говорящим по-уйгурски худым хмурым согдийцем и храпящим в тускло освещённой соседней камере жирным боровом в мешковине.

Когда за стражниками закрылась дверь, а патрульный, лениво бродивший туда-сюда, ушёл достаточно далеко вправо по коридору, жирный сосед по камере обратился к юноше, не поворачивая головы.

— Значит, это ты — тот, кто ранил кагана? А, карабаш(1)? — хрипло добавил он после первого вопроса.

— Я не раб! — вспыхнул юноша. — И я сделал это не намеренно!

— Не намеренно? Он же твой враг и издевался над тобой, нет?

— Я бы не назвал его врагом… — бастард уронил голову на руки и протёр заспанные глаза.

— Он не твой враг, карабаш?

— Нет, я просто увлёкся танцем… И во дворце со мной обращались достаточно хорошо…

— Знаешь, когда преступник врёт государству, то его казнят, карабаш… — жирдяй поднялся, зевнул и сел в тёмном углу своей камеры. Юноша никак не мог разглядеть его лицо. — А если сокамерник врёт сокамернику…. Лучше тебе не знать, что тогда произойдёт.

— Я не вру!

— Тихо, стражники идут! — сказал сокамерник бастарда.

Через несколько секунд четверо охранников повели мимо них огромного человека с пышной чёрной бородой, густыми бровями и такими же длинными усами. Он был крепко связан верёвками, и один из стражников периодически тыкал его деревянным копьём под бок, когда тот упирался. Человек был настолько высок, что стражники едва доставали ему до плеча, а его голова почти упиралась в низкий потолок тюрьмы.

— Барчаныз каргыш болсун! Мен сизлерни адыра корур мен! — прорычал гигант на киргизском, упираясь. Его верёвки тяжко скрипели, пытаясь его сдержать.

— А ну иди вперёд, проклятый шыр(2)! — сказал один из охранников и сильно тыкнул его в спину копьём. — Давай, поторапливайся!

— Тенгириниз тас болгай! — словно лев прорычал в ответ киргиз, но затем замолчал, и только его огромные ноздри раздувались от злости, пока он не скрылся из виду.

— Что он сказал, карабаш? — спросил юношу жирдяй. — Ты понимаешь?

— Он… Он их всех страшно проклял… И сказал, что всех их ненавидит… Кто это?

— Ха! Это Тепек по прозвищу «Сол» или «Левша». Злющий киргиз, карабаш, как и ты. Пытался украсть коня своего господина, чтобы сбежать. Но коняга была слабая и не выдержала его веса, так что далеко он не ушёл. Теперь он тут надолго.

— Страшный человек… Не хотелось бы мне перейти ему дорогу…

— А тебя самого-то как зовут?

Юноша горько усмехнулся и ответил:

— Если уж на то пошло, зови меня «Карабаш».

Его собеседник рассмеялся в ответ, а затем пришёл стражник и увёл его куда-то. Больше юноша его никогда не видел.

В это же время Кюлюг-Бильге решил устроить встречу старых друзей в формате «мэшрэп», традиционного собрания уйгурских мужчин, на котором обычно присутствовало около тридцати человек, что называлось «оттуз огул» или «тридцать молодцов». Причём, обычно это была не просто встреча друзей или односельчан, а настоящее общественное собрание, глава которого назывался «жигит-беши», который имел право назначать «музыканта», «повара», «танцора», а также судью «кази», который имел право наказать нарушителя порядка на собрании. Мэшрэп выполнял воспитательную функцию, позволял выявлять наиболее талантливых людей, а также решал важные вопросы общины. Это была настолько важная традиция, что невежественного человека уйгуры называли «мэшрэп кормигэн» или «не видевший мэшрэпа».

У женщин был свой мэшрэп и он проводился отдельно.

На встречу пришло немного людей, в основном друзья детства Кюлюга-Бильге, одним из которых был астабадх Джуз из Орхона. Вторым был его друг из деревни бабушки по материнской линии по имени Себук-Тегин, грозного вида мужчина с бугрящимися мышцами, который служил одним из четырёх спахбедов, генералов уйгурского государства. Третьим пришёл Шадияр из Селенги, дарик-пат, или казначей государства, которого каган пригласил для обсуждения финансовых вопросов. Был там также и тенгрианский эльтебер по имени Эркин из Джуяна, владевший обширными областями на юге государства уйгуров. В детстве они с каганом часто охотились вместе или ходили на рыбалку с другими ребятами.

Пятым пришёл спахбед Ли Ицзе, китаец-перебежчик, как и Паньгуань, который изрядно разбогател на подарках императорских чиновников после похода в Китай (куда уйгуры так и не дошли). Сам Паньгуань не смог прийти из-за мучившего его жуткого похмелья.

Был накрыт богатый стол, куда тайно принесли мясо, рыбу и вино, а рядом возвышалась небольшая сцена, где несколько девушек-музыкантов в сопровождении певца горлового пения играли и пели народные песни.

Последней была песня про какого-то юношу по имени Айдын, по которому страдала условная девушка в песне.

— Что за бабская песня! — повернулся к актрисам каган. — Сыграйте что-нибудь этакое, про родину, про наш народ.

Девушки смутились, переглянулись, а затем начали петь мерную песню про красоты Алтая с ритмичным перечислением тенгрианских богов и духов их певцом.

— Вот! Другое дело! Хе-хе-хе! — довольно похлопал в ладоши Кюлюг-Бильге, а потом повернулся к своим собеседникам. — Ну что, как распределим роли?

— Ну, конечно ты будешь жигит-беши! — громыхнул Себук-Тегин, а затем опрокинул в себя целый кубок вина.

— Тогда — ты будешь кази, — усмехнулся каган.

— Я в прошлый раз был кази! Пусть теперь Джуз будет кази. Э-эх! Красивая песенка! Голосок певицы просто чудо! — спахбед вытер губы рукавом и принялся за огромный кусок свинины.

— Я не против, — пожал плечами канцлер. — Выгоню тебя если будешь много пить.

— Ха! Ну попробуй! — Себук-Тегин показал ему свой пудовый кулак.

— Вы так хорошо кушаете, уважаемый спахбед, — заметил седовласый казначей. — Быть посему вам поваром.

— Боюсь представить, что может наготовить этот шыр, — хохотнул Кюлюг-Бильге, отправляя в рот горсть винограда.

— А что за запах такой? — подал голос Эркин из Джуяна. — Себук-Тегин, ты опять спал на соломе в конюшнях у казармы?

— Да не, это мой обычный запах! Ты что, забыл? Ха-ха-ха! — генерал выпил ещё один кубок вина залпом и уже совсем раскраснелся.

— Да, совсем меня память подводит, — усмехнулся эльтебер.

— А я кому быть певцом? — спросил Шадияр из Селенги, держа в руках большую бухгалтерскую книгу с золотой обложкой.

— Может быть, тебе? Ха-ха-ха! — каган выпил кубок с вином, похлопав по плечу казначея.

— Боюсь, я не наделён такими талантами… — с ироничной печалью парировал дарик-пат, а затем отложил книгу и наколол на вилку кусочек варёной рыбы.

— А что насчёт тебя, Эркин? — спросил Кюлюг-Бильге эльтебера. — Я слышал, что твой сын настоящий поэт.

— Я могу разве что прочитать какие-нибудь его стихи, которые мне понравились, — ответил тенгрианин.

— Дерзай!

Эльтебер поднялся на ноги и затем попросил места на сцене у музыкантов. Те на время перестали играть и с интересом на него уставились.

— Так… — Эркин прокашлялся, а затем начал:

Метель-метель кружится, и воет зверь ночной,

Белый волк по снегу мчится к юрточке одной,

И там лежит девица, чёрная коса.

Но сегодня ей не спится: она не хочет быть одна.

Полна шкатулочка брильянтов на бархате черном,

Лежит девушка, мечтает только лишь о Нём,

А волк быстрее мчится, шаг ускоряя враз:

Увидит вскорь девица взгляд бирюзовых глаз!

Пусти меня на тёплое место,

О, Волчья Невеста!

Ах, дай мне погреться на жаркой груди!

Из одного теста

Мы, о Волчья Невеста!

Скорей в человека ты меня обрати!

Лежит девушка, вздыхает, тоскует по любви,

Ведь молодое сердце пожарче, чем угли,

Но в холодной той пустыне и след людей пропал,

И нет в ней человека, чтоб жар Её унял.

Вот девица забылась беспокойным сном,

Всколыхнул внезапно ветер её одинокий дом,

И среди неспешного потреска костра

Вдруг за пологом голос услышала она:

"Пусти меня на тёплое место,

О, Волчья Невеста!

Ах, дай мне погреться на жаркой груди!

Из одного теста

Мы, о Волчья Невеста!

Скорей в человека ты меня обрати!"

Она глаза открыла, увидев тут же тень,

Что стояла у порога в ужасную метель.

Но завыванья ветра не могли всё ж перекрыть

Сердечную ту просьбу, что волк изволил повторить.

И думая, что это только просто сон,

Полог свой открывает дочь ледяных озёр.

И волку уж хотела бросить она кость,

Но вместо него в юрту вошёл незваный гость.

Пусти меня на тёплое место,

О, Волчья Невеста!

Ах, дай мне погреться на жаркой груди!

Из одного теста

Мы, о Волчья Невеста!

Скорей ты в объятья меня заключи!

Известны всем легенды о божественных волках,

Что к девушкам приходят в их томных жарких снах,

И дух севера оставил своей невесте в эту ночь

Две пары синих глазок: волчий сын и волчья дочь.

Пусти меня на тёплое место,

О, Волчья Невеста!

Ах, дай мне погреться на жаркой груди!

Из одного теста

Мы, о Волчья Невеста!

Скорей в человека ты меня обрати!

Из одного теста

Мы, о Волчья Невеста!

Скорей ты в объятья меня заключи!

— Вот это да! — зарукоплескали гости и музыканты. — Настоящая песня получилась!

Эркин поклонился и сошёл со сцены, вернувшись ко столу.

— Дайте мне вина, что-то в горле пересохло, — сказал эльтебер, и стоявший рядом слуга налил ему вина из кувшина.

Каган, тем временем, обратился к молчаливому китайцу напротив себя:

— Что-то ты сегодня молчалив, Ли Ицзе. Впрочем, как и всегда.

— Не знаю, что сказать, — признался спахбед. — Я впервые на таком мероприятии. Ваше приглашение было для меня неожиданностью.

— Есть у тебя какие-то новости?

— Я слышал, что карлуки интересуются принятием ислама, чтобы защититься от возможного нападения Халифата, — сказал генерал, пережёвывая кусочек рыбы. — Они думают, что нам нет до них дела, раз мы отказали им в военной защите.

— Их дань становится всё меньше, — подытожил Шадияр.

— Мы не можем сейчас распылять силы на такие дальние территории, — признался каган. — Но если они начнут нападать на наши караваны или чинить им препятствия, то с ответом я не задержусь!

— Я тоже хочу вставить своё слово, — сказал астабадх Джуз. — Монголы заворачивают наших миссионеров на границе своих пастбищ. Один из их вождей сказал мне, что им наша вера неинтересна.

— Хм-м... Возможно, стоит пригласить кого-нибудь из них в наши имамкары, чтобы показать богослужения и песнопения. Может быть, кто-то вдохновится, — задумчиво промолвил Кюлюг-Бильге, почёсывая свою бородку. — Мне не хочется вступать с кем-либо в конфликты сейчас. Мани говорил: не убий, и я не убиваю. Мани говорил: не кради, и я не граблю. Что я делаю не так?

— Среди тенгриан это воспринимается как слабость, — вскользь заметил Эркин. — Я честно признаюсь в том, что Мани мне чем-то импонирует, но я вырос как сын Тенгри и умереть я хочу тоже как сын Тенгри, вознесясь на небеса с белым конём и своими наложницами.

Вдруг внезапно раздался истошный крик на персидском:

— Ин дар чи гузарад?!

Обернувшись на звук, собравшиеся увидели Первосвященника Мар Аббу, потрясающего своим посохом в дверях.

— Что здесь творится?! — закричал манихей, а затем подскочил к столу и опрокинул блюда. — Мясо, рыба, языческие песни! О, Мани, мне плохо… — Мар Абба зашатался, проведя рукой по лицу.

— Но мы же только Слушатели, нам можно это есть… — тихо возразил Джуз из Орхона.

— Вот именно! — громыхнул Себук-Тегин, его мышцы под рубахой угрожающе напряглись.

— Дело не в том, можно вам это есть или нет, — зло проскрипел манихей. — А в том, что если кто-то узнает, что их правители сами нарушают уставы принятой веры, то всё наше дело многолетней давности просто рассыпится в прах, а язычники вновь поднимут голову по всей степи, задаваясь вопросом зачем и для чего им подчиняться нашему великому кагану, — последние слова Мар Абба произнёс с плохо скрываемой злой иронией.

— Кюлюг, скажи ему что-нибудь! — подскочил к кагану Себук-Тегин.

Каган не нашёлся, что ответить, кроме маловразумительных оправданий. В душе он понимал, что священник прав, но ему так хотелось вновь провести время со своими друзьями и соратниками так же, как и много лет назад.

— Язычники! — зло воскликнул в конце концов Первосвященник и быстро вышел в коридор, хлопнув дверью.

1. Карабаш — раб (уйгурск.)

2. Шыр — огромный тигр, реликтовый степной лев или барс из тюркских эпосов.