Изгнание (джен)

— И вот ты, наконец, с нами, так? Привезли тебя две смены назад, уже сразу в камеру.

— Верно. Меня тоже перевязали, но рана всё равно болит. Я даже не вижу, что там.

— Уверяю тебя, всё там нормально. Твоих товарищей уже отпустили домой, в 411-й. В бою вы потеряли только одного ликвидатора, остальным повезло. Да и операция была проведена чисто.

— Хоть и не нами?

— Да. Хоть и не вами. Ты здорово отвлёк всю эту вредительскую сволочь, затем наша спецгруппа подобралась с тыла и всех задержала. Гадов будут допрашивать, но мы ведь с тобой и так всё понимаем.

— Выходит, это они портили в секторе системы охраны? Выходит, это они подставляли целые блоки под Самосбор? Выходит, пытались нажиться таким образом и выйти сухими из воды?

— Да, Яков, да и да. Мы давно уже напали на след этой группировки, да не вживую никак не могли встретиться. Блок 411 — это целиком наша операция... не считая Самосбора, конечно. Мы не хотели, чтобы такое произошло, но и не воспользоваться рецидивом не могли — подготовились, вызвали тебя, выгадали время. Окружили их. Теперь вся верхушка банды у нас в руках, они уже сдают свои укрытия и подельников. Допросы довершат начатое и скоро наш сектор будет отмщён, Яков. Ты сильно в этом помог.

— Что со мной будет?

— Мы ждём решения Партии. Она уже в курсе ситуации и скоро отдаст свои приказы...

* * *

Следователь выключает массивное записывающее устройство, лениво перекатывает во рту тлеющую сигарету.

— Вы двое, выйдите наружу. Мне нужно допросить его как следует.

— Есть! — конвойные выскакивают наружу, гермодверь за ними гладко встаёт в пазы и защёлкивается.

Следователь молчит не меньше минуты, и молчит он тяжело. Кажется, что он морально готовится к делу, которое очень не хочет начинать. Или заканчивать?

Яков видит всё это едва ли: зрение ещё не вернулось полностью, и мир кажется большим кровавым пятном, где движутся силуэты и мигают огни. Голоса-Без-Слов иногда дают ему подсказку, но жить в таком состоянии всё равно нелегко.

— Яков, скажи, ты веришь в справедливость?

— Не знаю. Всю жизнь я видел лишь поступки и их следствие, и это вполне исчерпывает описание мира. Справедливость есть, но она нас почти не касается. Обходит стороной или живёт на самых верхних уровнях Гигахруща.

— Да ладно тебе, — следователь усмехается, — не всё так плохо. Не везде. Яков, слушай, я хотел бы рассказать тебе сейчас всю правду.

— Поэтому Вы и прогнали конвойных?

— Именно. У нас существуют процедуры допроса, которые никому не нравятся и которые уж точно не стоит записывать на плёнку — зато они эффективны. Я ими тоже владею, к слову, и скоро применю к буграм тех мародёров. Они расколются и всё мне расскажут.

— Но со мной Вы так не будете поступать?

— Нет, Яков. Ты ничем не заслужил этого зла, но имеешь право знать правду. Итак, операция была нашим проектом, тут всё уже понятно. Ты оказался там именно потому, что мог отключить Самосбор и открыть доступ группе захвата. Вместе с тем, Партия... рассчитывала захватить и тебя тоже. Всё это произошло в тайне, официально ты сейчас безвестно пропал... или умер — если кто станет искать концы и узнает о перестрелке. Партия всё продумала в мелочах и поручила мне тобой заняться. Знаешь почему?

Яков молчит и дважды бессильно мотает головой.

— Ты им мешаешь. С самого начала мешал — ещё с 422-го, но там они самодеятельность руководства всё испортила. Дальше тебя завербовал 456-й блок в лице нашего дорогого Игоря Никитича Лазарева. Ты не просто спас жителей блока, ты не просто уберёг его самого от ареста и расследования — ты стал его счастливым билетом, Яков. С твоей помощью этот человек убрал всех своих конкурентов, пришёл к власти и начал пользоваться ей. Да, он содержал свой блок в порядке и безопасности, но какой ценой? Ты правда думал, что твои вылазки были бескорыстной помощью другим блокам? О, нет. Ты был агентом Лазарева, давал ему огромный ресурс и возможность брать гонорар за твои подвиги. Не знал, правда?

— Не знал.

— Мимо тебя шли огромные богатства. Пока ты бился с Самосбором по колено в слизи, в 456-й блок шли эшелоны с концентратом, с оружием и техникой, с одеждой и припасами. Они росли за счёт тебя, а ты и не знал. Как ты понимаешь, Лазарева мы тоже выслеживали давно — и тут снова ты помог ему оступиться и упасть. Кара настигнет его через две-три смены. А теперь ты, Яков. С помощью тебя Партия сумела уничтожить бандитов, вывести на чистую воду коррупцию в нескольких блоках и даже спасти многих простых людей от верной гибели. Как тебя следует называть?

— Я не знаю. Вы можете чуть приглушить свет?

Следователь удивлённо замирает от такой просьбы, но кивает и отворачивает лампу в сторону:

— Твоё зрение должно вернуться, так говорят врачи. Тебе нужно время, которого почти нет.

— Что Вы имеете в виду?

— Партия хочет завершить блестящий проект под названием "Подвиги Якова Назарова" — и убрать тебя из игры. Есть только один способ это сделать, и ты знаешь, какой.

— Меня казнят? За что?

— Просто за то, что в лице народа ты оказался сильнее их. Понимаешь суть? Партия далеко и высоко — а ты рядом с людьми. Партия — это просто слово, а ты — реальный человек. Партия списывает людей, попавших в беду — а ты их спасаешь. Твоё влияние стало непростительно мощным. Нам было приказано извлечь из тебя всю пользу и ликвидировать самого... да и узнал ты слишком много. А Партия должна остаться гарантом безопасности и порядка, ведь иначе вся иерархия рухнет, наступит хаос... Ну хватит громких слов — теперь только самое важное.

Следователь шумно втягивает дым, готовясь к откровению.

— Я сам организовал ситуацию таким образом, чтобы твоё дело оказалось у меня. Я сам вызвался следить за тобой и искать возможность тебя схватить. Знаешь, почему? Потому что хотел сделать это безопасно. Потому что другие мои коллеги совершенно точно стали бы выполнять приказ до конца.

— Вы хотите сказать...

— Справедливость, Яков. Я хочу верить, что это не пустой звук. В 434-м блоке я оставил свою дочь, когда строил карьеру. Жена моя попала под Самосбор много циклов назад, осталась лишь дочь. Пожалуй, это единственное, что для меня сейчас ценно. Веришь или нет, но с моей работой многие вещи попадают под пересмотр. Жизнь видится не такой, как раньше... а дочь я люблю по-прежнему. И вот я узнаю, что в её блоке Долгий Самосбор, из-за которого погибло сорок процентов населения, а фабрики и фермы перестали работать. Я начинаю звонить и искать, я боюсь узнать правду, но ищу способ связаться с ними... Понимаешь, к чему я клоню?

— Я спас ей жизнь.

— Да, Яков. Сам факт этого оказался важнее всего, чем я жил на службе и во что верил. Когда я узнал о тебе, то принял решение, которое Партии не понравится.

— Разве здесь нет "жучков"?

— Нет. Это кабинет старшего следователя сектора, Яков. Здесь безопаснее, чем где-либо в Хруще. Поэтому я и принялся за это дело, ни секунды не намереваясь тебя убивать. Мне кажется справедливым хотя бы дать тебе шанс после всего, что ты сделал. Честно говоря, меня уже не страшит Партия и её методы, но ты должен выжить вопреки им, и этот план я реализую сполна. Пусть даже он станет последним.

Яков не показывает никаких эмоций. За последние полчаса он узнал столько всего, что просто не в состоянии дать этому нормальную оценку.

— Если это так, то спасибо Вам. Но если это лишь попытка снова подставить меня перед лицом народа? Снова сделать зеком-беглецом?

Следователь вздыхает с такой тяжестью, с какой стены целого блока Гигахруща давят на нижние блоки.

— Ты в полном праве так считать. После всего, что с тобой сделали, ты не можешь верить никому, даже мне. Скажу лишь, что расстрельная команда прибудет завтра, а я смогу оттянуть следствие ещё на пару смен максимум. Если в это время придёт Самосбор, ты сможешь бежать. Да, кстати — ключ от камеры вшит в твой воротник. Он не металлический, поэтому у тебя будет лишь одна попытка, прежде чем он погнётся... зато его не найдут. И ещё одно — когда прозвучит сирена, у тебя будет пара минут на то, чтобы скрыться. Тебе нельзя будет отключить Самосбор, ведь тогда они узнают о побеге. Ты окажешься в большой опасности, но у тебя будет шанс уйти живым. Кроме того, я укажу тебе путь за пределы блока и покажу, где переждать беду — когда смогу организовать всё это. Тебе останется просто ждать сирены и уходить из изолятора, как только охрана покинет пост.

— Звучит заманчиво — как если бы Вы хотели выполнить приказ, не замарав рук, и заманить меня в ловушку.

— Да, очень похоже. И я не знаю, Яков, как мне убедить тебя, что это правда. Речь сейчас о доверии, ведь ты получаешь шанс спастись.

— И вечно жить в тоннелях, как призрак? Прятаться от людей и воровать еду?

— Прости меня, Яков. Иного я пока предложить не могу. Но и казнить тебя не буду! Если мы будем упираться лбами, твоё дело передадут другому следователю, и тогда...

— Ключ в воротнике, план на бумаге, за две минуты до Самосбора. Я всё понял.

— Да, я включу сирены раньше. Выиграем время. Ты правда решил довериться мне, Яков?

— Нет. Я решил покинуть это место любым способом, а потом уже бороться за себя на свободе. И да, если Вы меня обманули — ведь я вернусь. Не за Вами вернусь, понимаете?

— Понимаю, Яков. Именно поэтому я честен с тобой...

Следователь не обманул. Удивительно, но Яков под звуки сирены так и не пересёкся ни с кем в коридорах, ни встретил запертых дверей в тупиках и вполне успешно выбрался из блока под самый Самосбор. Захлопнув тяжёлую дверь укрытия на самой границе, он бессильно осел на кушетку, слушая, как за стеной распад перемалывает пространство и меняет реальность. Не поймав момента, Яков крепко заснул, чтобы проснуться совсем в другом мире.