Эйлин (джен)

Жизнь понемногу налаживалась, входя в спокойную, размеренную колею, какой у Эйлин Принц не было, кажется, никогда. Всю следующую неделю женщина занималась бумажными делами, и, надо сказать, бюрократия — что в магическом мире, что в маггловском, в её прежней жизни — оставалась везде одинаково неповоротливой.

Первым делом она забрала из Министерства аттестат сына об окончании пятого курса, а несколькими днями позже совиной почтой пришли и результаты СОВ. Распечатывая официальный конверт с гербовой печатью школы, Алёна Сергеевна волновалась куда сильнее, чем сам Северус, и, как выяснилось, напрасно. Несмотря на весь тот ад, что мальчик пережил за минувший год, оценки оказались блестящими: почти по всем предметам стояло гордое «превосходно». Выбивалась из общей картины одна лишь трансфигурация — балл по ней был заметно ниже того, на что Северус, с его-то способностями, мог рассчитывать. Эйлин задумчиво постучала пальцем по пергаменту и мысленно сделала себе пометку: при случае непременно разобраться, отчего профессор МакГонагалл так невзлюбила её сына. Случай рано или поздно представится.

Куда больше хлопот, чем ожидалось, доставила, как ни странно, простая формальность — смена фамилии. Себе Эйлин вернула девичью фамилию ещё весной, в один день и без малейших проволочек. А вот когда дело дошло до сына, всё застопорилось.

Чиновник в отделе магических актов гражданского состояния — толстенький, лысеющий волшебник с маленькими цепкими глазками и влажными ладонями, какие бывают у людей, упивающихся даже самой ничтожной властью над посетителем, — повёл себя на редкость неприятно. Сложив пухлые пальцы домиком, он с явным удовольствием объявил, что для смены фамилии несовершеннолетнего одного материнского заявления недостаточно. Требуется заключение ритуалиста, подтверждающее кровную принадлежность мальчика к роду Принц. И смотрел при этом на Эйлин с таким мелким злобным торжеством, наслаждаясь её предполагаемым затруднением. Что ведьма, обыкновенно сдержанная, не удержалась и, выходя из кабинета, тихо обронила вслед короткое родовое проклятие из тех, что не оставляют следов, но изрядно портят жизнь.

Заключение ритуалиста она получила в тот же вечер, благо принадлежность Северуса к роду была неоспорима, а нужный специалист нашёлся через рекомендацию мистера Шайверетча. И когда на следующее утро Эйлин вернулась в тот же кабинет и с самым невинным видом положила перед чиновником свиток с гербовой печатью ритуалиста, на её губах играла такая безмятежно-гадкая улыбка, что толстяк заметно побледнел и, судя по торопливости, с какой он зашлёпал печатями по документам, искренне пожалел о вчерашней своей выходке.

Впрочем, всё это были сущие пустяки, мелкая бытовая возня, не стоившая внимания, особенно на фоне главного, того, что согревало Алёне Сергеевне душу день ото дня всё сильнее. Северус оживал.

Это происходило медленно, как оттаивает земля после долгой зимы, но не заметить этого было невозможно. Угрюмый, настороженный, ощетинившийся мальчик, которого она забрала из министерского обезьянника, постепенно уступал место пытливому, увлечённому, по-настоящему талантливому юноше. С неожиданным для матери энтузиазмом он взялся помогать ей с зельями для аптеки. Вставали они теперь рано и сразу после завтрака уходили в дальний конец сада, в импровизированную летнюю лабораторию, укрытую от любопытных глаз высокой живой изгородью, туда, где под навесом разместились переносные котлы, складные столы и полки со склянками. Там, среди жужжания пчёл и запаха нагретых солнцем трав, они вдвоём варили целыми партиями всё, что значилось в очередной заявке мистера Шайверетча.

И за этой совместной работой Алёна Сергеевна с тихой радостью наблюдала, как сын раскрывается. Над котлом Северус совершенно преображался. Исчезала угловатая подростковая зажатость, движения становились точными и уверенными, в чёрных глазах загорался живой огонёк. А сухие, отрывистые ответы сменялись долгими увлечёнными рассуждениями о свойствах ингредиентов и тонкостях температурных режимов. Было ясно как день, что специальность он выбрал не случайно и не наугад: зельеварение было его подлинной страстью, его стихией. Сын и сам вскоре объявил матери, какое направление хотел бы изучать дальше, и Эйлин, выслушав его доводы, согласилась без колебаний.

Как только результаты выпускных экзаменов оказались у них на руках, Принцы, не мешкая, отправили заявку на поступление в Туринскую академию зельеварения. Ответ пришёл на третий день томительного ожидания: секретарь приёмной комиссии сухо, но любезно извещал о дате и времени вступительных испытаний.

С этого дня к ежедневной варке зелий для аптеки прибавилась подготовка к экзаменам, и теперь дни их были расписаны до отказа. Эйлин гоняла сына по теории, разбирала с ним сложные рецептуры, устраивала ему маленькие проверочные испытания и с каждым днём всё больше убеждалась, что всё непременно сложится, что осенью они будут обживаться в тёплом, залитом солнцем Турине, далеко от британской сырости и британских бед.

Дело это было для неё, по сути, привычным и хорошо знакомым — готовить ребёнка к поступлению. В прежней жизни Алёна Сергеевна проделывала это уже дважды, с двумя собственными детьми. И теперь, занимаясь тем же самым в третий раз, ловила себя на странном чувстве ностальгии: будто и не было никаких двух жизней, будто это всё та же бесконечная материнская забота, просто продолжающаяся в новых, диковинных декорациях.

В Италию мать и сын отправились к середине июля, когда в академии начиналась пора вступительных испытаний. Поначалу Эйлин приценилась в Министерстве магии к международным порталам, но, повертев в голове и так и эдак, отказалась от этой затеи: трансконтинентальный портал выматывал не хуже хорошей трёпки, выворачивал нутро наизнанку, а являться на экзамены позеленевшими и едва стоящими на ногах ей не хотелось. И к тому же слишком высокие цены. Поразмыслив, женщина выбрала путь старый, неторопливый и куда более приятный — добираться до места обычным, маггловским способом.

Решено было переправиться через Ла-Манш на пароме, а оттуда до Турина идёт удобный комфортабельный поезд. Дорога обещала двойную пользу: и попрактиковаться с сыном во французском, и поглядеть на Францию хотя бы из окна вагона. Была, впрочем, и причина куда более личная, в которой Алёна Сергеевна не сразу призналась даже себе. В прежней своей жизни, за все её шестьдесят с лишним лет, она так и не увидела Эйфелеву башню — всё откладывала, всё было некогда: то работа, то дети, то внуки. А в этой жизни никто не мешал ей задержаться на денёк в Париже и наконец исполнить старую несбывшуюся мечту.

В назначенный день, собрав вещи и уменьшив до размера спичечного коробка тяжёлый багаж, мать и сын поднялись на борт парома и отчалили от берегов туманного Альбиона.

По Парижу они гуляли всего полдня — больше, как ни странно, и не понадобилось. Прошлись по знаменитым широким бульварам, обсаженным платанами, поднялись на Эйфелеву башню, откуда весь город лежал перед ними как на ладони — серо-голубой, подёрнутый лёгкой июльской дымкой, прошитый серебряной лентой Сены. Надолго задержались в парижском магическом квартале, спрятанном где-то в переплетении старых улочек Маре, разглядывали витрины, пробовали диковинные сладости. А потом оба, не сговариваясь, вдруг поняли одну простую вещь: делать им в этом красивом, шумном, чужом городе, по сути, больше нечего. Мечта была исполнена, галочка поставлена, и Париж, при всём своём блеске, не отозвался в душе ничем, кроме лёгкой приятной усталости. Тем же вечером Эйлин с сыном сели в поезд и наутро были в Турине.

Вот Турин — другое дело.

Город встретил их свежим, прохладным горным воздухом, в котором отчётливо угадывалось дыхание недалёких Альп, и густым, сладким ароматом роз, разлитым по утренним улицам. Сразу за черепичными крышами, подпирая бледно-голубое небо, вставали снежные вершины, а сам город, строгий и изящный, расчерченный прямыми проспектами и украшенный аркадами вдоль тротуаров, дышал спокойным благородством старой европейской столицы. Турин понравился Эйлин неизмеримо больше суетливого Парижа, и не только красотой. Здесь была куда более обширная и живая магическая часть, незаметно вплетённая в обычный город и доступная сразу из нескольких людных точек — стоило знать нужную арку, нужный поворот, нужную неприметную дверь.

Принцы с удовольствием сняли номер в небольшой магической гостинице и, как выяснилось, попали в самую точку. Почти все её постояльцы оказались такими же, как они: будущие абитуриенты Академии алхимии и зельеварения да сопровождавшие их родственники. Так что за завтраком приветливая дама из соседнего номера, мать другого поступающего, охотно подсказала Алёне Сергеевне, куда идти и где подавать документы. Нужное место нашлось без всякого труда, и уже к обеду все бумаги были оформлены.

Северус заметно дрожал перед предстоящими экзаменами — то и дело умолкал на полуслове, теребил рукав, проверял и перепроверял записи. Эйлин же оставалась спокойна, как удав на солнцепёке. Она прекрасно знала истинный уровень подготовки своего мальчика и хорошо помнила требования академии, в которой когда-то училась сама, а потому ни секунды не сомневалась, что Северус справится.

Чтобы отвлечь сына от изматывающего волнения, она, сверяясь с памятью прежней Эйлин, повела его смотреть Турин — и смотреть, надо сказать, было на что. Они бродили по тенистым паркам и просторным площадям, заглядывали в музеи, постояли у здания старинной филармонии и величественной академии художеств. И что особенно поразило Алёну Сергеевну: вся эта красота принадлежала маггловской части города, но магический и обычный Турин здесь были переплетены так тесно и органично, что граница между ними попросту стиралась. Волшебная лавка соседствовала с обычной кофейней, а из дверей старинного палаццо в равной мере могли выйти и профессор-зельевар, и ничего не подозревающий турист с фотоаппаратом. После чопорной, разгороженной надвое Британии это смешение двух миров казалось Эйлин чудом.

Ещё в Англии, незадолго до отъезда, Алёна Сергеевна спланировала одну небольшую, но весьма изящную акцию возмездия. Нет, злопамятной фурией она себя вовсе не считала, но и спускать безнаказанно издевательства над собственным ребёнком не собиралась ни при каких обстоятельствах. Кое-кто должен был ответить за те годы, что Северус провёл словно в осаде, и Алёна Сергеевна твёрдо вознамерилась этот счёт предъявить.

И вот теперь, посреди неспешной прогулки по Турину, к ней спустился, мягко хлопая крыльями, крупный почтовый ворон с конвертом на лапке, благо случилось это на магической улочке, а не на людной маггловской площади, где подобное зрелище наделало бы переполоху.

— Это что, мама? — удивился Северус, глядя на птицу удивленным взглядом. — Кто может писать тебе здесь?

— Это из Англии, дорогой, — улыбнулась Эйлин, отвязывая конверт от вороньей лапки. — Давай-ка свернём вон в ту очаровательную кофейню и спокойно всё прочитаем за чашкой чего-нибудь холодного.

Кофейня и впрямь оказалась прелестной — маленькая, увитая плющом, с круглыми мраморными столиками и плетёными креслами под полосатым навесом. Едва устроившись за столиком в прохладной тени, женщина развернула свежий номер «Ежедневного пророка». С первой полосы крупными буквами кричал заголовок: «Скандал в Министерстве». Ниже следовал подробный, со вкусом написанный отчёт о том, как рядовой, казалось бы, визит заместителя директора Хогвартса профессора Минервы Макгонагалл в Отдел образования обернулся безобразной публичной сценой, свидетелями которой стали десятки чиновников.

— Мама, — Северус оторвался от газеты и посмотрел на неё с плохо скрываемым восхищением, — это ведь твоих рук дело?

— Да что ты, сынок, — Эйлин изобразила оскорблённую невинность так старательно и так фальшиво, что не поверил бы и младенец. — Помилуй, мы с тобой в это самое время мирно ехали в поезде в Турин. У нас, если что, есть билеты.

Сын уставился на мать долгим взглядом, в котором смешались разом и лёгкий испуг, и зависть, и неприкрытое восхищение. Алёна Сергеевна негромко вздохнула, по-матерински потрепала его по тёмной макушке, как делала, когда он был совсем маленьким, и подозвала официантку, чтобы заказать сыну большую порцию мороженого.

А по правде сказать, скандал и в самом деле был делом её рук — всё от первого до последнего слова в газетной заметке было правдой. Слишком уж сильно Эйлин злилась и на директора Хогвартса, и на декана Гриффиндора, чтобы оставить всё как есть. Но в том-то и заключалась вся соль, что мстить она взялась не по-гриффиндорски — в лоб, размахивая палочкой и выкрикивая обвинения, — а по-слизерински: тонко, чужими руками и так, чтобы комар носа не подточил. Эйлин Принц думала головой, а не теми частями тела, которыми, по её глубокому убеждению, привыкла думать пылкая и прямолинейная львиная молодёжь.

Поэтому ещё в Лондоне она будто бы невзначай несколько раз повидалась со старыми знакомыми из Министерства, в том числе и с той самой курицей Корнелией Вейнрайт, что когда-то искала у неё сочувствия в министерском кафетерии.

Сама по себе Корнелия была почти бесполезна, зато обладала поистине неисчерпаемым запасом сведений обо всём на свете, нужно было лишь уметь слушать и вылавливать в её бесконечном словесном потоке те крупицы, что чего-то стоили. А слушать и применять услышанное Алёна Сергеевна умела: тридцать лет на муниципальной службе научили её извлекать пользу даже из самой пустой болтовни.

Так, за чашкой чая, под нескончаемое щебетание собеседницы, мисс Принц между делом выяснила прелюбопытную вещь: профессор Минерва МакГонагалл, как заместитель директора Хогвартса, обязана ежемесячно являться в Министерство с отчётами. Узнать же, куда именно, как, в котором часу и каким маршрутом, было уже делом техники.

Особенно ценным оказалось одно наблюдение, которое Корнелия обронила вскользь, сетуя на министерскую неустроенность. Дама долго и обстоятельно сокрушалась о том, как каждый новый министр клятвенно обещает подыскать Отделу магического образования помещение поприличнее, а воз и ныне там. Беда же в том, говорила она, что отдел этот расположен прямо на верхней галерее атриума, и стоит лишь приоткрыть его дверь — как всё, что говорится внутри, эхом разносится по всему гулкому залу внизу. А уж оттуда любая сплетня летит по магической Британии со скоростью доброго заклинания. Именно за эту неосторожную обмолвку Алёна Сергеевна и ухватилась.

Дальше последовало очередное чаепитие — на сей раз с Дорой Блишвик — и небольшая просьба, высказанная Эйлин уже совершенно личного характера, в придачу к обещанию презабавнейшего зрелища, какого подруга давно не видывала. Дора, обожавшая всё, что хоть немного скрашивало министерскую скуку, согласилась с восторгом.

Мисс Принц рассчитала всё безупречно, до последней минуты. Заранее был заготовлен самый мощный, самый громкий громовещатель, какой только можно изготовить, — алый, дрожащий от сдерживаемой ярости, готовый разорваться оглушительным криком. И в нужный, тщательно выверенный момент его запустила миссис Блишвик — точно в цель.

Ничего не подозревающая Минерва МакГонагалл как раз выходила из дверей Отдела магического образования на верхнюю галерею, когда багровый конверт настиг её, развернулся в воздухе подобием громадного бумажного рта — и грянул на весь атриум.

Голос Эйлин, усиленный чарами до раскатов грома, обрушился на заместительницу директора с ледяной, отчётливой яростью. Голос этот вопрошал, как смеет почтенная профессор спокойно смотреть в глаза родителям, когда на вверенном школе факультете преспокойно учится оборотень. Как вышло, что нестабильное, опасное существо по имени Ремус Люпин напало на её, Эйлин, единственного сына — и хвала Моргане, лишь оцарапало, а ну как укусило бы? Голос гремел о Джеймсе Поттере и Сириусе Блэке, что разгуливали ночами в обществе тёмной твари, подвергая смертельной опасности всех вокруг, и сыпал такими точными, такими убийственными подробностями, какие Алёна Сергеевна почерпнула из канона и о которых посторонним знать было попросту неоткуда.

Прозвучи всё это в тишине какого-нибудь закрытого кабинета — и не было бы никакого толку: замяли бы, затёрли и спустили на тормозах. Но громовещатель грянул посреди атриума, на глазах и на слуху у доброй сотни чиновников, посетителей и праздных зевак. И не прошло и часа, как сочные подробности скандального послания смаковала, передавая из уст в уста, вся магическая Британия.

Разумеется, Министерство магии не могло не откликнуться на подобный переполох, тем более что история, передаваясь из уст в уста, на каждом новом пересказе обрастала всё более красочными и устрашающими подробностями. Оборотень в стенах школы превращался в молве то в стаю чудовищ, то в кровожадного убийцу, едва не растерзавшего полкласса, и остановить этот снежный ком было уже невозможно.

Итогом стал свежий, нарасхват раскупаемый тираж «Ежедневного пророка», и куда менее приятная для одного почтенного волшебника новость: Альбусу Дамблдору теперь предстояло объясняться перед Визенгамотом по поводу превышения полномочий и сокрытия опасности, грозившей ученикам. Как бывший чиновник, Алёна Сергеевна прекрасно понимала, насколько нетривиальная это задача — замять дело, однажды преданное широкой огласке. Одно дело — тихо уладить вопрос в кулуарах, и совсем другое — оправдываться, когда о скандале судачит вся страна. К тому же, и это было особенно замечательно, пост главы Визенгамота Дамблдор в данный момент ещё не занимал, а значит, и прикрыться собственной властью не мог.

Итальянские газеты, которые Эйлин из любопытства пролистала за завтраком, накануне сообщали о внеочередном заседании Международной конфедерации магов, спешно созываемом где-то в Швейцарии. Дело, похоже, разрасталось и выходило на уровень куда более высокий, чем рассчитывала даже сама устроительница.

Впрочем, все эти большие политические баталии скромную вдову с сыном-абитуриентом не занимали ни в малейшей степени. Своего она добилась: обидчики её мальчика получили по заслугам, причём чужими руками и без единой ниточки, ведущей к ней самой. Она просто отправила вопиллер до отъезда за границу и рассчитывала, что Минерва получит его в Хогвартсе. А то, что он запоздал, так это не мисс Принц вина. Этого объяснения было вполне довольно. Пусть теперь сильные мира сего сами разбираются в заварившейся каше.

А потому Эйлин с Северусом неторопливо доели подтаявшее мороженое, расплатились с приветливой официанткой и под мягким вечерним солнцем, золотившим черепичные крыши и древние аркады Турина, отправились обратно в гостиницу. Завтра начинались вступительные экзамены, и лечь следовало пораньше.