Ветры Кейп-Сюзетт: Наследие пепла (гет)

«Транспортный коридор считается безопасным ровно до тех пор, пока стоимость груза в трюме не превысит стоимость боеприпасов, необходимых для его сожжения».

— Наставление по коммерческой безопасности Khan Logistics, изд. 1968 г.

ПОДГЛАВА № 01: «НОЧНАЯ ВАХТА В КОРИДОРЕ ЗЕЛЕНЫЙ-3»

Низкий, утробный гул четырех кормовых дизелей входил в подошвы войлочных сапог сквозь дощатый настил палубы, поднимался по костям голени и застревал в пояснице тупым, въедливым зудом. На шестнадцати сотнях оборотов триста метров дюралевого остова «Тигра-11» жили собственной тяжелой жизнью: каждый шпангоут отзывался на порыв шквала микроскопическим скрипом заклепок, а стальные тросы продольных расчалок звенели в темноте межбаллонного пространства, как промороженные струны контрабаса.

Капитан Вацлав Бром перенес тяжесть грузного тела на правую лапу. Правое предсердие отозвалось привычной тупой болью — будто под ребрами медленно проворачивали деревянный клин, обернутый в мокрую мешковину. Пятьдесят четыре года. Из них тридцать два — на эшелонах между Дакбургом и колониями Фронтира. Шерсть на брылях давно выцвела до цвета сухого известняка, свалялась под подбородочным ремнем фуражки и пахла вчерашним табаком, псиной и машинным маслом МС-20. Левое ухо, оглушенное двадцать лет назад разрывом паропровода в трюме старого углевоза, не слышало ничего выше четырех килогерц, поэтому левый борт для Брома всегда звучал глухо, словно через слой сырого песка.

Левая лапа капитана тяжело, по-медвежьи плоско лежала на латунном ободе штурвальной колонки в секторе «девять часов». Металл под шерстью был теплым от грелки, но полировка давно сошла, обнажив темные, шероховатые пятна окислов.

В правой лапе остывала толстостенная фарфоровая кружка с отбитой у основания ручкой.

Бром сделал короткий глоток. Горло обожгло горькой, вяжущей жижей пережженного ячменного цикория.

— Скотина интендантская, — глухо выдохнул старик в воротник кителя, не разжимая челюстей. Слюна во рту мгновенно сделалась кислой и вязкой.

В полуметре перед глазами, за тройным кварцевым триплексом носового фонаря рубки, клубилась сплошная, слепая серая масса. Минус восемнадцать. Дождевые струи на высоте сорока пяти сотен метров замерзали еще на подлете к стеклу, превращаясь в плотную чешую белесой наледи. Дворники с пневмоприводом скребли по кварцу с сухим, надсадным визгом, оставляя за собой веера мутных царапин. В зените сквозь слоистую облачность не пробивалось ни единого звездного просвета. Пролив Корморан внизу лежал черной, немой ямой, в которой даже отражения сигнальных огней береговых маяков гасли, не долетая до нижнего киля.

Между внешним и внутренним стеклом фонаря, ровно напротив прицельной метки гирокомпаса, вибрировала сухая мертвая муха. Она попала в воздушную прослойку три дня назад во время погрузки в Кейп-Сюзетт. Ее полупрозрачные крылья дрожали с частотой шестьдесят герц — в такт вращению коленчатого вала третьего мотора.

Бром смотрел на эту муху уже четыре часа. Если чуть сместить голову влево, ее черное высохшее брюшко аккуратно перекрывало светящуюся фосфорную стрелку вариометра.

Слева, в восьмидесяти сантиметрах от капитанского сапога, застыла напряженная спина сержанта Клотца. Молодой доберман вцепился в дубовые рукояти дублирующего штурвала так, что сухожилия на его запястьях натянулись, как гитарные колки. Его короткая лоснящаяся шерсть на загривке стояла торчком; купированные уши дергались назад при каждом щелчке реле за приборной панелью.

Клотц подруливал слишком часто. Нервно, мелко, по-академически, выравнивая трехсоттонную махину на каждом воздушном бугре, словно вел легкий спортивный гидроплан, а не груженый стратегическим сырьем неповоротливый китовый остов.

— Клотц, — позвал Бром. Голос прозвучал хрипло, со свистом в забитых мокротой бронхах.

Доберман вздрогнул, плечи его дернулись вверх, но взгляда от черной пустоты за стеклом он не оторвал.

— Слушаю, господин капитан.

— Держи горизонт по пузырьку, сынок. Земля снизу не прощает крена в три градуса. Перестань дрочить штурвал, дай машине самой найти воздух.

— Тянет вправо, сэр, — отчеканил сержант, и в его голосе прорезалась тонкая, ломкая нота субординационного раздражения.

— Правый руль направления обмерзает. Балансир на хвостовой ферме перегружен на шесть процентов.

Бром медленно повернул голову к правому крылу приборного щитка.

На круглой шкале манометра наддува стрелка третьего двигателя мелко, паралитически вздрагивала. Давление во впускном коллекторе просело на четыре деления ниже красного сектора. Обледенение диффузора. Карбюратор хватал ледяную крупу, смесь беднела, и четырнадцать цилиндров за переборкой начинали задыхаться, выбрасывая в выхлопные патрубки несгоревший бензин вперемешку с сизым маслом.

В пятидесяти сантиметрах под нактоузом компаса темнела овальная латунная пластина, приклепанная четырьмя медными заклепками к дубовой стойке:

«Собрано на верфях Ребекки Каннингем, 1958».

Бром провел ногтем большого пальца по выбитым буквам. Шестьдесят восьмой год. Тогда эта посудина называлась «Северной чайкой», в ее трюмах возили прессованный чай и тюки хлопка из колоний, а переборки пахли кедровой стружкой и свежей нитроэмалью. Потом пришел Шер-Хан. Верфи пошли с молотка за долги перед синдикатом, дерево выдрали с корнем, заменив его рифленым дюралем, а на бортах через трафарет нанесли черных тигров с оскаленными пастями. Теперь вместо чая в килевом отсеке лежали четыре кубических бронеконтейнера, от которых за сто шагов несло сухим ментоловым холодом и могилой.

— Обогрев карбюраторов, — приказал Бром, опуская пустую кружку на край штурманского пюпитра. Фарфор звякнул о латунный бортик.

— Добавь выхлопных газов на левый борт, Клотц. Масло стынет в магистралях.

— Есть добавить обогрев, — доберман потянулся правой лапой к верхнему щитку тумблеров над головой.

Пальцы сержанта в тонкой перчатке из свиной кожи нащупали тяжелый трехпозиционный переключатель заслонки байпаса.

Клотц с силой рванул тумблер вниз.

Глубоко под приборной панелью, в пучке проводов в шеллаковой изоляции, что-то сухо, коротко треснуло. Маленькая круглая контрольная лампа левого генератора с зеленым граненым стеклышком вспыхнула ослепительно-белым, подавилась электрической дугой и мгновенно погасла, оставив внутри цоколя лишь черную спираль сгоревшего вольфрама.

[ERR_NAV_0x14: GYRO_PRECESSION_CRITICAL // MAG_DEVIATION > 18.4 DEG] — Журнал самописца гироплатформы «Anschutz-Standard-4»

Шершавый полумиллиметровый ватман навигационной карты масштаба один к пятистам тысячам пах типографской краской, древесной кислотой и сыростью. Бумага вздулась от восьмидесятипроцентной влажности воздуха, собираясь мелкими пологими волнами под латунной планкой штурманского параллелограмма.

Лейтенант Рекс вдавил подушечку левого указательного пальца в полированную медь линейки, прижимая ее к сорок четвертой параллели. Черный коготь с тихим скрежетом соскользнул по металлической фаске.

Правая лапа держала граненый карандаш «Koh-i-Noor» с маркировкой «2B». Грифель вибрировал в двух миллиметрах над проливом Корморан.

Над наклонным столом с двадцатисантиметровыми штормовыми бортиками висела латунная лампа под коническим зеленым абажуром. Изумрудный конус света выхватывал из полумрака отсека лишь циркуль-измеритель, латунную готовальню и круглый нактоуз репитера гирокомпаса, подвешенного на двойном кардане прямо перед носом штурмана.

Картушка компаса ползла.

Она не должна была двигаться. Тяжелый трехфазный ротор гироскопа «Anschutz» на нижней платформе вращался со скоростью двадцать тысяч оборотов в минуту, удерживая меридиан силой инерции трехкилограммового маховика. Но градусные деления на белом эмалевом диске медленно, с ленивой неотвратимостью часовой стрелки, уходили влево.

Один градус. Полтора градуса за шестьдесят секунд. Против часовой стрелки.

Рекс прищурил желтый зрачок. Тонкая черная шерсть на его купированных ушах встала дыбом, уловив тонкий, ультразвуковой визг: подшипник гироплатформы под полом задыхался, преодолевая невидимое боковое сопротивление.

За тонкой фанерной переборкой слева, в закутке радиорубки, захлебывался приемник «Telefunken». Сухой, шуршащий треск статики в диапазоне шестисот метров внезапно провалился в ровный, циклический вой — четыреста герц, чистая несущая волна без амплитудной модуляции, бившая по барабанным перепонкам с монотонностью работающего отбойного молотка.

Из вентиляционной трубы, выходившей из камбуза прямо над головой, тянуло тяжелым, кислым духом переваренной капусты и пригоревшего сала. Запах оседал на небе, смешиваясь с сухим металлическим привкусом перегретых радиоламп.

— Он уходит, — вытолкнул Рекс сквозь сжатые зубы. Мышцы трапеции на затылке одеревенели, стянув кожу на висках в тугие узлы.

— Девиация восемнадцать градусов. Это не качка.

В двух метрах за спиной скрипнула ступенька трапа. Проем перекрыла грузная, неподвижная туша капитана Брома. От мокрого сукна его шинели несло псиной, холодным туманом и застарелым ячменным цикорием. Бром стоял молча, прислонившись плечом к металлическому косяку, и медленно жевал зубами холодный эбонитовый мундштук потухшей трубки.

— Капитан, Кейп-Радио молчит, — Рекс не обернулся, но угол правого уха дернулся на скрип капитанских сапог. Голос лейтенанта сорвался на высокой, сухой ноте.

— Восемь минут назад приводной маяк на мысе Скал сбросил несущую. В эфире помеха. Сплошная полоса от четырехсот до восьмисот килогерц.

Бром сделал тяжелый шаг вперед, сокращая дистанцию. Пространство штурманской, метр на два, мгновенно сжалось; тяжелый запах старика вытеснил запах бумаги. Капитан оперся волосатой лапой о край стола, заставив латунную готовальню жалобно звякнуть.

— Магнитная буря над проливом, парень, — голос Брома прокатился по отсеку низким, хриплым рокотом, в котором булькала мокрота.

— Сентябрь. Здесь всегда крутит стрелки, когда циклон садится на базальтовые жилы. Работай по звездам или по хронометру, пока мы не влетели в тембрийский сектор.

— Каких звездах?! — Рекс резко вскинул морду, обнажив в свете лампы белые клыки.

— За бортом пятьсот метров видимости! Небо забито слоистой кашей до шести тысяч! Ротор гироскопа не может крутить от базальта, капитан! Это прецессия! Под нами что-то создает наведенное поле, понимаете вы это или нет?!

Пальцы лейтенанта судорожно сжались. Резиновый ластик в металлической обойме выскользнул из мокрых подушечек лапы, ударился о край нактоуза, отскочил на рифленый настил и с тихим шорохом провалился в трехсантиметровую щель дренажного стока под переборкой.

— Черт... — прошипел Рекс.

Он рефлекторно опустился на одно колено, сунув пальцы в холодную жижу под решеткой, но нащупал только скользкий дюралевый желоб и обломок ржавой проволоки.

В углу карты чернели выцветшие штемпели гидрографической службы сорокалетней давности. Рукописные пометки карандашом, сделанные рукой покойного адмирала Отто:

«Банка Корморан. Рифы уходят на восемьсот футов вверх. Эхолоты врут».

Рекс поднялся, тяжело дыша и вытирая испачканную в графите лапу о бедро.

Его взгляд снова упал на параллелограмм. Латунная планка лежала поперек жирной красной линии — границы нейтральных вод.

Он установил острие циркуля в расчетную точку счисления: четыре мили восточнее безопасного створа. Если гирокомпас врал на восемнадцать градусов, то прямо сейчас триста метров корпуса «Тигра-11» неслись со скоростью сто двадцать километров в час прямо в слепую пасть базальтового каньона Черных Скал.

Лейтенант положил грифель карандаша на бумагу, чтобы провести контрольную черту истинного курса.

Рука дрогнула.

Давление пальцев на графитовый стержень превысило предел прочности материала: перекаленный графит «Koh-i-Noor» с сухим, хлестким треском лопнул у самого деревянного среза. Острый черный осколок прочертил рваную царапину через границу сектора и отскочил прямо в стекло репитера компаса.

Шестидесятисантиметровый трап уходил вертикально вниз, в темное брюхо дирижабля, между двумя рядами заклепочных швов килевой фермы. На каждой стальной ступени лежал тонкий, прозрачный налет сухого инея; дерево поручней на сороковом метре глубины сменилось рифленым угловым железом, пропитанным застарелым запахом машинного сала и тяжелого трубочного табака капитана Брома.

Боцман Гросс спустил на настил правый кованый сапог. Подошва скрипнула по примерзшей дюралевой крошке.

В трюме номер два стояла мертвая, гулкая стужа. Минус четыре по Цельсию при девяностопроцентной влажности за бортом превращали воздух под нижними куполами газовых баллонетов в сплошной ледяной ком, пахнущий сырым брезентовым полотном, окисленной медью и странным, химически чистым ментоловым холодком, от которого пересыхало в носоглотке.

Гросс тяжело втянул воздух сквозь расплющенный в драке нос. Левая ноздря засвистела на вдохе — перебитый двадцать лет назад хрящ на морозе всегда закладывало наглухо.

Правая лапа в толстой брезентовой рукавице держала проволочную дужку шахтерского карбидного фонаря. Желтый, чадящий копотью язык ацетиленового пламени за круглым граненым стеклом дрожал, выхватывая из темноты узкий конус света: метр рифленого пола, шпангоут номер восемнадцать с полукруглым облегчающим вырезом и массивные стальные рымы, вваренные прямо в силовой пояс киля.

В центре грузовой площадки, стянутые крест-накрест дюймовыми стальными тросами, застыли четыре кубических монолита.

Полтора на полтора метра каждый. Броневая конструкционная сталь толщиной в полдюйма, выкрашенная темно-серой матовой грунтовкой. На лобовой стенке переднего ящика через жестяной трафарет белой нитроэмалью были выбиты крупные, неровные литеры:

«Собственность Khan Industries. Вскрытие без присутствия уполномоченного комиссара карается бессрочной каторгой на рудниках Узулдустана».

Краска вокруг букв пошла мелкой паутиной трещин, словно металл под ней сжался сильнее, чем допускали таблицы теплового расширения. Поверх трафарета висел стальной канат, опечатанный массивной свинцовой пломбой с рельефным оттиском оскаленной тигриной лапы.

Гросс подошел вплотную.

От ящиков несло холодом. Не зимним сквозняком из пробитой щели обшивки — этот мороз имел плотность и вес. Он исходил от гладкой стали монолитов, как от кусков сухого льда, выталкивая тепло наружу и покрывая головки крепежных болтов мелким, игольчатым серебристым куржаком.

Боцман стянул зубами рукавицу с левой лапы, сунул ее под мышку и прижал голую подушечку большого пальца к ребру контейнера.

Кожу обожгло.

Холод впился в эпидермис так яростно, будто Гросс сунул руку в чан с жидким азотом; чувствительность нервных окончаний отсекло за секунду. Шерсть на загривке под овчинным воротником тулупа встала дыбом — не от страха, от наведенного статического потенциала. Воздух вокруг контейнеров потрескивал. Между головками заклепок на полу проскакивали крошечные, едва заметные глазу фиолетовые искры, издававшие тонкий, комариный зуд.

Гросс сплюнул на настил темно-коричневый комок жевательного табака.

Плевок ударился о рифленый металл в пяти сантиметрах от угла ящика, зашипел и мгновенно, с сухим щелчком, превратился в твердую стеклянистую пуговицу, намертво намерзшую на дюраль.

— Что б вас разорвало с вашим камнем, — прохрипел бульдог в темноту отсека, вытирая губы тыльной стороной ладони. Голос прозвучал глухо, сплющенный многотонной массой брезентовых мешков с гелием над головой.

— От него железо плачет.

Он натянул рукавицу обратно, перехватил фонарь левой лапой и шагнул в узкий зазор между первым и вторым ящиками.

Ширина прохода — семьдесят сантиметров. Подошвы сапог скользили по настилу. Гросс опустился на правое колено, упершись плечом в ледяную броню, и поднял огонь к центральному талрепу.

Тяжелая винтовая стяжка из кованой стали держала четыре ветви троса, уходившие к угловым коушам.

Трос должен был звенеть при ударе кулаком, как натянутый рельс.

Гросс положил ладонь на пряди стального каната.

Трос не вибрировал вместе с кораблем. Он дрожал мелкой, зудящей высокочастотной дрожью — герц под триста, не меньше. Словно глубоко внутри стальных жил сидел крошечный электрический зуммер, перемалывавший проволоку изнутри.

Боцман поднес лампу вплотную к муфте.

В желтом свете карбида блеснул серый заусенец.

Одна из семи прядей двенадцатимиллиметрового каната была перетерта. Тонкие стальные проволоки толщиной в волос не просто лопнули — они оплавились на концах, свернувшись в мелкие оплавленные шарики с побежалостью цвета вороненого крыла. Следом за первой прядью на треть глубины разошлась вторая.

Металл устал за сорок минут полета. Внутреннее поле груза разрушало кристаллическую решетку стали быстрее, чем штормовая болтанка на эшелоне.

— Трос затянут... — забормотал боцман себе под нос, лихорадочно ощупывая пальцами соседнюю растяжку. Голос дрожал от одышки.

— Замок держит... Чертовы интенданты сэкономили на тросах... Поставили сыромятину вместо закалки...

Он попытался повернуть корпус талрепа, чтобы ослабить натяжение и переставить аварийный дублирующий зажим. Латунная муфта не поддалась: резьбу заклинило намертво от микроскопической сварки трением.

Гросс уперся сапогом в палубный рым, навалился на кованый ключ всем весом своих ста десяти килограммов, вдавливая плечо в сталь ящика.

Металл отозвался.

Не скрипом резьбы — коротким, звонким, сухим щелчком лопнувшей высокоуглеродистой струны.

Третья прядь троса с визгом лопнула прямо под муфтой. Разорванные стальные нити мгновенно распустились во все стороны, скрутившись в колючую спираль, и острый конец проволоки распорол брезент рукавицы, чиркнув по коже ладони до горячей соленой крови.

ПОДГЛАВА № 02: «СЛЕПОЙ ГОРИЗОНТ И ТРЕВОГА ЭСКОРТА»

Ледяная крупа секла трехслойный плексиглас фонаря с сухим, дробящим перестуком ружейной дроби. На трехстах восьмидесяти километрах в час четырнадцать цилиндров «Pratt & Whitney» перед педалями не рычали — они выли на одной высокой, сверлящей ноте, вбивая мелкую трехдюймовую дрожь в алюминиевый каркас кресла, в бронеспинку и прямо в кости таза.

Лейтенант Тора повел носом внутри кожаной маски. Запах бензина Б-91, прогретого касторового масла и озона от магнето смешивался с едким, кислым духом собственной взмокшей под меховой курткой шерсти.

Правая лапа в перчатке без пальцев плотно охватывала ребристую бакелитовую рукоять РУС. Четыре черных когтя вышли из подушечек на треть длины, с тихим скрипом царапая предохранительную скобу гашетки спаренных двадцатимиллиметровых пушек «Испано-Сюиза».

Под левой лапой туго, с маслянистым сопротивлением демпфера, лежал сектор газа. Ступни упирались в рифленые педали руля направления, чувствуя каждое содрогание хвостового оперения в набегающем штормовом потоке.

В семидесяти сантиметрах перед глазами, в зеленоватом сумраке приборной доски, фосфорным огнем горела прицельная сетка коллиматора «Revi-16B». Две концентрические окружности и три риски упреждения.

Тора скосил желтый глаз влево и вниз.

Сквозь косые полосы мокрого снега, в трехстах метрах под правым крылом «Тигрового ястреба», медленно плыла тупая, жирная спина цеппелина. «Тигр-11» казался отсюда неподвижным серым китом, застрявшим в слоистой жиже на высоте четырех тысяч восьмисот метров. Его килевые огни еле мерцали, размытые туманом до мутных янтарных пятен.

Тяжелая, неповоротливая сосиска с миллионным грузом. Летать рядом с ней на перехватчике, способном выдавать пятьсот сорок на форсаже — все равно что выгуливать на поводке дохлого кашалота.

Справа, в ста пятидесяти метрах в пеленге тридцать градусов, ровно держал строй второй «Hawk-IV». Сквозь струи дождя на фонаре ведомого был виден лишь темный силуэт шлема лейтенанта Джамала да синий огонек на законцовке его левого крыла.

Кончик хвоста Торы, просунутый в специальный вырез парашютной чашки сиденья, нервно, мелко дернулся, хлестнув по брезенту аварийного комплекта.

Слишком тихо.

Для пролива Корморан в конце сентября этот шторм был слишком плотным. Впереди по курсу грозовой фронт стоял не бесформенной кашей, а отвесной, черной, словно срезанной по отвесу гранитной стеной. Высота — под шесть тысяч. Облака клубились без видимых молний, тяжелые, налитые свинцовой статикой.

Из дуги жесткости фонаря прямо над переносицей сорвалась крупная, ледяная капля конденсата.

Она упала точно на влажный, обнаженный кончик носа.

Тора судорожно, со свистом втянул воздух через ноздри, зажмурился и яростно чихнул в резиновую чашку маски. Голова мотнулась вперед, челюсти клацнули, чуть не прикусив язык.

— Твою мать... — прорычал он в микрофон, мотая головой, чтобы смахнуть влагу с век.

Пальцы на рукояти газа дернулись вперед на полдюйма; тахометр отозвался мгновенным скачком стрелки к двум тысячам ста оборотам.

Шлемофон в ушах зашипел, пробиваясь сквозь нарастающий эфирный треск.

— Лидер, это Борт-Два, — голос Джамала звучал сухо, вымученно, с четким акцентом наемников южных провинций.

— Высотомер дурит. Скачет на двести метров вверх-вниз. Земли не вижу.

Тора нажал боевую кнопку на торце штурвала.

— Держи интервал триста, Джамал. Не жмись ко мне, входим в облако.

Он повернул тумблер общей волны конвоя:

— Тигр-11, это Лидер Когтя. Ваш киль уходит в молоко. Подтянитесь к верхнему краю, или мы потеряем визуальный контакт через две минуты.

Эфир отозвался лишь глухим, жеваным стоном далекого генератора. Бром там, внизу, даже не ответил — старый пес наверняка опять боролся со своими замерзшими карбюраторами.

На правом борту куртки Торы, под ремнями привязной системы, блеснул золоченый тигриный коготь, вышитый на черном шелковом шевроне. Подарок Кита. Три года назад на полигоне в Кейп-Сюзетт Ветрогон лично приколол его к карману лейтенанта после того, как Тора уложил шесть снарядов из восьми в буксируемый конус на скорости четыреста:

«Железный Коготь не ищет легкого неба. Мы продаем безопасность тем, кто способен за нее платить».

Тора оскалил клыки, чувствуя, как шерсть на загривке приятно покалывает от натяжения боевого азарта. Безопасность. Два тяжелых перехватчика с четырьмя двадцатимиллиметровыми пушками и шестью пулеметами «Браунинг» калибра двенадцать и семь. В этом секторе не существовало силы, способной бросить вызов ЧВК Хана. Пираты Фронтира сидели в своих норах на побережье, их ржавые трипланы рассыпались на куски при попытке подняться выше трех тысяч метров, а регулярные части Тембрии стояли за двести миль к северу, запертые за радарным щитом.

Взгляд тигра скользнул к круглому шестидюймовому экрану бортового радиолокатора «Panda-Eye» в центре панели.

Зеленая линия радиальной развертки сделала оборот.

В северо-западном секторе, ровно на дистанции две мили, прямо в сердце черной грозовой стены, темноту экрана разорвала вспышка.

Не одиночная отметка.

Целая россыпь ярких, налитых люминофором точек — пять, восемь, двенадцать меток, шедших плотным клином навстречу конвою на высоте пяти тысяч. А позади них, перекрывая четверть экрана, медленно проступало гигантское, размытое пятно размером с океанский лайнер.

Тора нахмурился. Зрачки сузились в вертикальные иглы.

— Локатор сбоит от статики... — пробормотал он в маску, потянувшись когтем к тумблеру регулировки усиления приемника.

Радиостанция в шлемофоне не зашипела — она взвыла.

Тонкий, запредельный визг радиопомехи чудовищной мощности ударил по барабанным перепонкам, заставив тигра прижать уши к черепу от острой боли в висках.

На приборной доске в то же мгновение сорвался с упора авиагоризонт: латунная картушка магнитного компаса под козырьком приборного щитка дернулась, заскрежетала на оси и начала бешено, с нарастающим металлическим стрекотом вращаться по часовой стрелке.

«Верь приборам, а не ушам. Уши врут в облаке, приборы не знают страха».

Слова наставления из методички летной школы в Сен-Канаре крутились в затылке сухой, заезженной лентой, пока кабина «Тигрового ястреба» с бортовым номером ноль-два проваливалась в очередную воздушную яму.

Аварийный красный свет подсветки заливал приборную панель густым, кровавым сумраком. В этом багровом спектре черная шерсть на запястьях младшего лейтенанта Джамала казалась бурой, запекшейся, будто лапы уже вымазали в чужой крови.

Самолет швыряло с размахом в два метра. Спутный след от четырнадцатицилиндрового мотора Торы, шедшего где-то впереди, бил по плоскостям крыльев короткими, жесткими ударами: дюралевый лонжерон взвизгивал на каждом броске, а рулевая колонка вырывалась из когтей, как живой, взбесившийся зверь.

Оба когтя на больших пальцах пробили кожаную оплетку рукояти управления насквозь.

Подушечки лап под перчатками промокли от холодного, липкого пота. Кожа скользила по сырому бакелиту.

Внутреннее ухо орало о смертельном крене. Полукружные каналы в височных костях пантеры, сбитые с толку отрицательной перегрузкой, внушали мозгу, что истребитель запрокинут на спину и падает хвостом вперед в бездну. Желудок подкатывал к глотке, желчь жгла корень языка под резиновым клапаном маски.

Но авиагоризонт врал иначе.

Тонкая фосфорная планка прибора стояла с наклоном всего в двадцать градусов вправо.

— Выровняй... выровняй по черте... — сипел Джамал в запотевшую мембрану. Голос не выходил наружу — голосовые связки свело спазмом, превратив команды в сдавленный животный хрип.

Плечевые ремни привязной системы врезались в ключицы сквозь шерсть и плотную ткань комбинезона, удерживая сорок пять килограммов наемника в чашке сиденья.

В шестидесяти сантиметрах от глаз, под круглым козырьком тубуса, мерцал зеленый люминофор десятисантиметрового экрана бортового локатора «Panda-Eye».

Развертка бежала по кругу. Раз. Два.

В секторе «двенадцать» не было ничего. Пустота. Сплошная серая муть за кварцевым триплексом фонаря, в которой растворился ведущий борт лейтенанта Торы. Ни синего огня на законцовке его крыла, ни дымного шлейфа выхлопа. Только серое варево из снежной крупы и переохлажденной водяной пыли, несущееся навстречу со скоростью сто десять метров в секунду.

«Черные коты в темноте не ошибаются, если не начинают думать».

Инструктор на полигоне скалил зубы, бил тростью по стабилизатору тренажера и орал про ночное зрение хищников. Старый дурак. Он не учил летать внутри мокрого ватного мешка на высоте четырех тысяч восьмисот метров, где нет верха, нет низа, а под килем на триста метров ниже идет многотонная туша цеппелина, на которую можно напороться брюхом при малейшей потере высоты.

Джамал протянул левую лапу к верхнему ряду переключателей, пытаясь на ощупь найти тумблер дублирующей подсветки компаса.

Пальцы свело судорогой.

Коготь соскользнул с рифленой головки, ударил по хрупкому бакелитовому колпачку соседнего тумблера с силой панического зажима. Пластик хрустнул. Острые мелкие осколки брызнули в лицо, осыпав колени и застряв в складках брезента на бедрах.

— Лидер! — выкрикнул он в микрофон, срывая дыхание на фальцет.

— Я потерял ваш визуальный! Повторите пеленг!

В шлемофоне зашипело. Звук собственного пульса — сто семьдесят ударов в минуту — колотил в височные кости с такой мощью, что забивал треск радиостанции.

Эфир не ответил голосом Торы.

Из динамиков шлема ударил высокочастотный скрежет магнетрона чужой мощности.

На экране локатора зеленая линия развертки дернулась, застыла на курсе триста десять и мгновенно, с тонким стеклянным хлопком, схлопнулась в ослепительно-яркую белую точку в самом центре экрана.

Круглое стекло трубки лопнуло изнутри. Люминофор выгорел за долю секунды, оставив на сетчатке черный обугленный кружок диаметром в копейку.

— Лидер! Локатор ослеп! Я в молоке, ничего не вижу!..

Рука на штурвале рефлекторно дернулась на себя, задирая нос перехватчика вверх, чтобы уйти от невидимого купола дирижабля снизу.

И в этот миг серая стена тумана в пятидесяти метрах перед носовым конусом истребителя перестала быть пустой.

Из клубящейся облачной жилы, бесшумно и мгновенно, вывалились два колоссальных круглых отражателя.

Угольно-дуговые прожекторы диаметром в два метра вспыхнули синхронно, без задержки на розжиг. Два слепящих столба белого пламени распороли ночь, ударив прямо в плексиглас кабины «Hawk-02».

Зрачки черной пантеры сузились в микроскопические нити. В расширенных от запредельного ужаса глазах Джамала отразились лишь две пылающие чаши дуговых ламп и нависающий над ними циклопический силуэт стального грифа с распахнутым клювом.

«Если связь с эскортом потеряна более чем на три минуты в нейтральных водах — считайте, что вы уже летите на мертвом корабле».

Строка, выведенная фиолетовыми чернилами на полях полетного наставления десять лет назад, всплыла перед глазами четко, словно отпечатанная на влажном кварцевом стекле фонаря.

Шесть минут.

Триста шестьдесят секунд в наушниках радиста стоял сплошной, плотный вой четырехсотгерцевой помехи, намертво забивший аварийный канал связи с «Тигровыми ястребами».

Град хлестал по носовому остеклению с сухим, непрерывным грохотом, будто в наружные рамы лопатами швыряли крупный речной гравий. Палуба рубки уходила из-под сапог: нос цеппелина накренился на четыре градуса вниз. Мокрый снег, налипавший на внешнюю капроновую сетку носовых баллонетов, добавил судну добрую тонну мертвого веса, вдавливая носовую гондолу в плотный приземный слой турбулентности.

Под потолком, в латунных плафонах аварийного освещения, судовая сеть на двадцать четыре вольта забилась в мелкой агонии. Лампы накаливания притухали до вишневого тления, вспыхивали на долю секунды желтым накалом и снова проваливались во мрак вслед за рывками вспомогательного генератора.

Капитан Бром стоял, расставив лапы шире плеч, чтобы компенсировать скользкий наклон рифленого настила.

Левая лапа прижимала тяжелую бакелитовую трубку интеркома к правому, слышащему уху. Правая — широкая, с загрубевшими подушечками — медленно, на три деления вперед, толкала сдвоенную рукоять сектора газа правого борта.

Шестнадцать сотен оборотов. Семнадцать сотен.

Кормовые моторы за спиной отозвались глухим, надсадным рыком: корпус дирижабля содрогнулся всем дюралевым скелетом, проталкивая триста метров своей массы сквозь стену града на высоте трех тысяч двухсот метров.

В углу рубки, за экранированной медным листом радийной стойкой, сержант Миллер впился когтями в верньеры радиостанции «Telefunken». Молодой спаниель дышал часто, через высунутый язык; капли слюны капали прямо на эбонитовую панель настройки диапазона.

— Ноль, господин капитан, — выдохнул радист, не поворачивая головы. Пальцы в протертых перчатках срывались с рифленых ручек, царапая металл.

— На приводных частотах пусто. На тактической волне эскорта — сплошной забор несущей. Будто передатчик стоит прямо у нас на киле.

Бром не ответил.

Сердце в груди старика сбавило темп: брадикардия загнала пульс в глухой, редкий ритм — сорок восемь ударов в минуту. Свинцовое, холодное спокойствие старого служаки заливало вены вместо паники. Когда корабль начинает падать, суета лишь ускоряет встречу со скалами.

— Миллер, — голос капитана прорезал гул моторов и треск града ровно, без единого колебания связок.

— Слушаю, сэр!

— Достань ракетницу. Дай две зеленых аварийных на правый борт через нижний шлюз. Обозначь наше присутствие для парней Торы, если они еще крутят винты в этом молоке.

Радист судорожно дернул кобуру на поясе.

Кожаный ремешок заклинило в латунной пряжке; Миллер рванул кобуру вверх, зацепился витым шнуром сигнального пистолета за ножку табурета и с грохотом свалил на настил тяжелую жестяную урну для мусора. Скомканные бланки радиограмм и окурки сигарет веером брызнули под ноги капитану.

— Виноват, сэр... сейчас, одну секунду...

— Не суетись, сынок, — Бром даже не опустил взгляда на рассыпанную бумагу.

Лапа на секторе газа замерла в крайнем переднем положении.

— Ракету на правый. И заприте оружейный шкаф у трапа. К нам идут гости, которых не учили стучать в дверь.

Он знал этот звук.

Шестьдесят второй год. Залив Пальм. Тогда старый дирижабль «Аякс» шел с грузом каучука через нейтральный сектор, и точно так же за шесть минут до первого залпа в эфире повис мертвый гул генератора помех.

Сверху, сквозь брезентовую обшивку шестого газового баллонета, сквозь вой шторма и рокот собственных дизелей, до ходовой рубки докатился новый акустический импульс.

Тяжелый, рваный, захлебывающийся свист многолопастных винтов.

Звук не принадлежал высотным перехватчикам «Iron Claw». Это был низкий, дребезжащий рев легких ротационных двигателей без глушителей — десятки моторов, шедших плотным клином прямо в мертвой зоне над верхним гребнем киля.

Рулевой Клотц замер у штурвала, вжав голову в плечи. Его купированные уши прижались к черепу.

— Сверху... — прошептал доберман, и его челюсти свело судорогой.

— Они прямо на куполе...

Медная переговорная труба машинного отделения, выведенная к левому плечу капитана, внезапно зашипела, плюясь брызгами горячего конденсата.

Из раструба вырвался сорванный на визг крик старшего механика:

— Мостик! Пробой верхней обшивки! Они режут ферму над третьим баллонетом!..

Слова механика оборвались.

Сверху, сквозь потолочные дюралевые бимсы ходовой рубки, с чудовищным металлическим грохотом ударила первая пушечная очередь. Двадцатимиллиметровые разрывные снаряды распороли обшивку верхнего яруса, осыпая палубу снопами раскаленных заклепок, и заложили в левое ухо капитана Брома глухой, мертвой тишиной лопнувшей перепонки.

ПОДГЛАВА № 03: «СИЛУЭТ В ГРОЗОВОЙ СТЕНЕ»

Двадцать два градуса тепла. Воздух ходового мостика «Железного Грифа» не имел ничего общего с ледяной, пропитанной соляркой жижей нижних эшелонов: калорифер реакторного отсека гнал через медные решетки пола сухое, ровное тепло, пахнущее подсушенным турецким табаком, политурой из сандалового масла и сладковатым ароматом лавандового фимиама, который курился в бронзовой чаше у подножия капитанского пюпитра.

Дон Карнаж оперся левой лапой на позолоченный эфес абордажной сабли.

Клинок в ножнах из тисненой акульей кожи стоял вертикально, упираясь латунным наконечником в наборный паркет из темного палисандра.

Правая лапа в тончайшей перчатке из белой лайки с золотым галуном на раструбе взметнулась к лицу. Двумя пальцами — мягко, с выверенной манерностью первого солиста столичной оперы — Карнаж поправил круглый монокль у правого глаза. Тонкая цепочка червонного золота качнулась, чиркнув по алому сукну мундира, набитому конским волосом для безупречной ширины плеч.

За полукруглым панорамным остеклением мостика простирался океан белого взбитого сиропа. Высота — пять тысяч сто метров.

Здесь, над сплошным ковром грозового фронта, ночь уже отступала: тонкая розовая полоса зари резала горизонт на востоке, заливая дюралевый носовой конус авианосца холодным утренним золотом.

А в трехстах метрах внизу, в круглом рваном прорыве облачной массы, как в колодце, медленно ползла жирная серая туша «Тигра-11».

— О, вы только взгляните на это убожество, — голос Карнажа пролился по мостику густым, бархатным тенором, вибрируя грудными резонаторами на зависть придворным певцам. Кончик его холеного пушистого хвоста за спиной качнулся вправо и влево с ленивой грацией сытого леопарда.

— Посмотрите на эту толстую летающую сосиску господина Хана! Она же стонет под собственным весом. Она буквально умоляет, чтобы благородные джентльмены неба освободили ее от лишнего холестерина!

В четырех метрах внизу, на орудийной палубе нижнего яруса мостика, горбатый пулеметчик Хал вжался в наглазник оптического дальномера «Zeiss». Сквозь решетчатый стальной трап было видно, как свалявшаяся серая шерсть на загривке пса взмокла от страха.

— Дистанция четыреста, мой капитан, — прохрипел Хал, не решаясь поднять морду к помосту.

— «Стервятники» вышли в хвост. Топливные баки на прицеле.

Карнаж медленно, наслаждаясь каждым сантиметром движения, повернулся на каблуках сапог из мягкой шевровой кожи.

На шее, под шелковым шейным платком цвета бургундского, висел тяжелый овальный медальон из черненого серебра. Внутри, за мутным слюдяным стеклышком, пряталась миниатюра матери — нищей портовой прачки из трущоб Южного Фронтира, стиравшей матросские портянки за медный грош.

Он никогда не открывал этот медальон при экипаже. Но металл под сукном жег грудину напоминанием о том, кем он был до того, как украл этот трехсотметровый небесный дворец.

— Хал, мой драгоценный, мой неизменно тупоголовый друг, — Карнаж шагнул к винтовой латунной лестнице, и носок его сапога выбил звонкую, чистую ноту из ступени.

— Небо принадлежит не тем, у кого больше золота в банке, а тем, у кого хватает наглости объявить себя его единственным хозяином!

Он вскинул правую лапу к потолочному плафону, картинно расправив пальцы в белой лайке:

— Если ты повредишь хотя бы один стальной ящик в его трюме... если хоть одна царапина осквернит эти восхитительные контейнеры... я лично привяжу тебя за задние лапы к лопасти четвертой турбины вместо флюгера. Ты меня понял, мой пушистый комочек бездарности?

— Так точно, капитан... Только по рулям... — проскулил Хал, вжимая голову в плечи.

Карнаж опустил руку, сделал эффектный пируэт на каблуках, собираясь взмахнуть плащом перед замершими у переборок пиратами, но тяжелые ножны сабли зацепили край жестяного ведра с песком для тушения фитилей.

Ведро с дребезгом накренилось, песок брызнул на начищенный сапог.

— Maldición... — сквозь зубы зашипел шакал, мгновенно утратив оперную осанку и яростно стряхивая серую пыль с белой перчатки.

Из вентиляционной решетки за спиной резко потянуло запахом жареного лука и подгорелой солонины — кок на камбузе нижнего яруса опять пережег завтрак для абордажной команды.

Дон Карнаж выпрямился в струну за четверть секунды. Лицо снова застыло в надменной маске хищного аристократа.

Левая лапа сорвала саблю с пояса.

Вороненый клинок из испанской стали с визгом выскользнул из ножен, рассек теплый воздух мостика и замер, острием указывая вниз — сквозь бронированное стекло прямо в купол обреченного цеппелина.

— Гарпуны к бою! — рявкнул он, и в этом рыке больше не осталось оперы — только сухой, леденящий свинец вожака стаи.

— Зацепить сосиску за хребет! Огонь!

В ту же секунду на орудийной палубе под ногами с оглушительным чугунным лязгом сорвался с тормоза колокол громкого боя.

Сто десять метров в секунду встречного ледяного потока сдирали влагу с губ, вбивая щеки внутрь, прямо на острые коренные зубы.

В открытой фанерной кабине триплана не было фонаря: только узкий полукруглый козырек из пожелтевшего целлулоида, за которым наклонно вибрировал капот ротационного девятицилиндрового мотора. Девяносто литров касторового масла в час летели из выхлопных патрубков прямо в лицо — мелкая, липкая, теплая взвесь покрывала кожу, пахла пригорелой аптечной гарью и забивалась в поры шерсти вокруг резиновой оправы очков-консервов.

Бешеный Сэм оскалил пасть, прижав язык к нижнему ряду клыков, чтобы не откусить его на перегрузке.

Четыре единицы гравитации вдавили крестец в нестроганую березовую фанеру сиденья. Тонкий шакалий костяк затрещал в суставах: внутренности опустились к паху, а икроножные мышцы на рулевых педалях свело тугой, каменистой судорогой.

Под тремя рядами коротких дюралевых крыльев тонко, на пределе ультразвукового надрыва, пели стальные расчалки. Семьдесят тросов толщиной в три миллиметра резали воздух на угле пикирования в шестьдесят градусов, удерживая тонкие нервюры от разрушения. Скорость — четыреста двадцать километров в час.

В ста метрах снизу, стремительно раздуваясь в круглой прицельной сетке из проволочных перекрестий, неслась серая рифленая спина «Тигра-11».

Каша облаков осталась позади. Гигантский корпус цеппелина казался неподвижным дюралевым холмом, вытянутым вдоль пенистых волн пролива.

«Не целься в гондолу — гондолу приказано взять целой. Бей по расчалкам рулей, ломай им перья!»

Голос штурмана Хала с мостика «Грифа» прорезал память вместе с запахом тушеной фасоли, съеденной перед вылетом. Палец в промасленной кожаной перчатке дернулся в сторону от смотровых окон носовой рубки — туда, где над верхним хвостовым плавником дирижабля натягивались четыре толстых стальных троса руля высоты.

— Получай, жирный полосатый кот! — взвыл Сэм в ревущий поток, захлебываясь ветром. Слюна сорвалась с клыков и мгновенно улетела за борт.

— Жри свинец!

В полуметре перед носом из правого патрубка вылетела крупная капля неперегоревшей касторки.

Жирный бурый плевок шлепнулся точно в центр правого стекла очков.

Мир расплылся мутным радужным пятном. Сэм грязно, хрипло выругался, на долю секунды оторвал левую лапу от сектора газа и со всего размаха протер стекло рукавом летного тулупа, сдирая грязь вместе с заклепками обшлага.

Справа и слева, пробивая рваную кромку облака, в пике неслись еще два триплана эскадрильи. Трассеры их пулеметов уже тянулись к дирижаблю тонкими рубиновыми иглами, оставляя в сыром воздухе едкий шлейф жженого сахара и нитроглицерина.

«Мой сектор, — стучало в затылке на частоте выхлопа. — Мой угол. Выучка колониальных ВВС, сукины дети. Сорок пять градусов на выходе».

Дистанция сократилась до ста пятидесяти метров.

Сэм лег грудью на деревянный обод штурвальной колонки. Палец на гашетке спаренных «Шпандау» вдавил латунную скобу до упора.

Оба затвора перед лобовым стеклом сорвались с шептала.

Звук очередей не вылетел вперед — он ударил по барабанным перепонкам через приборную доску, заставив фанерные борта кабины вибрировать с мелким, трескучим звоном. Скорострельность — девятьсот выстрелов в минуту на ствол. В темноту понеслись бронебойно-зажигательные пули калибра семь девяносто два: гильзы фонтаном брызнули из боковых экстракторов, закружились в вихре набегающего потока и заколотили по брезентовой обтяжке верхнего крыла.

В прицеле вспыхнуло.

Первые двадцать пуль прошили верхнюю тканевую оболочку хвостового оперения дирижабля. Прорезиненный перкаль лопнул с сухим хлопком парусины; следом зажигательный состав воспламенил защитный слой лака.

Длинная очередь перечеркнула хвостовой узел наклонно.

Семимиллиметровый сердечник из закаленной инструментальной стали вошел точно в блок направляющих роликов правого рулевого троса. Латунный шкив раскололся надвое.

Главная стальная жила управления рулями высоты толщиной в палец натянулась до предела, издала оглушительный струнный стон, слышный даже сквозь рев авиамоторов, и с визгом лопнула.

Разорванный металлический канат мгновенно распустился сотней мелких колючих проволок, хлестнул по дюралевому каркасу киля, сдирая обшивку до самого силового шпангоута, и змеиным хвостом взметнулся в ледяной воздух пролива.

Сэм потянул штурвал на себя, уводя триплан в крутую горку над дымящимся хвостом цеппелина.

Перегрузка в пять единиц вдавила затылок в подголовник, выбивая из легких воздух, а прямо под днищем его самолета, в трех метрах от шасси, пронеслась развороченная, ослепшая корма «Тигра-11», заваливающаяся в смертельный крен.

«Никогда не стой на линии лопнувшего троса. Он рубит кость быстрее топора».

Правило старого такелажного наставления вспыхнуло в затылке в тот самый миг, когда двенадцатимиллиметровый стальной канат вспорол темноту килевого туннеля.

Оборванный конец троса хлестал по дюралевым шпангоутам с яростью взбесившегося стального бича. Раз в две секунды, повинуясь судорогам заклинившего в крайнем правом положении руля высоты, канат с визгом пролетал по дуге в три метра, срубая заклепки, срезая электропроводку и выбивая из силовых ферм снопы белых магниевых искр.

Боцман Гросс вжался животом в вертикальную дюралевую стойку восемнадцатого шпангоута.

Левая лапа в изодранной брезентовой рукавице намертво обхватила угловой профиль; правая — голая, с содранной до мяса кожей на ладони — сжимала тяжелую литую струбцину аварийного зажима.

В узком сорокасантиметровом проходе между шестым баллонетом и внешним бортом стоял рев урагана.

Сквозняк со скоростью тридцать метров в секунду влетал сквозь двухметровую рваную пробоину в правом борту. Минус десять. Ледяной воздух мгновенно вымораживал пот под суконным тулупом, превращая мокрую шерсть на загривке в твердые колючие сосульки. Сквозь дыру в обшивке, в пятидесяти метрах за бортом, мелькали серые клубы облачной жижи и расплывчатый желтый силуэт пиратского триплана, заходившего на второй круг.

В трех метрах над головой свистел пробитый перкалевый купол шестого баллонета.

Гелий вырывался наружу под давлением в две атмосферы — плотная, невидимая газовая струя с шипением засасывала внутрь снежную крупу, создавая вокруг шпангоута плотный морозный вихрь.

Под ногами, в зазорах между деревянными планками качающегося мостика, чернела пятнадцатиметровая пустота килевого колодца. На самом дне этой ямы, в трюме номер два, на сорок метров глубже, сквозь морозный туман тускло, пульсирующе мерцали четыре бирюзовых квадрата бронеконтейнеров с Субстанцией 99.

Трап в жилую гондолу впереди был срезан: упавшая потолочная балка перечеркнула проход, завалив настил искореженным металлом.

— Держись... — выдохнул Гросс сквозь перебитый нос. Зубы свело судорогой от холода; дыхание вырывалось из пасти короткими сиплыми толчками.

— Держись за зуб, сука...

Он выждал фазу замаха.

Трос со свистом ударил о левую переборку, выбил фонтан искр и на долю секунды ослаб, провиснув петлей над настилом.

Гросс метнулся вперед на четвереньках.

Кованые сапоги заскользили по обледенелому дереву. Правая лапа выбросила струбцину вперед, пытаясь захватить вибрирующий конец каната вместе с резервной стальной шиной направляющей.

Губки струбцины щелкнули о стальные жилы.

Пальцы бульдога нащупали зажимной винт, навалились всем весом, закручивая резьбу. Еще пол-оборота. Еще четверть...

Сверху, прямо сквозь дюралевый лист обшивки над затылком боцмана, с грохотом молотилки прошла длинная пулеметная очередь.

Крупнокалиберные пули калибра двенадцать и семь пробили борт наклонно.

Один из сердечников перебил медную трубку резервной гидромагистрали в двадцати сантиметрах над головой Гросса.

Горячее, вонючее минеральное масло под давлением в сто пятьдесят атмосфер брызнуло веером во все стороны. Струя раскаленной до восьмидесяти градусов жидкости ударила боцману в плечо, ошпарив морду и залив глаза скользкой черной пленкой.

Гросс взвыл.

От резкой боли лапа дернулась. Струбцина соскользнула с замасленного троса.

Тяжелый литой инструмент вырвало из пальцев; зажим со звоном ударился о планку мостика, перевалился через край и полетел вниз, в бездонную темноту килевой шахты.

— Мостик! — прохрипел боцман в ларингофон, размазывая масло по морде рукавом.

— Штурвал ушел! Рулей больше нет!

Трос, освобожденный от натяжения, спружинил обратно.

Стальная плеть толщиной в палец ударила снизу вверх, точно в середину деревянного настила прямо под сапогами бульдога.

Двухдюймовая дубовая доска мостика лопнула с сухим пушечным треском.

Опора ушла из-под ног.

Тело Гросса рухнуло вниз.

Правая лапа вслепую рассекла морозный воздух, сорвала брезент с пробитого баллонета и соскользнула.

В последнюю долю секунды когти левой лапы успели зацепиться за поперечный облегчающий вырез нижнего шпангоута.

Рывок вывернул плечевой сустав с глухим костяным щелчком.

Боцман повис на одной лапе над черной пятнадцатиметровой пропастью трюма.

Подошвы сапог беспомощно скребли по гладкому ледяному дюралю обшивки. Внизу, в сорока метрах под его раскачивающимся телом, сквозь щели грузовой палубы бил чистый, ядовитый бирюзовый свет поврежденного реактора Предтеч, освещая клубящуюся в трюме воду.

А сверху, закладывая смертельный вираж на правый борт, дирижабль «Тигр-11» начал медленно, с тяжелым креном в тридцать градусов, заваливаться носом в сторону черных гранитных клыков мыса Корморан.

ПОДГЛАВА № 04: «ПЕРВЫЙ ЗАЛП: СРЫВ ЭСКОРТА»

«В воздухе нет вторых мест. Есть только те, кто успел отвернуть, и те, кого выскребают из чужой брони».

— Анонимная надпись на стене летной столовой ангара №4 в Кейп-Сюзетт

Дуговые лампы выжгли сетчатку за сотую долю секунды.

Белый, фосфорный жар двухметровых рефлекторов ударил сквозь мокрый плексиглас, превратив темноту в сплошной слепящий разлив, в котором не осталось ни приборного щитка, ни туманных разводов.

Зрачки черной пантеры сузились в микроскопические вертикальные нити, но это не спасло: сосудистая сетка глазниц вспыхнула багровой болью, заставив слезы хлынуть по щекам под резиновую кромку кислородной маски.

Скорость — четыреста десять.

Каждые тридцать метров полета сжирали четверть секунды.

Из ослепительного марева, разрывая серые клочья тумана, прямо в лоб истребителю вывалилась кованая железная морда. Колоссальный носовой таран «Железного Грифа» в виде хищной птицы с загнутым трехметровым клювом нависал над правым крылом «Тигрового ястреба».

Черные стальные листы обшивки толщиной в палец, стянутые рядами выпуклых двухдюймовых заклепок, закрыли весь горизонт от левой стойки фонаря до правой.

Джамал не закричал — спазм диафрагмы намертво заклинил трахею на полувдохе.

Обе лапы вцепились в РУС с животной, слепой силой умирающего зверя. Когти пробили кожаную оплетку рукояти, вырвали бакелитовую накладку, соскользнули и с треском вспороли брезент форменных штанов на правом бедре, вонзившись в собственное живое мясо на глубину фаланги.

Он рванул штурвал на себя, вдавливая локти в ребра, пытаясь задрать нос машины на вертикаль.

Шесть единиц гравитации обрушились на черепную коробку.

Челюсти сжались до сухого треска эмали: язык пробило клыками, рот наполнился горячим, металлическим соленым соком.

Кровь отхлынула от лобных долей к затылку; мир перед глазами выцвел из белого в тяжелый, налитый свинцом серый саван. В ушах тонко, на одной ноте, взвыли лопнувшие капилляры барабанных перепонок.

Рули высоты отозвались. Носовой конус перехватчика пошел вверх, вздымаясь к нижней орудийной галерее пиратского авианосца, но три тонны разогнанного дюраля не умели ломать траекторию под прямым углом.

Инерция несла истребитель вперед.

В двадцати метрах перед капотом вспыхнули короткие, злые огни четырех спаренных крупнокалиберных пулеметов.

Пиратская прислуга била в упор, без прицела, встречая перехватчик сплошным конусом бронебойных трассеров.

Стеклянный козырек фонаря брызнул внутрь кабины миллионом граненых игл. Осколок плексигласа распорол левую бровь Джамала от виска до переносицы; горячая липкая сукровица залила левый глаз, смешиваясь с гарью пороховых газов, засасываемых компрессором прямо в носоглотку.

В нагрудном кармане кителя, под толстым слоем ваты и простежки, лежало письмо.

Три страницы на тонкой почтовой бумаге с фиолетовым штампом Кейп-Сюзетт.

«Купи мне шерстяную шаль на набережной, Джамал, когда вернешься с эшелона... Здесь по утрам дует с залива...»

Бумага хрустнула под ремнем привязной системы, сминаемая пятисоткилограммовым давлением перегрузки.

Правая плоскость крыла «Тигрового ястреба» ударила в нижнюю якорную балку «Железного Грифа».

Звук срезаемого дюраля не походил на грохот пушек.

Это был визг циркулярной пилы, вгрызшейся в рельс: три метра крыла вместе с элероном, пушкой и бензобаком срезало о кованую сталь швартовочного узла за сотую долю секунды.

Бензин Б-91 брызнул наружу плотным веером, мгновенно вспыхнув от раскаленного выхлопа мотора.

Вспышка взрыва осветила полукруглый броневой щит нижней турели пиратов.

На долю секунды перед угасающим взором Джамала выплыла нелепая, жуткая деталь: к заклепкам орудийного станка проволокой был примотан ярко-зеленый деревянный попугай с отбитым хвостом — детская игрушка, вымазанная в солидоле.

Фюзеляж истребителя закрутило вокруг продольной оси со скоростью три оборота в секунду.

Носовой конус с работающим на пределе мотором врезался в нижний настил орудийной галереи флагмана.

Джамал нажал тангенту связи на разбитом штурвале последней судорогой раздробленной лапы.

— МАМА!.. — вырвалось из разорванного горла в открытый эфир.

Фраза не закончилась.

Четыреста литров высокооктанового топлива в центроплане сдетонировали от соприкосновения с раскаленной сталью бронеплиты.

Огненный шар диаметром в тридцать метров вспучился под брюхом «Железного Грифа», выламывая орудийные щиты, сдирая листы обшивки и разбрасывая горящие обломки дюраля в черную бездну штормового океана.

А в радиоэфире на частоте конвоя визг расплавленного кремниевого транзистора захлебнулся и сменился абсолютно сухим, мертвым, шипящим треском пустоты.

«Тот, кто убил моего ведомого, не берется в плен. Он списывается как металлолом вместе со своим кораблем!»— Лейтенант Тора, открытый эфир на частоте 121.5 МГц

Огненный шар под брюхом пиратского дирижабля вспучился в тридцати метрах от левой плоскости «Тигрового ястреба».

Взрывная волна четырехсот литров детонировавшего авиабензина швырнула истребитель вверх: дюралевый лонжерон взвизгнул на пределе упругости, пятиточечные ремни впились в плечи тигра, выдавливая воздух из легких, а фонарь кабины на долю секунды ослепило оранжевой смоляной вспышкой.

Сквозь пламя вниз, в серую кашу тумана, кувыркаясь, полетел горящий фрагмент хвостового оперения Джамала с черным обугленным номером «ноль-два».

Тора не отвел взгляда.

Желтые зрачки хищника расширились во всю глазницу, затянув радужку черным глянцем. В пасти стоял терпкий железистый привкус: правый клык пробил нижнюю губу насквозь, и теплая слюна с кровью пенилась в уголках рта, капая на микрофонную мембрану маски.

Боль не дошла до коры мозга. Гормональный шторм выжег страх, оставив в сухих височных долях лишь сетку прицела «Revi-16B».

Обе лапы вцепились в штурвал, вдавливая гашетку спаренных пушек в бакелит.

Четырнадцать цилиндров мотора ревели на чрезвычайном режиме: сорок четыре дюйма наддува, две тысячи триста оборотов. Скорость — четыреста сорок. Температура головок цилиндров перевалила за двести шестьдесят градусов; из щелей педального узла в кабину потянуло едким серым дымом плавящейся резины и пороховым нагаром.

На дистанции двести метров прямо по курсу вздымалась верхняя надстройка «Железного Грифа».

Двухъярусный ходовой мостик пиратов, обшитый трофейными бронеплитами с заклепочными поясами, надвигался со скоростью ста двадцати метров в секунду.

Слева, в пятидесяти метрах на пересекающемся курсе, мелькнуло верхнее крыло пиратского триплана, но Тора даже не шевельнул педалями руля.

В прицеле был только мостик.

Только фигура в алом мундире с золотыми эполетами, неподвижно застывшая за толстым граненым бронестеклом верхней рубки.

Палец вдавил гашетку до хруста концевика.

Две двадцатимиллиметровые автоматические пушки «Испано-Сюиза» ударили синхронно.

Стробоскопические вспышки выстрелов перед носовым конусом превратили плексиглас кабины в сверкающий ледяной щит. Каждые три десятых секунды сорок граммов гексогена в стальном стакане снаряда срывались со среза ствола, выбивая из локтевых суставов Торы глухой, дробящий кости тремор.

Дымный пунктир разрывных трассеров вошел в носовой салон пиратского флагмана наклонно.

Деревянная обшивка капитанского балкона брызнула веером полуметровых палисандровых щеп.

Снаряды рвали декоративные латунные решетки, крушили резные тиковые балясины и с сухим пушечным треском крошили черепицу смотровой площадки.

Один из бронебойных снарядов срезал шпиль носового флюгера: тяжелая кованая железная курица с оторванным крылом с нелепым, жестяным визгом отлетела от фальшборта, закружилась в воздухе и исчезла в набегающем потоке облаков.

Тора оскалил пасть, вдавливая педали, удерживая нос истребителя строго по центру остекления рубки.

— Сдохни, падаль! — вой в радиомаске сорвался на звериный хриплый клекот.

— Выходи на чистую воду! Джамал... я сниму с вас шкуру!

Сквозь прицельную сетку, за секунду до столкновения, он увидел лицо Карнажа.

Шакал стоял за бронеплитой мостика, не шелохнувшись.

Его левая лапа по-прежнему сжимала эфес сабли, а правая небрежно удерживала монокль у глаза.

Снаряды Торы калибра двадцать миллиметров врезались в лобовой пояс рубки — и бессильно рикошетили от пятидесятимиллиметровой танковой брони заводов Хана, рассыпаясь снопами белых искр и оставляя на матовой стали лишь мелкие бурые вмятины.

Броня держала. «Гриф» был выкован из той же стали, что и гарнизоны Кейп-Сюзетт.

«Никогда не атакуй цеппелин в лоб по курсу...»

Голос Кита Ветрогона из далекого учебного класса в Кейп-Сюзетт пробился сквозь грохот пушек, опоздав на четыре года.

Дистанция — восемьдесят метров.

Тора рванул РУС на себя, уводя перехватчик в вертикальную свечу над крышей пиратского мостика.

Перегрузка в пять с половиной единиц вдавила тело в сиденье, затянув зрение черной пеленой. Брюхо истребителя прошло в полутора метрах над верхними антеннами «Грифа».

Снизу, из открытых подфюзеляжных лючков «Тигрового ястреба», вылетели последние звенья рассыпной патронной ленты: две сотни раскаленных латунных гильз с сухим градом ударили по броневой крыше пиратского корабля, заскакали по стали и со звоном покатились в водосточные желоба.

Палец тигра снова нажал на гашетку.

Пушки не выстрелили.

Внутри казенников под капотом раздался лишь сухой, спаренный металлический щелчок пустых патронников, зафиксировавших затворы на заднем шептале.

Боекомплект кончился.

Самолет выскочил в чистое стратосферное небо на высоте пяти тысяч ста метров, потерял скорость на вершине горки и замер на мгновение в невесомости, окруженный четырьмя пиратскими трипланами, уже занимавшими позиции для расстрела с верхних углов.

«Авиация — это искусство благородных джентльменов, где побеждает сильнейший духом».

— Рекламный проспект летной академии Кейп-Сюзетт, 1980 г.

На вершине пятитысячеметровой свечи скорость упала до нуля.

«Тигровый ястреб» завис на хвосте на долгие полторы секунды: четырнадцатицилиндровый мотор захлебнулся собственным перегретым маслом, тяжелый трехлопастной винт провернулся на последних оборотах, и истребитель замер в разреженном стратосферном воздухе, словно брошенный вертикально вверх топор.

В этой точке невесомости не было благородства.

С трех сторон, смыкая дистанцию до сорока метров, висели пиратские трипланы.

Их спаренные пулеметы ударили одновременно. Свинцовый крест трассеров распорол набегающий поток: пули калибра семь девяносто два и двенадцать и семь вошли в правое крыло перехватчика сплошной режущей линией, отсекая заклепки, пробивая дюралевую обшивку и вгрызаясь в силовой трубчатый лонжерон.

Бенгальский тигр навалился на штурвал обеими лапами.

Мышцы плечевого пояса горели от молочной кислоты; сухожилия на запястьях дрожали мелким, неконтролируемым спазмом после удержания шестикратной перегрузки.

Правая плоскость крыла больше не держала горизонт.

В районе элерона металл вывернуло наружу рваными серыми лепестками; силовой трос управления заклинило в расщепленном шкиве. Машина с глухим рывком накренилась на правый борт под углом сорок пять градусов.

Из пробитого радиатора под капотом ударил фонтан раскаленного этиленгликоля.

Сладковатая, тошнотворная паровая жижа с температурой под сто десять градусов брызнула сквозь щели маслобака прямо в лобовое стекло фонаря. Мутный бурый налет мгновенно запекся на плексигласе, затянув обзор липкой пленкой. Сквозь маску в ноздри Торы ворвался запах жженого сахара, ядовитой химии и горелой шерсти на собственных лапах.

Левая лапа тигра метнулась к приборной панели, нащупала латунное кольцо аварийного сброса форсажа и с силой рванула его на себя.

Тяга мотора сбросилась до малого газа.

Но правое крыло уже не летело. Воздушный поток сорвался с изувеченной кромки элерона; дюралевая обшивка запела на ультразвуковой частоте, вибрируя с амплитудой в ладонь.

Сверху, с дистанции тридцати метров, пиратский триплан с оскаленной волчьей мордой на капоте полоснул по кабине длинной прицельной очередью.

Бронебойная пуля пробила козырек фонаря в трех сантиметрах от шлема Торы.

Оторвавшийся от сотрясения круглый аварийный компас сорвался со своего посадочного места, пролетел через кабину и с сухим костяным стуком врезался прямо в правое колено тигра.

Тора взвыл от неожиданной, острой боли: мениск отозвался резким прострелом, ногу свело судорогой, сбросив подошву сапога с педали руля направления.

— Тигр... — прохрипел он в разбитый микрофон, чувствуя, как кровь из прокушенной губы пузырится на клапане выдоха.

— Уходите на бреющем... Снижайтесь к воде... Эскорта больше нет...

Ответа не было. В шлемофоне стоял лишь треск умирающего эфира.

Очередной крупнокалиберный снаряд ударил в законцовку правого крыла.

Двухметровый фрагмент плоскости вместе с навигационным огнем и аэродинамическим компенсатором оторвало по заклепочному шву. Металл лопнул со звуком ломающегося рельса.

Потеряв треть несущей площади, истребитель сорвался в правый плоский штопор.

Мир завертелся.

Розовое утреннее небо стратосферы, черная туша «Железного Грифа» и клубящийся внизу грозовой фронт слились в одну бешено вращающуюся воронку. Скорость падения — восемьдесят метров в секунду. Центробежная сила швырнула голову Торы к левому борту фонаря, впечатав шлем в плексиглас.

Катапультироваться?

Выйти с парашютом в четырехградусную воду пролива Корморан, на пятьдесят миль от берега, без спасательного плота — означало сдохнуть от остановки сердца через шесть минут после приводнения.

Перед глазами на долю секунды всплыл холодный, залитый серым светом кабинет в Кейп-Сюзетт.

Шер-Хан за столом из черного базальта. Неподвижный, хищный взгляд тигра, скользящий по строкам контракта. Его когтистая лапа с золотым перстнем, выводящая на бланке ЧВК «Iron Claw» короткую резолюцию: «Отказ в выплате страховки при утрате борта по вине пилота».

Тора сжал зубы до хруста.

Правая лапа, повинуясь инстинкту матерого пилота, толкнула штурвал от себя и влево, в самый центр штопорного вращения, пытаясь опустить нос и набрать скорость для обдува уцелевшего левого руля.

— Уходите... — вытолкнул он в пустоту, глядя, как стрелка вариометра ложится на ограничитель падения.

— К скалам...

«Тигровый ястреб» пробил верхнюю кромку облачного фронта.

Солнце мгновенно погасло. Кабину накрыла сырая, ледяная тьма пятибалльного шторма.

Стекла фонаря залило сплошным потоком ледяного дождя, а сквозь разрывы серого варева в трехстах метрах внизу разверзлась черная, вспененная белыми гребнями стена океанской воды, несущаяся навстречу со скоростью пикирующего бомбардировщика.

ПОДГЛАВА № 05: «КЛИНЧ НАД БЕЗДНОЙ»

«Бей короткой. Береги ствол — второй жизни склад не выдаст».

— Выбито зубилом на казеннике пушки «Эрликон»

Семь с половиной килограммов затворной рамы с грохотом отбойного молотка лупили в затыльник казенника семь раз в секунду.

В полукруглой стальной гондоле диаметром меньше двух метров стоял удушливый, плотный сизый чад: пороховые газы от сгоревшего пироксилина вылетали из экстрактора прямо в морду наводчику, оседая на влажной шерсти брылей жирным черным нагаром.

Сержант Шварц вдавил глазницы в сдвоенные наглазники из черной вулканизированной резины.

Минус восемь. Резина на морозе задубела, превратившись в твердые кольца, впивавшиеся в надбровные дуги немецкой овчарки до онемения надкостницы. Из левой ноздри на подбородок текла тонкая струйка теплой темной сукровицы — слизистая оболочка носоглотки не выдержала концентрации оксидов азота, вскипая на каждом резком вдохе.

Обе лапы в тонких кожаных митенках намертво сжимали стальные рифленые рукояти горизонтального наведения.

Большие пальцы давили на широкую спусковую скобу.

Отдача автоматической двадцатимиллиметровой пушки «Эрликон» — четыре тонны динамического удара на каждый выстрел — передавалась через станок прямо в плечевой пояс сержанта. Локтевые суставы ныли тупой ноющей болью, мелкие капилляры в запястьях полопались, а в зубах стоял постоянный дребезжащий звон, будто челюсти зажали в тиски работающего токарного станка.

Под подошвами сапог звенело и каталось.

Шестьдесят стреляных латунных гильз длиной в ладонь устилали рифленый настил пола, застревая в щелях водоотводных решеток. Стоило чуть сместить центр тяжести — и нога соскальзывала на горячем скользком металле, рискуя провалиться в открытый нижний смотровой люк, за которым на четырех тысячах метров в темноте бушевал океан.

В наглазниках кольцевого прицела плясали трассеры.

Очередь из пяти разрывных снарядов ушла вниз, прочертив в тумане яркую зеленую пунктирную дугу.

В двухстах метрах под брюхом цеппелина из облачного варева вынырнула пара пиратских трипланов. Их фанерные фюзеляжи, выкрашенные в грязно-желтый цвет, неслись прямо на створ грузового люка номер два.

Шварц довернул станок влево. Зубчатый венец турели заскрежетал: подшипник погона подмерзал от ледяного сквозняка, врывающегося сквозь орудийную амбразуру, требуя нажима всем весом корпуса.

— Упреждение два корпуса... — прохрипел сержант сквозь зубы.

Палец нажал гашетку.

Пушка рявкнула короткой очередью в четыре выстрела.

Трассеры вошли точно в капот ведущего триплана.

Двадцатимиллиметровый бронебойно-зажигательный снаряд пробил блок цилиндров ротационного мотора, разнес картер и воспламенил топливный бак. Фанерная машина вспыхнула мгновенно, озарив туман ослепительным оранжевым шаром, развалилась на три горящих куска и с воющим визгом сорванного винта ушла в штопор мимо гондолы.

— Есть! — взвыл Шварц, сплевывая на казенник горькую пороховую слюну.

— Вульф, второй барабан! Живее, мать твою! Второй заходит с шести!

Сзади, за броневым щитом, загремело железо.

Рядовой Вульф, молодой двухгодовалый пес с перекошенной от ужаса мордой, судорожно выдернул из зарядного ящика тридцатикилограммовый дисковый магазин. Пальцы рядового в масле соскользнули с обледенелой латунной ручки.

Тяжелый стальной диск, набитый шестьюдесятью тяжелыми патронами, с грохотом рухнул прямо на носок правого сапога Шварца.

Острая боль прошила пальцы лапы, отдавшись в колене.

— Сучий ты потрох! — взревел сержант, отрывая лицо от прицела и оскаливая клыки на перепуганного подносчика.

— Руки из гузна вытащи! На приёмник его, живо!

Вульф, скуля от страха, подхватил барабан, насадил его на верхнее гнездо казенника и с силой вдавил защелку до щелчка.

Шварц снова прильнул к наглазникам.

Веки отекли от едкого дыма, из глаз текли слезы, размывая фосфорную сетку шкалы.

Второй триплан уже отваливал вправо, уходя из сектора обстрела, но далеко позади него, в полутора милях сквозь рваную брешь в тучах, надвигалась настоящая беда.

Из черного чрева «Железного Грифа» один за другим вырывались огненные шлейфы. Дюжина тяжелых неуправляемых реактивных снарядов с шипением вспарывала воздух, оставляя за собой густые спирали белого дыма.

Один из этих дымных хвостов рос с чудовищной скоростью, увеличиваясь в диаметре каждую десятую долю секунды.

Ракета шла строго по настильной траектории.

Огненная точка реактивной струи легла точно в центр перекрестия кольцевого прицела «Эрликона», стремительно разрастаясь в слепящий факел прямо перед тонким стеклом амбразуры.

«Фосфор не гасится водой. Фосфор выжигает ткань до каркаса. Единственный способ спасти дирижабль — отсечь горящий отсек до взрыва смеси».

Строка из наставления по аварийной живучести всплыла в пересохшем мозгу вместе с удушливым запахом чесночной гари.

Белый дым стоял в седьмом отсеке сплошной, слепящей стеной. Он не поднимался вверх — вентиляционные потоки между куполами баллонетов закручивали его в тугие, жгучие вихри.

Пятьдесят градусов жары на высоте трех тысяч метров.

Термический удар вышиб слезы из глаз боцмана Гросса в первую же секунду; веки мгновенно отекли, налившись тяжелой свинцовой резью от фосфорного ангидрида. Короткая шерсть на щеках и спинке носа свернулась в черные твердые катышки, обнажив голую кожу, покрывшуюся водянистыми волдырями.

В лапах бульдога дрожал литой шестнадцатикилограммовый баллон углекислотного огнетушителя ОУ-5.

Правая лапа давила на стальной рычаг пускового клапана; из широкого эбонитового раструба с ревом вырывалась белая струя углекислотного снега с температурой минус семьдесят.

Снег шипел, ударяясь в нижнюю кромку перкалевого мешка седьмого баллонета, но пламя не сдавалось.

Фосфор не горел открытым огнем — он шипел, пузырился на прорезиненной ткани сотнями мелких, ослепительно-белых язв, похожих на раскаленный жир на чугунной сковороде. Ткань лопалась, обнажая внутренние капроновые стропы; капли расплавленного дюраля падали с верхних стрингеров на настил, прожигая доски насквозь.

В двадцати сантиметрах перед носом раструб огнетушителя вдруг захлебнулся.

Струя газа оборвалась, сменившись тонким, сухим свистом: горловину раструба намертво забило спрессованным углекислотным льдом.

— Сука... — прохрипел Гросс, сдирая зубами с гортани кровавую слизь.

Он размахнулся и со всего плеча ударил тяжелым эбонитовым конусом о вертикальную балку шпангоута номер двенадцать.

Один раз. Второй.

Белая ледяная пробка выскочила из сопла крошевом, освобождая проход газу. Огнетушитель снова взвыл, выбрасывая струю хлопьев прямо в эпицентр горения.

Под ногами затрещало.

Двухметровый прогар в дощатом настиле шириной в ладонь разошелся в стороны: перекладины мостика обуглились до черной кости, и сквозь дыру в полу открылась бездна. Пятьсот метров штормовых волн пролива Корморан, освещенных сверху багровым заревом горящего сектора.

Сверху раздался глухой, стонущий звук сминаемого металла.

Силовой пояс двенадцатого шпангоута не выдержал восьмисот градусов локального нагрева. Дюралевый профиль толщиной в полдюйма потерял закалку, потек, изогнулся винтом и лопнул по ряду облегчающих отверстий.

Кормовая треть дирижабля провисла.

Крен на корму мгновенно увеличился до двенадцати градусов. Пол под сапогами боцмана встал дыбом; ящики с запчастями, сорвавшись с креплений в темноте, с грохотом покатились вниз, сбивая стойки ограждения и улетая в прогар настила.

Гросс уперся спиной в горячую стойку, удерживая равновесие подошвами кованых сапог на скользких от пены досках.

Пальцы свободной левой лапы дотянулись до нагрудного переключателя аварийного ларингофона.

— Мостик! — закричал он, срывая голос до хриплого лающего кашля. В легких клокотало от ожога окислами фосфора.

— Седьмой потерян! Несущий шпангоут потек! Стравливай корму, Вацлав! Стравливай газ, иначе мы рухнем хвостом в воду!

Динамик в ухе молчал.

Там стоял лишь треск статического электричества от разрядов, бегущих по расплавленным силовым кабелям.

Баллон в лапах боцмана внезапно стал легким.

Струя углекислоты истончилась до полупрозрачной серой струйки, зашипела и сдохла. Газ кончился.

Гросс разжал пальцы. Пустой стальной цилиндр со стуком покатился по наклонному настилу, ударился о край прогара и исчез в темноте пролива.

Перед ним, в полутора метрах по ходу килевой балки, брезентовый купол шестого отсека лопнул по диагональному шву.

Новая стена белого фосфорного пламени шириной в три метра с шипением рухнула на деревянный трап, перерезая единственный путь отхода к носовому шлюзу.

Горящие капли смеси посыпались на плечи тулупа боцмана, и грубое армейское сукно мгновенно затлело, выбрасывая в лицо едкий запах паленой овечьей шерсти.

Четырнадцать градусов крена на корму превратили настил ходовой рубки в наклонный эшафот.

Латунные штурманские линейки, готовальня и пустые фарфоровые кружки уже сорвались со стола, с грохотом пролетели три метра и разбились о кормовую бронепереборку.

Пол уходил из-под сапог. На высоте двух тысяч восьмисот метров вариометр «Kollsman» не колебался — его фосфорная стрелка легла на нижний механический упор: минус двенадцать метров в секунду.

Семьсот двадцать метров падения в минуту.

Капитан Бром повис на спаренных рычагах аварийного стравливания газа носовой группы.

Обе лапы в пропотевших шерстяных обшлагах сжали литые латунные шаровые наконечники. Сто десять килограммов веса старого пса тянули металл вниз; в плечевых суставах что-то сухо щелкнуло, а за грудиной, в самом центре ишемического узла правого предсердия, вспыхнула колющая, жгучая игла.

Брыли капитана налились тяжелой, багрово-синюшной кровью.

Когти на задних лапах вспороли рифленую резину настила, скользя по мокрым доскам.

В двух метрах над головой, в чреве передних баллонетов, с глухим ревом открылись створчатые клапаны прямого сброса.

Гелий пошел в атмосферу.

Звук не походил на свист — это был оглушительный, утробный вой сорванного паровозного котла, от которого вибрировали стекла фонаря и дребезжали пломбы в зубах.

Нос трехсотметрового дирижабля тяжело, неохотно пошел вниз.

Дифферент выровнялся до шести градусов, но цена балансировки была страшной: лишившись подъемной силы передних отсеков, «Тигр-11» перестал планировать и рухнул в черную штормовую яму пролива, как сброшенная со скалы наковальня.

Справа, в метре от нактоуза, сержант Клотц висел на штурвале всем телом.

Шерсть на морде добермана посерела от ужаса; из распахнутой пасти капала пена, а глаза были выпучены на черное кипение волн, несущихся навстречу сквозь разбитый нижний сектор остекления.

— Земля... Вода! Волна на девяти часах! — взвыл рулевой, срывая связки до хрипа.

Бром уперся сапогом в основание штурвальной тумбы, перехватил рукоять интеркома и вдавил тангенту в бакелит:

— Корабль можно восстановить по чертежам, — голос старого сенбернара прорезал вой сирены и рев выходящего газа с леденящей, чугунной тяжестью.

— Людей со дна пролива не достанет ни один водолазный колокол.

Он повернул морду к замершему в углу штурману Рексу:

— Клотц! Держи нос на волну! Падаем на брюхо, готовься к удару! Держись за железо, парни! Мы идем на воду!

Шквал встречного воздуха, ворвавшийся через щель сорванной форточки, сорвал капитанскую фуражку с головы Брома.

Тяжелый суконный блин с латунным позолоченным крабом Khan Logistics пролетел через рубку и со всего размаха шлепнулся прямо на морду рулевому, закрыв доберману оба глаза и ноздри в ту самую секунду, когда цеппелин пробил нижний край облаков на высоте ста пятидесяти метров.

— Ни черта не вижу! — забился Клотц, пытаясь сбросить фуражку мокрым рукавом.

— Держи прямо! — рявкнул Бром, перехватывая дубовую спицу штурвала свободной лапой.

В кармане жилета старика мерно, безжалостно стучали золотые карманные часы деда. Четыре секунды до касания. Три.

Впереди, из темноты и ливня, выросла шестиметровая стена черной океанской воды.

Гребень штормового вала, увенчанный клочьями фосфоресцирующей белой пены, ударил в нижнюю килевую балку дирижабля.

Сотрясение сорвало ходовую рубку с передних амортизаторов.

Кварцевые стекла носового фонаря мгновенно покрылись сеткой белых трещин, выгнулись внутрь и взорвались миллионом осколков под напором десятка тонн океанской воды, хлынувшей в рубку ледяным пенным тараном.

ПОДГЛАВА № 06: «ПЕРЕХВАТ УПРАВЛЕНИЯ И ДИВЕРСИЯ»

«Закон на море принадлежит тому, чьи гарпуны глубже вошли в борт чужого судна!»

— Дон Карнаж, приказ абордажной команде

Стальной трос диаметром в два дюйма гудел от натяжения, вибрируя на ветру, как натянутая струна лебедки.

Подвесная абордажная люлька — решетчатая стальная клеть размером два на три метра — раскачивалась над гребнями волн с размахом в пять метров. Каждые три секунды шквал со скоростью двадцать пять метров в секунду бросал платформу в сторону, обдавая четверых пиратов веером ледяной морской пыли.

Плюс четыре градуса. Соленая вода заливала алое сукно капитанского мундира Карнажа, шерсть мгновенно намокала, становясь тяжелой, как свинец, но шакал даже не пригнулся.

Обе лапы в промокших лайковых перчатках держали равновесие с грацией канатоходца.

Подушечки пальцев намертво впились в холодные поручни; узкая морда была задрана навстречу шторму, а правая лапа сжимала тяжелый хромированный рупор корабельного громкоговорителя.

В тридцати метрах над головой, перекрывая половину грозового неба, висело исполинское темное брюхо «Железного Грифа».

Четыре газовые турбины авианосца молотили воздух на малом газу, удерживая трехсотпятидесятиметровый корабль в пятидесяти метрах над бушующими волнами за счет отрицательного шага винтов.

А внизу, в пятнадцати метрах под днищем люльки, в пене и мазутных разводах бился о рифы полузатопленный остов «Тигра-11».

Трехсотметровый корпус грузового цеппелина разломило пополам.

Носовая гондола с разбитыми стеклами рубки уже ушла под воду на три четверти; из разорванного купола газовых отсеков с шипением вырывались последние остатки гелия, поднимая на воде метровые пузыри.

Но килевой пояс трюма номер два еще держался на плаву, застряв между двумя гранитными зубьями подводной гряды мыса Корморан.

— Живее, мои ленивые пиявки! — рявкнул Карнаж в мембрану рупора, и его голос, усиленный раструбом, перекрыл рев шестибалльного прибоя.

— Субстанция не любит морских ванн! Шевелите костями, пока этот бегемот не соскользнул на дно!

Рядом с ним двое пиратов-волков в просмоленных кожаных куртках уже продували горелки тяжелых переносных автогенов.

Синее, шипящее пламя ацетилена с ревом вырвалось из сопел, выбрасывая в сырой воздух запах карбида и раскаленной меди.

Штормовой вал высотой в четыре метра вздыбился прямо под люлькой.

Пенный гребень ударил в днище платформы снизу: решетчатый пол затрещал, фонтан ледяной соленой жижи накрыл Карнажа с головой.

Поток воды сорвал капитанский монокль с правого глаза.

Золотая цепочка натянулась.

Челюсти шакала сработали на чистом рефлексе хищника: зубы клацнули в воздухе, и Карнаж намертво перехватил круглую стекляшку в золотой оправе передними резцами за долю секунды до того, как ее смыло в океан.

Он сплюнул воду, вынул монокль изо рта лапой и невозмутимо вставил его обратно в глазницу, даже не поморщившись от ледяной соли, резанувшей веко.

— Режьте заклепки! — взвыл он, указывая стволом рупора на бронированный лист грузового люка, показавшийся из-под пены.

— Контейнеры на лебедку!

Люлька с грохотом врезалась в обнажившийся шпангоут дирижабля.

Пираты выпрыгнули на скользкий, облепленный водорослями дюраль настила.

Сверху с «Железного Грифа» с визгом разматываемых барабанов пошли вниз четыре грузовых троса с тяжелыми стальными гаками.

Пламя двух автогенов впилось в заклепочный шов люка номер два.

Сноп раскаленных оранжевых искр ударил в пену, металл бронеплиты потек, закипая бурыми пузырями, и дюймовая стальная крышка с протяжным скрежетом провалилась внутрь затопленного отсека.

Синее пламя резака с шипением захлебнулось, когда поток хлынувшей в пролом океанской воды ударил навстречу пару, мгновенно заполнив проем клубами удушливого белого тумана.

Четырехградусная морская вода доходила до паха.

Каждые тридцать секунд, повинуясь ударам прибоя о рифы снаружи, уровень в трюме номер два поднимался на два дюйма. Ледяная жижа заливалась под суконные штаны, пропитывала шерсть на бедрах и вымораживала суставы коленей до полной потери чувствительности: ноги ниже пояса превратились в два чужих, одеревеневших бревна, вбитых в скользкий настил.

Воздух в затопленном отсеке пах мокрой соляркой, горелым брезентом и резким, ментоловым холодом Субстанции 99.

Сквозь щель в крышке первого контейнера сочилось аварийное синее свечение: тонкий кобальтовый луч резал полумрак трюма наискось, упирался в черную маслянистую воду и заставлял вспененную пленку на поверхности фосфоресцировать ядовитой бирюзой.

Капитан Бром уперся поясницей в стальной угол ящика.

Лапы в мокрых перчатках сжимали холодную ствольную коробку охотничьего карабина «Винчестер» сорок пятого калибра.

Тяжелый восьмигранный ствол лежал на верхнем ребре бронеконтейнера, направленный строго в шестиметровый проем развороченного потолочного люка. Длинная рычажная скоба затвора была взведена: патрон с четырехсотграновой свинцовой пулей в толстой латунной гильзе уже сидел в патроннике.

В двух метрах справа, прижавшись плечом к переборке, по пояс в воде стоял боцман Гросс.

Бульдог хрипел, выплевывая соленую жижу; его левая лапа безвольно висела в воде с вывихнутым плечом, а пальцы правой судорожно сжимали тяжелый служебный револьвер «Веблей» сорок пятого калибра.

Сверху, сквозь клубы пара и дыма от автогена, в пролом люка полезли первые силуэты.

Кованые сапоги пиратов ударили в стальные ступени штурмового трапа. Звук плещущейся воды о броневые листы ящиков отдавался в замкнутом отсеке гулким колокольным эхом.

— Первый, кто сделает шаг в воду — останется в ней навсегда! — голос Брома вырвался из горла с надсадным собачьим клекотом, перекрывая плеск волн. Брыли старика мелко тряслись от озноба, но ствол винтовки не дрогнул ни на миллиметр.

— Здесь территория Khan Industries, и мы не торгуем с ворами!

С трапа донесся хриплый, издевательский хохот.

Штурмовик-волк в мокрой кожаной куртке с оторванным рукавом спустился на три ступени вниз, поднимая над головой карбидный фонарь. В желтом свете блеснуло лезвие абордажного топора.

— Слышь, дедуля! — рявкнул пират, перехватывая топор поудобнее.

— Бросай свою кочергу, пока мы не пустили тебя на корм крабам! Твой хозяин уже забыл, как тебя зовут!

Гросс справа попытался взвести курок своего револьвера.

Мокрый, скользкий от машинного масла палец сорвался со спицы курка с сухим, жестяным щелчком. Курок не встал на боевой взвод; боцман грязно, сдавленно выругался в воду, сдирая кожу о заклинивший барабан.

Бром не стал ждать.

Палец на спусковом крючке «Винчестера» плавно выбрал свободный ход.

Выстрел сорок пятого калибра в замкнутом объеме стального трюма ударил по ушам с силой разорвавшейся гранаты.

Глухой, оглушительный грохот сорвал пламя с фонаря пирата.

Тяжелая тупоконечная пуля весом в двадцать шесть граммов врезалась в стальную ступень трапа в пяти сантиметрах от сапога волка, выбив сноп белых искр и содрав слой сурика.

Срикошетивший свинцовый сердечник со свистом распорол кожаную штанину нападающего, оцарапав кость.

Пират взвыл, выронил фонарь и судорожно полез вверх по трапу, сбивая сапогами идущих следом.

Фонарь с шипением упал в воду между ящиками, булькнул и погас, оставив отсек в пульсирующем бирюзовом полумраке квантового кристалла.

Стреляная латунная гильза с глухим металлическим звоном вылетела из ствольной коробки карабина, ударилась о верхнюю крышку контейнера и упала в темную морскую воду у бедра Брома. Вокруг гильзы по радужной бензиновой пленке побежали мелкие круги.

— У меня пять патронов в магазине, — отчеканил Бром в темноту проема, передергивая скобу затвора. Новый патрон с сухим клацаньем вошел в патронник.

— И я не промахнусь в этом коридоре. Убирайтесь на свой «Гриф».

Наверху, в квадратном створе люка, на секунду повисла тишина, нарушаемая лишь свистом шторма.

А затем сквозь дыру в потолке, кувыркаясь в синем свете минерала, вниз полетел тяжелый стальной цилиндр.

Цилиндр с глухим стуком ударился о верхнюю грань контейнера номер два, отскочил, зашипел и выбросил в ледяную воду струю ослепительно-белого фосфорного дыма.

Вспышка магниевого заряда выжгла сетчатку за тысячную долю секунды.

Восемьсот градусов химического пламени в замкнутом объеме стального трюма превратили полумрак в белое, ревущее пекло. Ударная волна от детонации гранаты ударила по барабанным перепонкам с силой железного бруса; вода под ногами вскипела, выбросив в лицо Брому фонтан ошпаривающей соленой пены вперемешку с раскаленными осколками алюминиевого корпуса.

Карабин вырвало из лап.

Чужие пальцы в грубых просмоленных перчатках с силой заломили запястья старого пса назад, выкручивая лучевые кости до хруста в суставах.

Окованный латунью приклад пиратского карабина ударил Брома в правый висок.

Кость выдержала, но мир распался на куски: в ушах зазвенел сплошной, невыносимый ультразвуковой писк частотой в восемь килогерц, а перед глазами повис белый туман с плавающими черными кляксами выжженного люминофора.

«Свет гаснет не снаружи — свет гаснет внутри, когда ты понимаешь, что твоя верность не стоила даже медного гроша».

Мысль промелькнула на самом дне контуженного рассудка и погасла, сменившись тошнотой и металлическим привкусом сукровицы, хлынувшей из ноздрей прямо в пасть.

Брома швырнуло на колени.

Четырехградусная морская вода накрыла грудь; пеньковый канат в четыре оборота стянул предплечья за спиной, врезавшись в мокрую шерсть до кровоподтеков.

Охотничий «Винчестер» с коротким всплеском ушел на дно трюма, скрывшись под радужной бензиновой пленкой у сапог нападавших.

В трех метрах слева, прижатый к шпангоуту тремя пиратами-шакалами, хрипел боцман Гросс.

Бульдога вжали мордой в мокрый металл переборки; его сломанная рука безжизненно болталась в воде, а из рассеченного уха на серый дюраль текла густая темная кровь.

Сверху, сквозь пролом грузового люка, в трюм спустились тяжелые стальные тросы лебедки «Железного Грифа».

Четырехлапые грузовые гаки с лязгом ударились о верхнюю крышку контейнера номер один.

Сквозь рассеивающийся дым по подвесному штормтрапу сошел Дон Карнаж.

Его алый мундир потемнел от морской воды, золотые эполеты обвисли, но шаг по сухому ящику с запчастями был легким, пружинящим.

Шакал остановился прямо над стоящим на коленях капитаном.

Острие позолоченной сабли Карнажа опустилось вниз, коснувшись намокшей наградной планки на кителе Брома — ленты за тридцать лет беспорочной службы в Khan Logistics.

— Ай-яй-яй, капитан... — голос Карнажа пробился сквозь звон в ушах Брома, словно через толстый слой мокрого войлока. Шакал покачал головой с преувеличенной, издевательской скорбью.

— Какая некрасивая, какая мокрая лужа для такого великолепного, такого заслуженного мундира!

Один из пиратов, крепивший трос к заднему рыму, поскользнулся на обледенелой кромке ящика, с коротким визгом взмахнул лапами и с тяжелым всплеском рухнул на спину прямо в ледяную жижу.

Штурмовая группа в люке заржала — грубый, хриплый лающий хохот на мгновение перекрыл шум шторма за бортом.

Карнаж даже не повернулся на звук падения.

Кончик его сабли чуть надавил на ткань кителя, заставив острие упереться в грудину Брома:

— Передайте вашему полосатому господину Хану: небо Кейп-Сюзетт теперь платное. А тариф... тариф устанавливаю я!

Вода в трюме достигла уровня нижних аккумуляторных батарей правого борта.

Короткое замыкание отозвалось серией глухих подводных хлопков: последние дежурные плафоны на переборках вспыхнули зеленым и сдохли. Отсек погрузился во мрак, освещаемый лишь мертвенным бирюзовым сиянием, бившим из щели расколотого контейнера.

— Вира! — заорал Карнаж в люк над головой.

— Тяни к небу!

Электролебедка на «Железном Грифе» взвыла на пределе мощности.

Четыре стальных каната натянулись, срывая с себя капли конденсата.

Тонный бронированный куб с Субстанцией 99 с глухим, чмокающим звуком оторвался от затопленного настила.

Многотонная масса пошла вверх, в темный зев шлюза, обнажая под собой светящийся след квантового конденсата, растекавшегося по морской воде ядовитыми бирюзовыми разводами.

Капитан Бром поднял отяжелевшую голову.

Соленая вода, смешанная с кровью из рассеченной брови, заливала глаза, но сквозь пелену он видел, как золото его репутации, порядок его корпорации и груз, стоивший жизни его эскорта, медленно растворяются в черном небе, уходя в пасть стального авианосца.

ПОДГЛАВА № 07: «ПРОБОЙ ГОНДОЛЫ И ПЛАЗМЕННЫЙ СВИСТ»

«Внимание! При транспортировке избегать динамических ударов свыше 3G. Опасность резонансного фазового перехода кристаллов».

— Штамп лаборатории №4 на торце контейнера

Тонна кованой броневой стали раскачивалась на пятидесятимиллиметровом кованом гаке с амплитудой в пять метров.

На высоте тридцати метров над черным кипением штормового пролива ветер со скоростью двадцать восемь метров в секунду швырял подвесной стальной куб из стороны в сторону, превращая грузовой контейнер номер один в неуправляемый стенобитный таран.

Снизу, из темной бездны, долетали гребни шестибалльных валов, осыпая настил люка ледяными солеными брызгами; сверху, рассекая водяную пыль, били четыре мощных прожектора «Железного Грифа», освещая мокрые грани металла и пляшущие стальные стропы.

Старший такелажник Динго уперся коваными сапогами в рифленый край приемной платформы грузового люка.

Поясница волка горела от чудовищного перенапряжения: мышцы спины свело каменистым узлом, а в левом запястье сухо, надсадно ныли разорванные связки.

Обе лапы в промокших брезентовых рукавицах сжимали трехметровый дюралевый направляющий шест со стальным кованым крюком на конце.

На правом большом пальце лапы не хватало когтя — сорвало две минуты назад, когда вибрирующий строп защемил кисть о направляющую балку. Густая венозная кровь сочилась сквозь ткань рукавицы, смешиваясь с соленой водой и пачкая рифленую рукоять шеста липкими бурыми разводами.

В двух метрах перед носом волка в воздухе проплыл торец ящика.

Сквозь слой маслянистого конденсата и хлопья пены на матовой грунтовке четко проступил черный трафаретный штамп с предупреждением об опасности динамических перегрузок.

— Майнай! — заорал Динго в бушующую тьму, срывая голосовые связки до хриплого лая. Ветер мгновенно забил слова обратно в пасть, обдав клыки холодной соленой горечью.

— Майнай помалу, криворукие щенки! Держи оттяжки внатяг!

Четверо пиратов на грузовой палубе внутри ангара тянули пеньковые канаты оттяжек, упираясь сапогами в стальные комингсы. Их когти скользили по мокрому металлу, спины гнулись под весом раскачивающейся массы.

Очередной порыв шквала ударил в днище контейнера снизу.

Стропы провисли на четверть секунды, лебедка на потолке ангара взвизгнула тормозными колодками, и тонный ящик с размаху бросило вправо — прямо на стальную направляющую балку грузового люка.

Динго выбросил шест вперед, пытаясь смягчить удар упором в ребро контейнера.

Дюралевая трубка шеста согнулась дугой и лопнула с треском ружейного выстрела.

Ударная волна через обломок древка ударила волка в правое плечо, выбив сустав из суставной сумки и отбросив такелажника на три шага назад, на скользкий настил палубы.

Стальной угол ящика с оглушительным скрежетом врубился в комингс люка.

Заклепочный шов по правому борту контейнера не выдержал сокрушительного бокового сдвига. Дюжина стальных заклепок толщиной в палец срезалась одновременно, выстрелив шляпками во тьму, словно шрапнель.

Броневая крышка ящика со скрежетом съехала в сторону на два сантиметра.

Внутри что-то запело.

Тонкий, хрустальный, пронзительный ультразвуковой свист прорезал грохот шторма и рев турбин дирижабля, ударив по ушам пиратов с силой обнаженного нерва.

Из двухсантиметровой щели под сорванной крышкой наружу вырвался сплошной, не знающий рассеивания луч кобальтово-бирюзового света. Длина волны — четыреста девяносто пять нанометров.

Свет не освещал темноту привычным образом: он резал воздух когерентным лезвием, заставляя струи дождя и взвесь масляных капель вокруг люка замирать в воздухе, зависая в пространстве крошечными неподвижными сферами.

Один из пиратов на лебедке — молодой койот в засаленной тельняшке — взглянул на светящуюся щель, выронил пеньковый канат из лап и с истошным воем рухнул на четвереньки.

В слепой животной панике он натянул себе на голову тяжелую чугунную суповую кастрюлю, притащенную с камбуза, и забился под стальной верстак, скуля и закрывая затылок лапами.

— Оно светится! — заверещал второй пират, бросая оттяжку.

— Бросай трос! Оно сейчас рванет, как в преданиях Предтеч!

— Стоять, падаль! — Динго поднялся на ноги, прижимая вывихнутую правую лапу к ребрам. Его желтые глаза налились багровой яростью загнанного волка.

— Держи трос, или Карнаж спустит с вас шкуру живьем!

Он сделал шаг вперед, пытаясь перехватить раскачивающийся гак левой лапой.

Бирюзовый луч из приоткрытого контейнера скользнул по воздуху и коснулся массивной стальной стойки приемной лебедки.

Металл толщиной в три дюйма не нагрелся и не потек.

В ту же долю секунды, когда свет коснулся железа, по стальной станине с сухим шуршанием побежала ветвящаяся паутина кристаллических игл.

Двухдюймовый стальной трос, раскачивавшийся над волнами, мгновенно, на глазах онемевшего такелажника, покрылся толстым трехсантиметровым слоем мертвого, сухого белого инея, застыв в воздухе несгибаемым ледяным прутом.

Температура в главном грузовом ангаре «Железного Грифа» рухнула с двадцати двух градусов до нуля за сорок секунд.

Тепловые калориферы под потолком захлебнулись: воздух вымерзал прямо в объеме отсека, оседая на заклепках шпангоутов тонкой, стеклянистой коркой кристаллического инея.

Из двухсантиметрового зазора под перекошенной крышкой контейнера номер один бил сплошной веер бирюзового пламени.

Свет не рассеивался — он резал полумрак ангара жесткими, плотными плоскостями, заставляя аварийные плафоны на переборках мигать в бешенной судороге.

В трех метрах от ящика воздух пах сухим озоном, паленой краской и едким духом горелой шерсти.

Двадцать пиратов абордажной команды вжались спинами в дальнюю дюралевую переборку в восьми метрах от платформы.

Головорезы скалили зубы, закрывали морды обрывками брезента, скулили и пятились к трапу; в воздухе висел тяжелый кислый запах непроизвольного собачьего страха.

Дон Карнаж шагнул в кобальтовый луч один.

Подошва его правого шеврового сапога с грохотом опустилась на угол вздыбленной броневой крышки, вдавливая металл обратно в паз.

Шерсть на морде шакала встала торчком от статического потенциала в тридцать тысяч вольт: вибриссы потрескивали, кончики ушей обжигал невидимый коронный разряд, а зрачки сузились в две микроскопические черные точки, окруженные налитой кровью радужкой.

— Трус умирает от страха раньше, чем взорвется ящик! — рык Карнажа разорвал вой реактора, наполнив ангар сухим свинцовым бешенством вожака.

Левая лапа в мокрой лайковой перчатке метнулась за пояс, выдернула длинноствольный кавалерийский револьвер и взвела курок с тяжелым костяным щелчком.

Вороненый ствол сорок четвертого калибра лег на линию глаз скулящей у переборки стаи:

— Кто сделает шаг назад — получит пулю от своего обожаемого капитана! Немедленно!

Команда замерла. Страх перед пулей пересилил ужас перед неизвестным свечением.

Карнаж опустил револьвер, перехватил абордажную саблю за лезвие голой лапой выше гарды и вогнал полуметровый испанский клинок в щель между крышкой и корпусом контейнера, используя сталь как рычаг.

Высокочастотный ток ударил сквозь металл.

Бирюзовая искра пробила кожаную перчатку: пальцы левой лапы обожгло до волдырей, по локтевому нерву прокатилась судорога, выкручивая сухожилия, но Карнаж не разжал хватку.

Клыки вонзились в нижнюю губу до хруста; он навалился на эфес сабли всей массой своего поджарого тела.

Металл крышки со скрежетом пошел вниз.

Правая лапа шакала подхватила с пола обломок трехдюймового свинцового бруса, лежавшего возле лебедки.

Удар.

Тяжелый мягкий металл вошел в деформированный паз, наглухо сминая разорванный заклепочный шов.

Второй удар. Латунное яблоко эфеса сабли вбило стальной фиксирующий штифт в запорное гнездо намертво, расклепав торец.

Бирюзовое лезвие света моргнуло, захлебнулось и погасло.

Ангар погрузился в тяжелый, густой полумрак, освещаемый лишь одиночным тусклым красным плафоном аварийной сети.

Тишина, наступившая в отсеке, давила на уши сильнее грохота пушек. Слышно было лишь, как с потолочных ферм на холодный настил мерно капает растаявший конденсат.

Карнаж медленно выпрямился.

Спина держала идеальную вертикаль; левая лапа с обожженными, дымящимися пальцами плавно скользнула за борт алого мундира, скрывшись в складках сукна.

Правой рукой — небрежно, с выверенной салонной грацией — он поправил замятое ветром павлинье перо на треуголке.

— Вот видите, мои маленькие трусливые щенки? — голос шакала снова зазвучал бархатом оперного премьера, хотя в уголках пасти блестела свежая кровь.

— Оно не кусается, если у вас есть капелька храбрости и безупречный клинок Дона Карнажа!

Он ткнул носком сапога в запечатанный ящик:

— Закатить в свинцовый погреб. Живо! И запереть на три засова!

Пираты, толкаясь и сопя, бросились к подкатным тележкам.

Шесть пар лап вцепились в рымы контейнера, поднимая его на домкратах и направляя по рельсам в бронированный отсек правого борта.

Карнаж стоял неподвижно у комингса, глядя, как четыре тонны минерала Предтеч исчезают в глубине свинцового чрева флагмана.

В глазах шакала дрожал багровый отсвет аварийного огня. Он знал цену этому железу. Хан объявит охоту за его головой по всем портам побережья, Сенат Калисоты поднимет эскадры, а в Цюрихе Стальной Клюв уже готовит чеки на миллионы франков.

Откатить назад было нельзя. Он сам захлопнул эту ловушку вокруг своей шеи.

Тяжелая свинцовая бронедверь погреба толщиной в шесть дюймов со стоном гидроцилиндров пошла по направляющим.

Стальной монолит врезался в косяк с глухим, басовым звоном, сотрясшим переборки ангара.

Дон Карнаж шагнул вперед, положил обе лапы на массивный штурвал задрайки и с яростным, хрустящим усилием провернул трехтонный запорный венец на три полных оборота.

«Хороший пират берет добычу и исчезает до того, как законы успеют проснуться и надеть сапоги!»

— Дон Карнаж, приказ на отходПять тысяч четыреста метров.

Шторм остался внизу. Плотный слоистый ковер облаков лежал под килем «Железного Грифа» гигантской равниной из застывшего розового воска, раскинувшейся от горизонта до горизонта.

Здесь, на границе стратосферы, воздух за стеклом панорамного фонаря мостика был прозрачным, звенящим и сухим, как вымороженный спирт. Минус двадцать два. Первые косые лучи восходящего солнца ударили в полированный дюралевый обтекатель носового конуса авианосца, вспыхнув ослепительным медным глянцем на заклепочных поясах.

Дон Карнаж стоял у центрального нактоуза, заложив правую лапу за борт алого мундира.

Обожженные пальцы под тонким шелком подкладки мелко подергивало нервным тиком: ожог второй степени от высоковольтного разряда Субстанции 99 пульсировал тупой, горячей болью, но спина шакала сохраняла идеальную выправку оперного дуэлянта.

Левая лапа в белой лайковой перчатке легла на латунную рукоять машинного телеграфа.

Четыре стрелки секторов — по одной на каждую газовую турбину — стояли в положении «Малый вперед». На шкале четвертого двигателя контрольная стрелка термопары дрожала в красном секторе: подшипник нагнетателя перегрелся во время штурмового набора высоты, и из выхлопной трубы правого борта тянулся тонкий сизый хвост сгоревшего смазочного масла.

В восьмидесяти сантиметрах справа, сгорбившись над переговорной трубой рулевого поста, стоял штурман Хал.

Пес косился на капитана мутным желтым глазом, сжимая в лапе огрызок химического карандаша и раскрытый вахтенный журнал из грубой небеленой бумаги.

— Глубина под килем — чисто, капитан, — просипел Хал, шмыгая перебитым носом.

— «Тигр» ушел на камни. В эфире на волне береговой охраны пока тихо.

Карнаж медленно повернул голову. Монокль в золотой оправе блеснул отражением розовой зари.

— А чего вы ждали, мой беспросветно серый друг? — голос шакала зазвучал легко, с игривой салонной хрипотцой, разносясь по теплому мостику.

— Что господин Хан лично прилетит на золотом ковре с букетом орхидей? Хороший пират берет добычу и исчезает до того, как законы успеют проснуться и надеть сапоги!

Он опустил латунный рычаг телеграфа на два щелчка вперед.

— Курс сто сорок, Хал. В кратер Черных Скал. И передайте коку: пусть выкатит на нижнюю палубу бочонок ямайского рома для команды. Сегодня мы вырвали усы самому богатому коту в мире!

Хал вытянулся в струну, попытался картинно щелкнуть стоптанными каблуками и вскинул лапу к козырьку засаленной фуражки.

Тяжелый переплет вахтенного журнала выскользнул из его мокрых пальцев, пролетел мимо пюпитра и с глухим стуком рухнул прямо на ножную педаль аварийного тифона.

Корабельная сирена под потолком мостика отозвалась коротким, визгливым, паническим гудком:

— ХО-О-ОНК!

Карнаж поморщился, брезгливо прикрыв левое ухо кончиком перчатки.

— Идиоты... — процедил он сквозь белоснежные клыки, не меняя надменного выражения морды.

— Меня окружают бездарные, неотесанные идиоты... Поднимите эту макулатуру, Хал, пока я не заставил вас ее съесть без соли.

Пес судорожно сгреб журнал с пола, задом пятясь к штурманскому столику.

Карнаж перевел взгляд на горизонт.

Там, на юго-востоке, за сотню миль под слоем перистых облаков, прятались базальтовые зубы Черных Скал. Секретная база в жерле потухшего вулкана, защищенная магнитными аномалиями и штормовыми коридорами. Там их ждал связной из Цюриха.

«Сделай свою работу чисто, шакал, и Цюрих сделает тебя королем неба».

Слова Стального Клюва эхом прокатились в черепе, холодные и тяжелые, как титановый протез цюрихского эмиссара.

Карнаж знал: Хан не простит сожженного дирижабля. ЧВК «Iron Claw» поднимет в воздух все тяжелые эскадрильи от Кейп-Сюзетт до границ Тембрии. Но четыре тонны светящегося бирюзового пепла в свинцовом трюме стоили того, чтобы объявить войну целому миру.

Левая лапа с силой толкнула рукоять телеграфа в крайний передний паз.

Звон латунного колокола в машинном отделении отозвался мгновенным, басовым содроганием трехсот пятидесяти метров стального корпуса.

Четыре газовые турбины «Железного Грифа» взвыли на форсажном наддуве.

Гигантский авианосец задрал носовой конус к зениту, взрезая тонкий стратосферный воздух на скорости двести сорок километров в час.

Огромный темный силуэт корабля растворился в золотом пламени утреннего солнца, оставив над розовым ковром облаков лишь четыре длинных, медленно тающих черных шлейфа несгоревшего керосина.

ПОДГЛАВА № 08: «ТЕАТРАЛЬНЫЙ УЛЬТИМАТУМ»

Пять киловатт анодного напряжения гудели в медных шинах передатчика «Telefunken-HighPower» тяжелым, низким басом.

В экранированной радиорубке «Железного Грифа» стояла духота: две гигантские генераторные лампы с водяным охлаждением светились сквозь защитные сетки густым янтарным накалом, выбрасывая в двухметровый отсек сухой жар раскаленного стекла, канифоли и плавящегося эбонита.

Дон Карнаж стоял в полушаге от штурманского столика, картинно прижав левую лапу в белой перчатке к алому сукну мундира прямо над серебряным медальоном матери.

Его правая лапа сжимала никелированную стойку тяжелого студийного микрофона, подвешенного на четырех тонких стальных пружинах.

В семидесяти сантиметрах перед ним, вжав рыжие уши в поролон массивных наушников, сидел радист-лис. Пальцы наемника мелко дрожали на латунном колесе настройки контура: стрелка антенного амперметра застыла на делении «сорок восемь ампер».

В дверном проеме рубки, толкаясь плечами и скаля клыки, сгрудились шестеро абордажников.

— Частота чистая, капитан... — прошептал лис, не оборачиваясь.

— Аварийный международный канал. Сто двадцать один и пять десятых мегагерца. Нас слышит все побережье от Кейп-Сюзетт до радарных постов Тембрии.

Карнаж оскалил пасть в ослепительной хищной улыбке, обнажив клыки, и сделал глубокий вдох, расправляя диафрагму.

Уличные актеры в порту Ланка учили его правильно: звук должен рождаться не в горле — звук должен идти от самого низа живота, резонируя в ребрах и наполняя медный раструб микрофона бархатной, обволакивающей мощью.

Лис щелкнул тумблером высокой передачи.

На фарфоровом изоляторе антенного ввода под потолком с сухим шипением проскочила трехсантиметровая голубая искра коронного разряда.

— Внимание всем кораблям и сухопутным кротам! — голос Карнажа ворвался в международный эфир, вибрируя отточенным салонным тенором, разносясь на тысячи миль над штормовым океаном.

«Внимание всем кораблям и сухопутным кротам! С вами говорит ваш неизменный кошмар и величайший гений небес — Дон Карнаж! Пролив Корморан закрыт на генеральную уборку!»

Пираты в дверях захихикали, прикрывая пасти лапами.

Карнаж повел свободной лапой в воздухе, словно дирижировал невидимым оркестром в партере:

— Господин Шер-Хан, ваши полосатые котята из «Железного Когтя» сегодня летали из рук вон плохо! Они падали так неуклюже, что мне было больно смотреть на этот позор авиации! В следующий раз присылайте тех, кто умеет падать красиво и в такт музыке!

Он наклонился к микрофону вплотную. Глаза шакала сузились в две ледяные щели, а голос опустился до низкого, угрожающего шепота, бившего по мембранам радиоприемников на военных базах трех держав:

— Отныне и впредь: любой цеппелин, любой танкер, любая летающая лодка, вошедшая в пролив без моего личного письменного благословения, будет превращена в горящий дуршлаг за сорок секунд. Небо над Кормораном принадлежит мне.

Он выдержал драматическую паузу в две секунды, наслаждаясь тем, как стрелка мощности дрожит на пределе шкалы:

— Пролив закрыт. С любовью и воздушными поцелуями — ваш Дон Карнаж!

На последнем высоком слове акустическая связь замкнулась: микрофон поймал отражение звука от медной сетки переборки и зашелся диким, ультразвуковым визгом обратной связи.

Пираты в проеме вскрикнули, в панике зажав уши лапами. Лис за пультом судорожно сорвал наушники с головы и швырнул их на стол.

Карнаж даже не поморщился.

Он выждал долю секунды, резко щелкнул рубильником на стойке, обрывая пятиваттную несущую, и брезгливо, двумя пальцами, бросил микрофон на раскрытый вахтенный журнал.

Тяжелая никелированная трубка ударилась о бумагу с сухим стуком, заставив стрелку амперметра с лязгом упасть на нулевой упор.

«Блокада Корморана означает только одно, Винт: через сорок восемь часов баррель авиационного керосина в Дакбурге будет стоить дороже унции платины. А мои танкеры заперты в гавани».

— Скрудж Макдак, реакция на перехват

Сорок метров гранитного монолита холма Убийцы Моторов гасили любые звуки просыпающегося Дакбурга.

В экранированном бункере связи под фундаментом Хранилища стоял лишь ровный, низкий гул трансформаторов блока «Калисота-1». Зеленый фосфорный свет двенадцатидюймовых мониторов заливал матовые кадмиевые плиты стен мертвенным изумрудным глянцем.

Из тяжелого подвесного динамика радиостанции дальней разведки, сквозь треск статики и фазовые искажения, доносился затухающий, издевательский смех Дона Карнажа:

«...С любовью и воздушными поцелуями — ваш Дон Карнаж!..»

Щелчок рубильника в эфире за восемьсот миль к северу отозвался в динамике коротким сухим хлопком, и радиостанция замолчала, перейдя на шипение чистого белого шума.

Скрудж Макдак не шевелился.

Старый селезень стоял в центре отсека, выпрямив спину с жесткостью вбитого в мерзлоту рельса.

Обе лапы в черных перчатках из тонкой нерпичьей кожи намертво охватывали круглый набалдашник трости из чилийского золота. Суставы пальцев побелели от нажима, но наконечник трости упирался в рифленую резину настила без малейшего колебания.

Коронарные сосуды в груди старика сжались тугим, ледяным спазмом. Пульс упал до пятидесяти пяти ударов в минуту: брадикардия многоопытного хищника вычистила из крови остатки адреналина, заместив их тяжелым, холодным норадреналиновым расчетом.

В полутора метрах справа, за терминалом радиолокатора, судорожно дергался Винт Разболтайло.

Очки на носу ученого перекосились; пальцы в пятнах типографской краски в панике перебирали бумажную перфоленту, вылезавшую из щели скоростного самописца.

— Мистер Макдак... — голос Винта сорвался на сиплый шепот.

— Это частота международного бедствия. Если Карнаж перекрыл пролив... если четыре тонны Субстанции действительно у него...

— Заткнись, Винт, — голос Скруджа прорезал гул ЭВМ плоско и сухо, как звук падающего на лед золотого соверена.

— Выключи эту клоунаду. Карнаж не связал бы двух слов без цюрихского суфлера.

Старик даже не повернул головы к экрану. Взгляд черных глаз из-под нависших седых бровей был прикован к шкале частотомера на отметке сто двадцать один и пять десятых мегагерца.

Точно на этой же волне пять лет назад угасал последний сигнал «Восторженного Ориона».

Тот же треск. Те же швейцарские протоколы за кулисами.

Мозг старого банкира работал со скоростью счетного механизма.

Четыре тонны Субстанции 99 — это сорок миллионов баррелей синтетического флотского мазута, которого верфи Сен-Канара теперь не увидят. К девяти утра, когда на бирже Дакбурга ударит колокол открытия, брокеры Гломгольда начнут короткую игру на падение котировок McDuck Marine. Через двое суток встанут портовые электростанции. Через трое — начнется топливный голод, и Сенат Калисоты приползет к цюрихским банкирам за кабальными займами.

Винт дернулся на стуле, пытаясь оторвать рулон телетайпной ленты.

Пальцы ученого дрогнули.

Тяжелая бобина с перфолентой выскользнула из лап, ударилась о край нактоуза и с сухим, шуршащим шелестом покатилась через весь бетонный пол бункера, разматывая бумажный хвост прямо по свинцовым плитам к сапогам Макдака.

Сверху, сквозь сорокаметровую толщу гранита и свинца, донесся едва различимый, глухой удар колокола городской ратуши Дакбурга.

Шесть утра.

Скрудж медленно, шумно втянул воздух сквозь плотно сжатый клюв.

В груди, за левой лацканной складкой сюртука, Первая Гривна на цепочке отозвалась тяжелым, металлическим холодом. До биржевого удара оставалось ровно сто восемьдесят минут.

Он знал, что легальных инструментов больше нет. Закон Калисоты парализован, флот заперт в гаванях, а Шер-Хан бросит свои эскадрильи на убой, затягивая петлю на шее города.

Чтобы выжить, нужно было спустить с цепи пса, которого он сам запер в трущобах пять лет назад.

— Винт, — произнес Скрудж, и в его голосе прорезался скрип клондайкского затвора.

— Да, мистер Макдак?

— Заблокируй транзакции танкерного пула. Ни одного цента на выкуп акций до полудня.

Старик сделал полуоборот к бронедвери лифта.

— И открой второй сейф в архивном шурфе. Достань папку «Дон-00». Время пришло.

Трость в лапах селезня взметнулась на дюйм и с коротким, звонким пушечным ударом врезалась в бронзовый порог подъемника, выбив из титанового стыка сноп мелких холодных искр.

ПОДГЛАВА № 09: «СТАЛЬНОЙ ЗАХВАТ И СРЫВ ВЫСОТЫ»

«Бросай железо, когда корабль идет на дно. Железо не умеет плавать, а у тебя нет жабр».

Флотская истина, выбитая на медных жетонах спасательных жилетов, вбилась в виски вместе с ледяной водой, поднявшейся до самого горла.

Триста метров дюралевого остова «Тигра-11» уходили в черную пучину пролива с дифферентом на нос в тридцать градусов.

В полузатопленном трюме номер два стоял оглушительный, булькающий рев: тонны морской воды под давлением четырехметровых волн врывались сквозь разорванные борта, сбивая доски настила и закручивая плавающий мусор в ледяные воронки.

Короткое замыкание в аккумуляторном отсеке отозвалось последней серией глухих подводных хлопков — едкий серый дым вскипел на поверхности маслянистой пены, и отсек окончательно ослеп.

Единственным ориентиром оставался десятиметровый квадратный пролом в потолке, откуда сквозь ливень бил свет уходящего пиратского прожектора.

Боцман Гросс греб одной правой лапой, взбивая ледяную кашу из пены и щепок.

Мышцы правого бедра свело жесткой, каменистой судорогой: нога не разгибалась, превратившись в скрюченный куль, тянувший тело ко дну.

Пальцы правой лапы с содранным когтем впились в острый, обломанный край плавающего соснового бруса, удерживая грудь над поверхностью жижи.

Левая лапа бульдога намертво, до хруста сухожилий, вцепилась в мокрый воротник шинели капитана Брома.

Старый сенбернар был без сознания.

Его тяжелая голова с разбитым виском запрокинулась назад; из полуоткрытой пасти на грудь текла розовая пена, а брыли посинели до цвета сырого сланца.

Смерзшееся сукно капитанского мундира напиталось водой и весило сейчас добрых два пуда, утягивая старика на дно на каждом гребке.

В пяти метрах над их головами последний, четвертый контейнер с Субстанцией 99 оторвался от погрузившейся грузовой площадки.

Стальные стропы лебедки «Железного Грифа» взвизгнули, выбирая слабину.

Тонный бронированный куб, качнувшись над бурлящей водой, со скрежетом прошел сквозь разорванный комингс люка и ушел ввысь, в серую кашу облаков.

В ту же секунду с высоты тридцати метров донесся лязг сработавших автоматических замков: пираты отцепили грузовые гаки, задраили нижний люк своего авианосца и дали полный форсажный наддув на все четыре турбины.

Гул чужих моторов начал стремительно удаляться, растворяясь в реве прибоя.

Дирижабль под ногами вздрогнул в агонии.

Кормовые баллонеты окончательно потеряли устойчивость; многотысячетонная масса сминаемого дюралевого каркаса начала засасывать воду внутрь килевой фермы, создавая нисходящий гидродинамический конус.

— Держись, Вацлав! — взвыл Гросс, захлебываясь соленой волной и выплевывая горькую воду.

Шерсть на затылке бульдога примерзла к воротнику тулупа; медный нательный крестик на шее сорвался с цепочки и больно ударил по зубам.

— Греби, старый пес! Греби к свету!

Он рванул шнур автоматического газонаполнителя на спасательном жилете капитана.

Баллончик со сжатой углекислотой сработал с сухим хлопком.

Прорезиненный мешок жилета надулся с дефектом — заклинивший левый клапан не пропустил газ, и жилет раздулся уродливым оранжевым пузырем только на правом боку Брома.

Тяжелое тело старика крутануло вокруг оси и с размаху швырнуло лицом вниз, в мазутную ледяную жижу.

— Черт бы побрал эти армейские склады! — прорычал боцман, срывая голос.

Он выпустил сосновый брус, обеими лапами перехватил капитана под мышки и с чудовищным усилием выдернул его морду из воды, прижимая затылок старика к собственному плечу.

В двух метрах впереди в разорванной обшивке борта зиял трехметровый пролом.

Сквозь зубья искореженного дюраля хлестал штормовой океанский прибой.

Волна высотой в три метра ворвалась в трюм, подхватила обоих псов и с силой гидравлического тарана швырнула их наружу — прямо сквозь рваные края шпангоутов в бушующий мрак ночного пролива.

Гросс вынырнул на поверхность в ту самую секунду, когда за его спиной остатки кормовой надстройки «Тигра-11» с тяжелым паровым вздохом погрузились в пятисотметровую бездну.

Соленый ураганный шквал со скоростью двадцать восемь метров в секунду ударил прямо в ослепленные глаза боцмана, выбивая дыхание и заставляя зубы лязгать в бессильном оскале перед ревущим горизонтом.

«Шторм забирает железо, огонь забирает плоть, а тишина после боя оставляет лишь долги, которые некому оплатить».— Поговорка пилотов Южного Фронтира

Оранжевый резиновый борт надувного плота ПСН-6 поднимался и падал на четырехметровых волнах с тяжелой, тошнотворной медлительностью маятника.

Каждые шесть секунд надувное дно проваливалось в ложбину между двумя водяными валами: горизонт мгновенно схлопывался, зажатый стенами черной вспененной воды, а затем плот с глухим шлепком взлетал на гребень, открывая вид на четыреста метров мертвого океана вокруг.

На воде лежало масляное пятно.

Пятьдесят тонн авиационного топлива и несгоревшей солярки растеклись по поверхности пролива радужной, маслянистой пленкой, пахнущей гарью, серой и гнилой ламинарией. В пене у самых баллонов плота вода странно, ядовито фосфоресцировала: квантовый след Субстанции 99 оседал в соленой жиже мелкой бирюзовой взвесью, тлеющей холодным кобальтовым огнем в предрассветных сумерках.

Капитан Бром лежал щекой на мокрой резине леера.

Шерсть на морде старика смерзлась в жесткие ледяные сосульки. Соленая вода заливала рассеченную бровь, щипала оголенное мясо раны, но чувствительности не осталось: гипотермия загнала кровь в глубокие сосуды, оставив на брылях лишь синюшный оттенок застывшего сланца.

Челюсти сенбернара мелко, непрерывно стучали, выбивая дробный костяной звук при каждом вдохе.

В бронхах клокотало. Мокрое сукно шинели напиталось водой, став неподъемным панцирем, прижимавшим грудную клетку к надувному полу.

В метре напротив, упершись спиной в аварийный баллон, сидел боцман Гросс.

Бульдог хрипел, зажав в зубах обрывок желто-синего сигнального флага «Тигр-11». Работая одной левой лапой и клыками, он туго стягивал мокрую ткань вокруг ладони, перебинтовывая сорванный палец.

Суставы его вывихнутого правого плеча неестественно топорщились под изодранным тулупом, но пес не стонал — лишь сплевывал в угол плота розовую слюну.

В ста метрах к северу из воды торчал последний обломок дирижабля.

Верхний килевой плавник с обгоревшим трафаретом «Хан Логистикс» завалился набок под углом сорок пять градусов.

Океанская волна перехлестнула через дюралевый руль направления.

Металл издал долгий, тяжелый, шипящий вздох — последний воздушный мешок в кормовой ферме лопнул, выпустив в серое небо столб пара и черной копоти.

Хвостовое оперение соскользнуло со скального уступа рифа, качнулось и медленно, без всплеска, ушло на пятисотметровую глубину пролива Корморан.

На воде осталась лишь плавающая щепа.

Деревянный ящик с камбуза, всплывший со дна трюма, с глухим деревянным стуком ударился о резиновый борт плота.

Тонкие доски раскололись о волну.

Из щелей ящика в мазутную пену посыпались круглые зеленые жестянки с консервированным зеленым горошком — две дюжины банок закружились в водовороте, блестя мокрым лаком на этикетках.

Бром медленно, преодолевая свинцовую тяжесть век, приоткрыл правый глаз.

В небе над проливом стояла абсолютная, вымороженная тишина.

Ни рева трипланов. Ни воя турбин «Железного Грифа». Пиратский флагман давно растворился в стратосфере, унося в своем чреве четыре тонны минерала, за которые через три часа в Дакбурге начнется война капиталов.

— Который час, Гросс?.. — голос капитана прозвучал как шелест сухой газетной бумаги, застрявшей в решетке радиатора.

Боцман затянул узел на бинте зубами, оторвал зубами лишний кусок ткани и сплюнул нитки в пену:

— Шесть утра, капитан.

Бульдог поднял голову, глядя на полосу бледного, холодного рассвета, пробивавшуюся сквозь край штормового фронта на востоке.

— Биржа в Дакбурге открывается через три часа.

Бром медленно закрыл глаза.

Пальцы в мокрой нерпичьей перчатке бессильно соскользнули со спасательного леера на резиновое дно плота.

А далеко на горизонте, за двадцать миль к востоку, над гранитными пиками Прохода Скал, прорезая шум прибоя, прокатился первый низкий, глухой, заунывный раскат главной сирены воздушной тревоги Кейп-Сюзетт.

Война пришла на Фронтир.