Одинокий странник (джен)

Прошло четыре дня с тех пор, как я в последний раз видел Кантерлот. Город остался где-то позади — в зеркале заднего вида, если бы у корабля были зеркала. Ха. Как будто это что-то бы изменило.

А тут… Тут меня ждал свой собственный маленький ад. Отчёты, логи, бесконечные списки задач — аккуратные, пронумерованные, подсвеченные тревожным жёлтым там, где что-то шло не так, и спокойным зелёным там, где всё было в порядке. Зелёного было мало. Жёлтого — столько, что хотелось закрыть глаза. Такой уютный, привычный ад — будто дом родной. Только вместо запаха свежего хлеба тут пахло озоном, перегретой электроникой и той особенной затхлостью, что копится в отсеках, куда годами никто не заглядывает.

Стоило мне вернуться на борт, как бортовой компьютер тут же загрузил меня работой по самое не могу. Будто ждал этого момента, чтобы вывалить всё разом: «А вот тебе, держи. И ещё вот это. И это. И не забудь про то». Как будто меня и не было четыре дня. Как будто корабль жил своей жизнью, ждал, считал часы, а когда я наконец переступил порог — выдохнул и тут же переложил всё на мои плечи. Спасибо. Очень по-родственному.

Я только и успел, что рухнуть в кресло, закрыть глаза минут на сорок — ну, пусть будет «непродолжительный сон», если так красивее звучит. На деле же это было скорее состояние между «я сплю» и «я ещё слышу, как компьютер что-то бормочет в углу». Его тихий, ровный голос — не голос даже, а скорее ритмичное гудение, будто у старого трансформатора, — пробивался сквозь дремоту, цеплялся за уши, не давал провалиться по-настоящему.

Потом — рывок. Встряхнулся, потёр лицо, будто стирая остатки сна, и приступил к работе. Не скажу, что моему кораблю требовался капитальный ремонт — я бы назвал это… ну, скажем, небольшой техосмотр. Хотя «небольшой» — это я, пожалуй, загнул. Многие системы работали без перерывов на протяжении трёх столетий, неустанно выполняя свои задачи, и теперь требовали внимания — не кричали, не вопили, а именно требовали: тихо, настойчиво, как старые друзья, которые годами терпели, а теперь вдруг разом решили напомнить о себе.

Наибольшее внимание требовали к себе система рециркуляции воды и реактор корабля. И если с первым ещё можно было тянуть, то второй… второй тянул время из меня.

Один день угробил на обслуживание реактора — рутинную, но необходимую процедуру. А чтобы его осмотреть, пришлось заглушить — и только после этого внутрь отправились ремонтные дроны. Ползали там, жужжали, щёлкали манипуляторами, будто суетливые металлические муравьи. Я стоял у панели, смотрел на графики, на ползущие вниз кривые.

После долгого и нудного осмотра, а также с одобрением компьютера, я наконец смог запустить реактор вновь. Панель вспыхнула зелёными индикаторами — и в груди будто что‑то расслабилось. Ненадолго. Потому что тут же всплыло новое уведомление: «Расчётное время выхода на штатную мощность: 48 часов».

Два дня он раскачивался, будто старик, который не может встать с кресла. И вот это «два дня» повисло в воздухе, тяжёлое, как гиря. Два дня корабль работал вполсилы.

С обслуживанием систем рециркуляции всё было бы проще и быстрее, если бы во время замены одного из фильтров я случайно не оторвал кусок трубы. Да не просто оторвал — вырвал, будто сам металл решил сдаться перед этой холодной, неумолимой силой.

Я тогда даже не думал, что делаю что‑то не так. Просто потянул чуть сильнее — фильтр сидел намертво, будто прикипел за эти три столетия. Корпус фильтра был покрыт слоем рыжеватой корки, будто кора старого дерева, и пальцы левой руки скользили по ней, не находя опоры.

А правая… правой и тянуть‑то толком не приходилось. Там ведь не совсем рука. Я и не заметил, как вложил в рывок чуть больше усилия — не своего, а той механической мощи, к которой уже привык и которую порой забывал контролировать.

Я упёрся коленом в ближайшую стойку, чтобы добавить рычагу силы. Не то чтобы я сильно дёрнул — просто потянул, как обычно тянут. Спокойно, размеренно, с тем спокойствием, которое вырабатывается за годы работы с техникой, что старше тебя на пару столетий. И в этот момент труба сдалась — не с грохотом, не с драматичным взрывом, а с каким‑то обиженным, сухим треском. Как сухая ветка. Как печенье. Как иллюзия того, что я хоть что-то в этом корабле контролирую. Звук был до нелепости тихий — и оттого ещё страшнее. Металл не сопротивлялся, он просто… устал. Как будто сам выдохнул: «Всё. Хватит».

И тут же из обломка хлынула вода — не тонкой струйкой, а настоящим бешеным потоком под давлением. Она ударила в переборку, разлетелась брызгами, закружилась вихрем — и тут же устремилась вниз, к полу. Вода стекала по стенам, собиралась в быстрые, жадные лужи, и в воздухе мгновенно повисла густая влажная взвесь, пахнущая железом и хлоркой.

Секунду я стоял и смотрел на этот обломок в своей руке. Потом посмотрел на водяной вихрь, будто пытался убедить себя, что это не происходит. Потом снова на обломок. Потом на место. Компьютер, надо отдать ему должное, промолчал. То ли из вежливости, то ли потому что ещё не обработал показания датчиков, то ли потому что даже у машины не нашлось слов. Зато нашлись у меня. Нашлись — и некоторые из них я предпочту здесь не приводить.

Первая реакция была не «перекрыть», а «как это вообще случилось?» Я машинально потянулся к обломку, будто мог приставить его обратно, словно это какая-то детская головоломка, где деталь просто надо вставить на место. Пальцы скользнули по мокрому металлу, вода хлестнула по рукаву, обожгла холодом.

Только когда брызги долетели до панели, когда первые капли скользнули к разъёмам, до меня дошло: надо перекрывать. Я метнулся к аварийному клапану, щёлкнул рычагом — но система отреагировала не сразу: старые механизмы заедало, они не привыкли к резким движениям. Ещё несколько секунд вода продолжала хлестать, и каждая из них казалась вечностью.

Клапан сработал, и поток резко ослаб, превратившись в прерывистые, злые брызги, а потом и вовсе в тонкую струйку, которая вскоре затихла. Но было уже поздно. Система потеряла почти весь запас воды — те самые последние остатки, которые я берег на случай, если придётся промывать фильтры повторно или охлаждать перегретый контур. Теперь в резервуарах плескалась едва ли десятая часть прежнего объёма.

Труба, конечно, была не просто трубой. Это была труба из основной магистрали подачи воды во вспомогательный контур рециркуляции. То есть не та, от которой всё зависит, но та, без которой всё начинает зависеть от того, как быстро ты умеешь паять, варить и уговаривать металл не разваливаться дальше. А я умею. За триста лет, что этот корабль болтается по космосу, научился. Не то чтобы у меня был выбор.

Я знал, что на складе есть запасные части — целый ящик с отрезками труб, хомутами и прокладками, ещё с тех времён, когда корабль регулярно проходил плановое обслуживание. Но искать их сейчас не было времени: давление в системе и так падало слишком быстро, а если вода доберётся до силовых кабелей в нижнем отсеке, можно было не просто лишиться рециркуляции, а остаться вообще без энергии. В таких делах лишние минуты — это роскошь, которую я себе позволить не мог.

Пришлось импровизировать. А импровизация — это не то, что в кино. Там герой находит кусок проволоки и скотч, и через тридцать секунд всё работает. В реальности герой стоит по щиколотку в ледяной воде — пол тут был холодным, металлическим, явно не рассчитанным на разливы. Ну и единственное быстрое решение, которое пришло мне в голову, — приварить отломанный кусок трубы на место и надеяться, что шов получился достаточно прочный, чтобы выдержать давление в четыре атмосферы. Выдержало. Наверное. По крайней мере, компьютер не запищал и не покраснел, когда я запустил тестовый цикл, а индикаторы были ровно такого зеленовато-обнадёживающего цвета, после которого хочется выдохнуть, но не хочется.

В тот день я лишился последних запасов воды и заработал внеочередное звание «идиота», которым меня наградил бортовой компьютер. Правда, выдала она это не как ругательство, а как сухую, бесстрастную констатацию.

Третий день я посвятил всякого рода мелким неисправностям — тем самым, что на бумаге выглядят как строчки в списке, а на деле норовят выбить из колеи. Вроде бы устраняются за час-два, но каждый раз будто нарочно тянут время, цепляются за детали, заставляют лезть в такие углы, куда и заглядывать не хочется.

То тут, то там вылезали мелочи, каждая со своим характером. Где-то подтекал штуцер — не сильно, не критично, но достаточно, чтобы оставить тёмное пятно на полу и запах сырой меди. Где-то реле щёлкало с задержкой, будто дремало на посту. А один датчик вообще выдавал такие цифры, что я сперва подумал — сбой, а потом понял: нет, просто его калибровка ушла в сторону, как часы, которые годами шли, а теперь вдруг решили жить по своему времени.

Я менял прокладки, подтягивал хомуты, прозванивал цепи, и с каждым исправлением корабль будто чуть-чуть выдыхал — не громко, не заметно, а так, по миллиметру. И всё это под тихий, ровный голос бортового компьютера:

— Статус системы жизнеобеспечения: норма. Статус вентиляции: норма. Статус…

К вечеру третьего дня список задач заметно похудел. Не до конца, конечно, — он никогда не исчезал целиком, только съёживался, как тень на закате.

На четвёртый день я решил оставить самое простое — корпус корабля. По крайней мере, так я себя уговаривал. «Просто пройтись по обшивке, проверить швы, глянуть, не вздулись ли панели от перепадов температур… ничего сложного».

И вот я стою и неспешно привариваю последнюю заплатку на корпус. Пламя горелки режет воздух резким, знакомым светом — будто маленький, упрямый кусочек солнца, зажатый в моей руке. Металл шипит, поддаётся, стыки наливаются тусклым золотом, а потом темнеют, схватываясь в прочный, надёжный шов. Я веду горелку ровно, без спешки: тут нельзя торопиться. Один неверный миллиметр — и панель пойдёт трещиной при первом же манёвре, а чинить её в полёте — удовольствие ниже среднего.

А из динамиков очков тем временем льётся песня. Хрипловатый, чуть надтреснутый голос певца будто нарочно подходил к этому моменту — не пафосный, не героический, а какой‑то свой, земной, будто спетый для таких, как я.

Я тихо подпевал, почти не раскрывая рта, чтобы слова сливались с гулом горелки и ветром:

— «Раз такой не нужен никому, шепчет ночь: я тебя заберу… И уже без воли в поддавки, снегом заметает угольки…»

Мелодия будто нарочно подстроилась под ритм моих движений — не слишком быстрая, не слишком громкая, такая, что хочется подпевать. И я подпевал — не в полный голос, чтобы не заглушать треск дуги и не мешать себе слышать, как ведёт себя металл, но достаточно громко, чтобы слова цеплялись за этот серый, пыльный день.

Горелка шипела, металл потемнел, а песня проигрывала последний куплет:

— «Много ли нужно котёнку? Чтобы досада не брала в плен... Много ли нужно котёнку? Только дружба, твоя дружба».

Трек подошёл к концу и сменился другим.

Я отступил на шаг, прищурился, разглядывая шов. Вроде ровно. Вроде крепко. Но глаз уже наловчился искать подвох: малейшую неровность, микроскопическую пору, едва заметный перекос.

— Ну что скажешь? — пробормотал я, будто обращаясь к самому кораблю.

— Тепловое расширение в пределах нормы. Прочность шва — 98%. Рекомендовано провести ультразвуковую дефектоскопию после остывания.

— Ага, конечно, — фыркнул я. — Как только у меня появится лишняя пара часов. И лишняя пара рук.

Металл ещё дышал жаром, отдавая тепло воздуху. Где-то внутри корабля тихо гудели системы — не так громко, как раньше, не так отчаянно. После аварии с трубой и потери воды всё работало в щадящем режиме, экономя каждый киловатт, каждый литр. Даже сам корабль будто старался не шуметь, не тревожить меня лишний раз.

Я отсоединил питание от плазмотрона — и он тут же скрылся за защитным кожухом предплечья, уступая место кисти руки.

— Ну вот, — пробормотал я, сгибая и разгибая пальцы, проверяя ход. — Теперь ты снова ты. Почти.

Я постучал ладонью по обшивке — не сильно, но уверенно. Металл отозвался глухим, твёрдым звуком. Хороший звук. Надёжный.

Кивнул своим мыслям и уже собирался было стянуть с себя сварочную перчатку, бросить её в ящик с инструментами — и рвануть прочь. Город манил, будто тёплый свет в конце длинного тёмного коридора: там были улицы, по которым хотелось просто идти, не думая о давлении в магистралях, о прочности швов и о том, сколько ещё систем вот-вот попросят внимания.

Уже почти представил, как пройдусь по брусчатке, как вдохну этот особенный городской воздух — с примесью пыли, специй и чего-то такого, что бывает только в местах, где живут.

Я уже сделал шаг в сторону города, когда в динамиках раздался голос компьютера. Ровный, размеренный, лишённый всего, что делает голос живым, — без интонаций, без пауз, без тех крошечных неровностей, по которым понимаешь, что собеседник хотя бы чуть-чуть, но сопереживает. Она не сопереживала. Она констатировала:

— Куда собрался?

Я остановился. Не потому, что испугался, а потому что знал этот тон. У компьютера означало: «Я знаю, что ты собираешься сделать, ты знаешь, что я знаю, и мы оба знаем, что я сейчас это скажу». Она никогда не спешила.

— Напоминаю о критически низком запасе воды. Инцидент с магистралью рециркуляции, который произошёл… по независящим от системы причинам. Без пополнения дальнейшая эксплуатация корабля в штатном режиме невозможна.

Пауза. Короткая, точно выверенная, — ровно столько, чтобы я успел почувствовать укол, но не настолько длинная, чтобы я мог решить, что он закончил.

— Разумеется, прогулка в Кантерлот также невозможна.

Я тяжело вздохнул. Шаг так и остался незавершённым.

— Да знаю я, — пробормотал я. — Просто хотел хоть на пару часов…

— Понимаю. Потребность в нерациональном времяпрепровождении у людей документирована. Она часто возникает в условиях стресса, усталости и… после потери ресурсов. Было бы разумно учесть это в графике. После пополнения запасов воды.

Она сказала это так, будто предлагала помощь. Будто правда предлагала. И в этом было хуже всего: она не лгала, не издевалась. Она просто говорила правду — спокойно, методично, с той точностью, от которой почему-то хотелось биться головой о переборку.

— Вероятность возникновения новых аварийных ситуаций при текущем уровне запасов возрастает на 68 %. Рекомендую: поиск источника воды. Анализ данных, присланных со спутников, показал перспективный вариант — озеро вблизи города на юго-западе от Кантерлота. Расстояние — 120 километров. Вероятность пригодности воды для системы рециркуляции после фильтрации — 83 %. Это… существенно выше, чем у альтернативных вариантов. При некоторых допущениях.

На моём интерфейсе вспыхнула карта — чёткий контур местности, тонкая синяя линия берега, крошечный силуэт городка, будто нарисованный пунктиром. Всё выглядело до обидного просто: иди, набери воды, вернись. Как будто это не 120 километров по незнакомой местности, а прогулка по коридору корабля.

Я провёл ладонью по визору, стирая с него тонкую корку пыли. Перед глазами всё ещё стоял Кантерлот — тёплый, живой, такой близкий и такой недосягаемый.

— Ладно, ладно, — буркнул я, разворачиваясь обратно к кораблю. — Никакой прогулки. Сначала вода.

— Разумное решение.

Я посмотрел на корабль. Корабль не ответил — он и не мог, он был металлом и проводами. Но компьютер мог, и в его молчании, которое последовало за этой фразой, мне почудилось что-то похожее на удовлетворение. Не злорадство. Не триумф. Просто тихое, ровное: «Ну вот. Так лучше».

— Снимки показали, что озеро подкидывают реки. Это хороший признак. Для воды. Не для романтических прогулок, разумеется.

Я чуть не фыркнул, но сдержался. В этом была вся его ирония: не в насмешке, а в контрасте между стерильной точностью и чем-то, что заставляло тебя чувствовать себя… почти человеком. Которому можно напомнить, что романтика подождёт.

Я посмотрел на карту, потом снова в сторону Кантерлота. Город стоял на своей горе, залитый светом, будто и не знал, что я тут, наверху, считаю секунды до отлёта. И не собирался знать. Ему было хорошо без меня — со своими шпилями, садами и пони, которые точно не ломали трубы и не ругались с собственным кораблём.

«Ладно, — подумал я. — Мы ещё встретимся».

И, не дожидаясь новых напоминаний, я поспешил подняться на борт корабля. Шлюз за мной закрылся с привычным шипением, будто корабль ворчал, что я опять собираюсь куда‑то лезть, вместо того чтобы сидеть внутри и перебирать схемы.

— Поднимай корабль, я сейчас подойду.

Слова прозвучали буднично, будто я не отрывался от земли в четвёртый раз за неделю, а просто просил включить чайник. В динамиках снова щёлкнуло — коротко, сухо, — и голос компьютера прозвучал уже не как упрёк, а как сухая констатация готовности:

— Принято. Расчёт траектории. Время в пути до точки забора воды: 10 минут.

Десять минут. Я кивнул сам себе и замер на мгновение, прислушиваясь к тому, как оживают системы. Это был мой любимый момент — не сам полёт, не посадка, не разгон, а вот это: секунды, когда корабль просыпается.

Где-то глубоко внутри, за переборками, что-то загудело — низко, ровно, будто сердце, которое только что пропустило удар и вот-вот снова пойдёт. Потом дрогнуло — едва заметно, так, что я почувствовал это не ногами, а животом, словно пол подо мной стал живым. Зашевелилось. Потянулось.

Сначала пробуждались двигатели — глухой, утробный гул, нарастающий снизу вверх, будто горячая волна поднималась по корпусу. Потом — системы стабилизации: тихий шелест гироскопов, почти неслышный, но я знал, что он есть, чувствовал его так же, как чувствуешь, когда кто-то дышит рядом. Потом — контур питания: лёгкий треск, щелчки реле, и панели вокруг будто стали чуть ярче, будто корабль приоткрыл глаза.

Корабль вздрогнул — всем корпусом, будто стряхивая с себя пыль и усталость трёх столетий. А потом плавно, без рывка, без усилия, оторвался от земли.

Я почувствовал, как вес на мгновение ушёл из ног — и тут же вернулся, когда компенсаторы инерции поймали момент и удержали меня на месте. Старый знакомый трюк: ты будто зависаешь между «ещё стою» и «уже лечу», и это «между» длится полсекунды, но каждый раз ощущается будто впервые.

«Ну вот, — подумал я. — Поехали».

Поднявшись до рубки, я задержал взгляд на городе. Дневной Кантерлот с высоты…

…выглядел совсем не так, как ночью. Ночью он был костром — тёплым, манящим, живым, отбрасывающим золотые искры в темноту. Днём же он оказался совсем другим: строгим, торжественным. Белые башни и шпили, выстроенные на горе, будто кто-то расставил на шахматной доске фигуры из слоновой кости и не стал их сдвигать.

Светило било в них под углом, и стены отливали то золотом, то холодной белизной, то розовым — будто город не мог решить, каким он сегодня: величественным или уютным.

С этой высоты не было видно ни пони, ни повозок, ни киосков. Только контуры улиц, ровные крыши, зелёные пятна садов и парков — и всё это крошечное, игрушечное, будто я глядел на макет, собранный чьей-то аккуратной рукой.

«Вот ты какой, — подумал я. — Большой. Красивый. И совершенно не знающий, что где-то над ним летает кусок ржавого железа с одним человеком».

Я поднялся по трапу на мостик и буднично уселся в кресло — будто не после четырёх дней бесконечной возни с трубами и отчётами, а просто вернулся с короткой прогулки. Плечи сами собой опустились, будто сбросили невидимый груз.

— Текущая высота: 4500 метров. Траектория стабильна, — доложил компьютер, будто напоминая, что восхищение городом в список текущих задач не входит.

— Спасибо, — буркнул я, не отрывая взгляда от города.

— Фиксирую снижение концентрации внимания на управлении.

— Это называется «любуясь», — поправил я. — К тому же ты сама запретила мне управлять кораблём. Неужели ты забыла?

— Я прекрасно помню.

— Ага, просто решила докопаться. Так что молча занимаемся пилотированием, а пока посижу, отдохну. Последние четыре дня были очень тяжёлые.

Компьютер промолчал. Но я готов был поклясться, что в этом молчании проскользнуло что-то похожее на вздох. Не настоящий, конечно, — просто щелчок в динамиках, лёгкий, едва заметный. Но мне хватило.

Кантерлот медленно уходил вниз и в сторону. Я проводил его взглядом до последнего — пока не остался лишь силуэт горы, увенчанной белой короной башен, похожий на перевернутый корабль, который кто-то задумал, но так и не достроил.

А потом город окончательно скрылся за горизонтом, и вместо него потянулись леса — зелёные, густые, будто кто‑то накинул на землю мохнатое одеяло. Ниже, ближе к земле, между деревьями мелькали серебристые нити рек, а кое‑где поблёскивали зеркала озёр. И среди них — то самое, к которому мы летели: небольшое, окружённое каменистыми берегами, с тёмной, почти чёрной водой у самого берега и светлой, почти прозрачной — ближе к середине.

— Подходим к точке забора, — ровно сообщил компьютер.

Я чуть подался вперёд, будто это могло помочь разглядеть всё получше.

— Да вижу. Уже вижу.

Корабль плавно снижался, и с каждым метром озеро становилось всё крупнее, всё реальнее. Теперь были видны не только его контуры, но и детали: выступающие из воды камни, тёмные полосы водорослей, рябь от ветра.

Я откинулся в кресле, позволяя себе просто сидеть и смотреть. Я впитывал этот момент: тишину рубки, ровный гул систем, вид за стеклом. Пусть хоть пять минут. Пусть столько, сколько займёт забор воды.

«Вот оно, — думал я, скользя взглядом по тёмной кромке берега, по ряби, которая бежала от ветра, будто торопилась куда-то. — Вот эта тишина. Не та тишина, когда всё сломано и корабль молчит, потому что не может говорить. А настоящая. Когда он работает, дышит, гудит где-то глубоко внутри, а снаружи — просто покой».

Четыре дня я только и делал, что чинил, подтягивал, проверял, снова чинил. Четыре дня каждый скрип, каждый писк датчика звучал как упрёк: «Ты не справляешься». А теперь… Теперь корабль сам делал свою работу. Компьютер пилотировал, насосы качали, фильтры гудели, отсекая лишнее. И мне не нужно было никуда бежать, ничего спасать прямо сейчас.

Странно, насколько быстро привыкаешь к тому, что всё должно ломаться. Что тишина — это не покой, а затишье перед аварией. Что если никто не орёт «критическая ошибка», значит, ты просто её ещё не нашёл.

Я чуть повернул протез, провёл пальцами — вернее, металлическими сегментами — по ребру подлокотника. Гладкий металл, холодный, без изъянов. В нём не было ни трещин, ни ржавчины, ни усталости. Он просто был. Как и корабль. Как и компьютер. Только я был уставшим.

И в этой усталости было что-то почти приятное. Не то чтобы радость, нет. Но какое-то тихое удовлетворение: я дотянул. Мы дотянули. Корабль, который три столетия работал без остановки, всё ещё держался. И я держался вместе с ним.

Озеро внизу будто замерло, отражая небо — серое, спокойное, без намёка на грозу. Пустынные берега, камни, ветер, который гонял по воде мелкую рябь. Ни следов, ни копыт, ни забытых вещей. Просто природа, которая жила своей жизнью и не требовала от меня ничего чинить.

«Хорошо, — снова подумал я. — Так хочется спать. Последние шесть дней я сплю по три‑четыре часа. Иногда и того меньше».

Я опустил голову. Хотелось просто остаться тут, сидеть вот так, пока мир снаружи не перестанет требовать от меня решений.

— Ты долго будешь сидеть и сверлить взглядом пустоту?

— А? — я резко выпрямился. — Я не сплю!

— Не спишь, — спокойно подтвердил компьютер. — Но и не работаешь. Вода сама себя не закачает. Выйди наружу и погрузи заборный рукав в воду.

— А оно разве не само…

— Нет.

Я на секунду зажмурился, будто это могло стереть из реальности последние слова. Потом медленно выдохнул, сжал и разжал пальцы левой руки — живой, тёплой, немного дрожащей от усталости.

— Знаешь, иногда мне кажется, что ты специально ждёшь, когда я чуть‑чуть расслаблюсь, — пробормотал я. — Чтобы вот так, ровно, без эмоций, напомнить, что жизнь — это бесконечный список дел.

— Это не предположение, а наблюдение, — без паузы отозвался компьютер. — Вероятность того, что человек снижает темп деятельности после достижения промежуточной цели, составляет 79%. Я просто учитываю эту переменную в планировании.

— Спасибо за честность, — фыркнул я, поднимаясь и потягиваясь так, что в спине что‑то тихо хрустнуло. — Хотя от неё не легче.

Выйдя наружу, я направился к техническому отсеку C7. Он находился рядом с правой стойкой шасси.

— Ладно, я возле отсека, — проговорил я, кладя ладонь на панель. — Открывай.

— Отсек разблокирован, — мгновенно отозвался компьютер. — Однако рекомендую…

Крышка люка с тихим лязгом отошла в сторону — и в тот же миг не закреплённый заборный рукав, тяжёлый и упругий, вывалился наружу. Он рухнул прямо на меня, обвил плечи, скользнул по груди, оплёл ноги, и я, не успев даже вскрикнуть, пошатнулся и завалился на бок, запутавшись в его жёстких кольцах.

— …не стоять под… «вздох», а впрочем… уже не важно.

— Да чтоб тебя! — прохрипел я, стараясь не дёргаться, чтобы не сделать хуже. Рукав, тяжёлый, неподатливый, настойчиво удерживал меня в неустойчивом положении, как упрямый зверь, который решил, что нашёл себе хозяина.

— Помогите, — выдохнул я, чувствуя, как в груди сжимается от нелепости ситуации.

— А я говорила тебе, что надо его было закрепить, — невозмутимо заметил компьютер.

— Оставь свои комментарии при себе… пожалуйста, — процедил я сквозь зубы, стараясь не сорваться на крик. — Просто… дай мне минуту.

Я сделал медленный вдох, потом выдох. Паника не помогала — она только заставляла мышцы сжиматься, а рукав и без того держал крепко. Левая рука осторожно скользнула вдоль жёсткой поверхности, нащупывая быстросъёмные замки. Пальцы дрожали не от страха, а от усталости — казалось, даже простое движение требовало слишком много сил.

Один щелчок. Второй.

Рукав, будто вздохнув всей своей металлической душой, ослабил хватку, распустил кольца и лёг на землю тяжёлой, послушной змеёй. Я остался сидеть на камнях, прислонившись спиной к стойке шасси, и несколько секунд просто дышал — глубоко, жадно, будто только сейчас понял, как мало воздуха было в той путанице из труб и креплений.

— Статус: рукав деактивирован, замки открыты, — буднично сообщил компьютер, будто ничего особенного не произошло. — Для возобновления забора воды требуется ручное погружение и запуск насосов. Точка доступа — в трёх метрах от кромки воды.

— Я помню, — проворчал я, упираясь здоровой рукой в камень и поднимаясь. Ноги слегка

дрожали, но это была обычная усталость, не слабость. — Просто дай мне ещё пять секунд.

— Время — ресурс дефицитный, — напомнил компьютер.

— Знаю, — буркнул я, глядя на рукав, который теперь лежал смирно, будто и не пытался только что устроить мне персональный апокалипсис. — Но если я сейчас пойду и упаду лицом в воду, пользы будет ноль. Так что… пять секунд. Пожалуйста.

В динамиках на мгновение повисла тишина — не та, которая давит, а короткая, почти деликатная. И потом компьютер сказал:

— Принято. Отсчёт начинается с этого момента.

Я криво усмехнулся, вытер ладонью лицо — на коже осталась тонкая плёнка пыли и влаги — и посмотрел на озеро. Оно всё так же спокойно отражало серое небо, будто и не подозревало, сколько хлопот доставляет одному усталому человеку с вечным списком дел.

Я подхватил рукав, проверил соединения, убедился, что фильтры на месте, и, перекинув свободный конец через плечо, направился к кромке воды.

Разложив рукав, закрепил фиксаторы на ближайших валунах — так, чтобы он не дёрнулся и не уполз в глубину, как живое существо. Потом наклонился, опустил конец в воду и подождал, пока система подхватит поток.

Секунду ничего не происходило. Только рябь, только ветер, только холодная вода, которая будто не хотела отдавать себя кораблю. А потом — лёгкий толчок, едва заметный, и рукав ожил, втянув в себя первые литры, первые капли, первые обещания, что мы ещё продержимся.

— Забор воды начат, — констатировал компьютер. — Расчётное время наполнения резервуаров — 27 минут. Рекомендую в это время не стоять рядом и не смотреть на процесс. Это не зрелищно.

— Зато это работает, — тихо сказал я, отходя на пару шагов и опускаясь на плоский камень, всё ещё тёплый от дневного солнца. — А это сейчас самое главное.

И впервые за долгое время позволил себе просто выдохнуть. Не думать о следующем шаге, не просчитывать варианты, не искать подвох в тишине. Просто сидеть и смотреть, как вода уходит в корабль, как ветер гоняет рябь по озеру.

Я посидел ещё минуту, просто глядя, как рукав тянет из озера воду, будто пьёт её жадно, но без суеты. Шум насоса был ровным, привычным — тот самый звук, который в космосе заменяет сердцебиение. И в какой‑то момент усталость вдруг отступила на шаг, будто поняла, что сейчас не время лезть вперёд.

— Давление в магистрали стабилизировалось, — сообщил компьютер. — Текущий уровень — 3,8 атмосферы. В пределах нормы. Если не считать, что норма эта — на грани допустимого.

— Главное, что держит, — пробормотал я, поднимаясь с камня и потирая плечо, где ткань куртки всё ещё помнила мягкое, но настойчивое объятие демпферов. — А остальное подтянем.

Я подошёл ближе, проверил крепления, убедился, что фиксаторы держат надёжно, и только тогда позволил себе чуть-чуть расслабиться.

Вместо того чтобы возвращаться на корабль, я пошёл вдоль берега, не торопясь, засунув руки в карманы комбинезона и чувствуя себя странно, почти непривычно — будто забыл, как это, просто гулять без цели. Ноги находили дорогу сами: мимо плоских камней, мимо высохших кустов, мимо узкой полосы песка, которую вода когда-то оставила как воспоминание о себе. Озеро лежало слева, спокойное и серое, а справа поднимался пологий холм, покрытый редкой жёсткой травой, которая цеплялась за землю с упрямством, достойным уважения.

Отсюда, с небольшой возвышенности, корабль был виден целиком — старый, потрёпанный, с заплаткой на корпусе, которая поблёскивала на солнце так ярко, что приходилось щуриться. Рядом с ним, как тонкая чёрная змея, тянулся к воде заборный рукав. Насос работал ровно, без перебоев, и я мог это слышать даже отсюда — далёкий, едва уловимый гул, похожий на мурлыканье большого, усталого зверя.

День стоял ясный, солнечный, середина дня — не тот час, когда ждёшь неприятностей. Небо было чистым, без единого облачка, будто специально расчистилось, чтобы дать свету беспрепятственно литься вниз, окрашивать камни в тёплые оттенки, делать рябь на воде похожей на рассыпанные золотые монеты. Даже воздух казался чище, прозрачнее, будто сам радовался хорошей погоде.

А внизу, в низовьях холмов, лежал городок.

Я заметил его не сразу — он будто прижался к земле, спрятался между пологими склонами, чтобы не привлекать лишнего внимания. Но стоило присмотреться — и всё начинало жить: аккуратные домики с покатыми крышами, одни соломенные, другие черепичные, и ни один не выглядел заброшенным. Ограды, дорожки, ухоженные деревья. Над одной из крыш поднимался тонкий столб дыма — кто-то готовил обед. Над другой развевался флажок, лёгкий и почти невесомый.

Я постоял ещё немного, глядя, как свет играет на поверхности озера, превращая серую воду в живую, мерцающую ткань. Ветер стих, будто тоже решил передохнуть, и наступила такая тишина, в которой слышен был каждый звук: и плеск воды у камней, и далёкий крик птицы, и тихое, ровное гудение насоса, и шёпот травы, которая никак не могла успокоиться.

«Хорошо. Просто хорошо. Спокойно и умиротворённо».

— Внимание. С юга к кораблю быстро приближаются девять объектов.

«Сглазил».

— Что за объекты? — спросил я, всматриваясь в южную сторону, где линия леса казалась теперь не просто тенью, а чем‑то живым, готовым сорваться с места.

Группа неоднородна. Четыре объекта соответствуют биологическим параметрам ранее зафиксированных обитателей планеты. Пять остальных объектов — аномальные структуры по внешнему виду на основе древесной ткани. Классифицировать не могу.

— Древесина, которая бежит, — пробормотал я. — Конечно. Почему бы и нет.

— Сарказм отмечен, но не оценён, — спокойно отозвался компьютер.

Я поднялся чуть выше по склону, туда, где росли более редкие травы и открывался лучший обзор. Отсюда, с холма, южная тропа была видна как на ладони: узкая, пыльная, петляющая между деревьями и валунами, она спускалась от леса к озеру, и по ней сейчас неслось то, что я никак не мог принять за обычную картину этого спокойного, залитого солнцем дня.

Первыми я увидел их — четыре маленькие фигурки, быстрые, лёгкие, почти сливающиеся с землёй и травой. Я не разглядел их как следует — только цвет: белая, жёлтая, оранжевая и…

жёлтая, с длинной розовой гривой, которая стелилась за ней, как шёлковый вымпел. Одна из них, кажется, летела — или я почудил с непривычки: маленькие крылья мелькали в воздухе, бешено, отчаянно. Другая, белая, бежала первой, подавая пример, и что‑то кричала — я не слышал слов, только тон: высокий, решительный, не испуганный, но напряжённый. Третья, с крупными глазами и бантом в гриве, мчалась рядом. Четвёртая — та, с длинной гривой — оглядывалась назад, и в её взгляде я увидел не страх, а что‑то хуже: решимость не бросить тех, кто позади.

А за ними, тяжело и неумолимо, мчались пять существ, которые издалека были похожи на собак: стволы, ветви, когти из сучков и коры, глаза из тёмной пустоты между узлами древесины. Они не бежали — они надвигались, как живая буря, ломая кусты и выворачивая корни. Свет, падавший на них сверху, превращал их силуэты в чёрные, рваные тени, и от этого казалось, что по тропе катится нечто, собранное из обломков леса и злого упрямства.

— Компьютер, — тихо сказал я. — Дистанция между группами?

— Сокращается. Текущая дистанция между ближайшим теплокровным объектом и ближайшим древесным — 42 метра. Скорость древесных объектов на 18% выше. При сохранении текущего темпа контакт произойдёт через 1 минуту 37 секунд.

— Они бегут к озеру?

— Корректировка: они бегут не к озеру. Они бегут в сторону корабля.

Я прищурился. Белая, та, что бежала первой, уже вырвалась из-под деревьев на открытое место. Дневной свет ударил по её шерсти, и она сверкнула так, будто была сделана из чистого света. Она оглянулась, что-то крикнула остальным, и те прибавили шаг, стиснув в группу.

Четверо маленьких существ выскочили на открытый берег, тяжело дыша, и на секунду замерли, увидев меня — стоящим наверху, на фоне чистого безоблачного неба.

Белая первая пришла в себя. Она мотнула головой в сторону корабля и крикнула что-то остальным — короткое, резкое, командное. И они рванулись вперёд, проносясь мимо меня так стремительно, что ветер от их бега коснулся моего лица, как шёпот.

Три из них метнулись под трап корабля — прижались к металлу, сжались в плотные дрожащие комочки, будто хотели стать невидимыми. А та, с крыльями и длинной розовой гривой, скользнула к стойке шасси, прижалась к толстому, грубо сваренному металлу, словно он мог защитить её от всего, что надвигалось из леса. Её крылья дрожали, но она не складывала их — будто в любой момент была готова снова взлететь, если понадобится.

В тот миг, когда пони нашли укрытие, поведение древесных существ изменилось. Четверо из них резко сменили вектор — их ветви взметнулись, когти щёлкнули, и они рванули прямо ко мне, будто только сейчас заметили главную угрозу. Их рык стал громче, плотнее, будто сама древесина вибрировала от ярости.

Я даже не успел сделать шаг назад. Не успел поднять руку. Четверо налетели на меня одновременно, как шквал, сбивая с ног, вдавливая в сухую горячую землю. Ветви вцепились в плечи, когти впились в предплечья, а их «пасти» — узкие щели в коре, обрамлённые острыми сучками, — вгрызлись в плоть.

Боль пришла не сразу. Сначала был только глухой удар, хруст, треск ткани и кожи, ощущение, будто меня разрывают на части. Потом — жар. Кровь потекла по рукам, заливая рукав, капая на землю, смешиваясь с пылью и превращаясь в густую тёмную кашицу. Один из волков рванул плечо, вырывая кусок ткани вместе с кожей, и я наконец услышал собственный хриплый, сорванный крик — не от страха, а от того, как резко реальность обрушилась в ад.

Я пытался отбиваться, сжимал кулаки, бил наугад, цеплялся за ветви, пытаясь оторвать их от себя, но их было слишком много, они давили массой, терзали снова и снова, не давая ни секунды передышки. В глазах потемнело от боли и напряжения, а перед внутренним взором вспыхивали рваные, бессмысленные образы: озеро, флажки, дым над крышами — всё, что было спокойным и нормальным ещё минуту назад.

И сквозь эту боль, сквозь хаос и рык я увидел, как из корпуса корабля выдвинулась турель. Металлический ствол развернулся, поворачиваясь в сторону схватки. Ствол дёргался. Метался от волка к волку, от цели к цели, быстро, нервно, будто сам механизм не мог решить, куда бить. Он наводился на одного — дрогнул, ушёл в сторону. Наводился на другого — снова ушёл. Прыгал между ними, как загнанный зверь между клетками, и каждый раз, когда синее свечение вспыхивало ярче, готовое сорваться в выстрел, оно тут же гасло, будто кто-то дёргал за поводок.

Ствол метался, хватал цель, терял, хватал снова — и ничего. Только синие вспышки, которые так и не стали выстрелами.

Один из существ с яростным треском вцепился в имплант. Он рванул её, будто хотел оторвать, ветви скрежетали по сплаву, сучки цеплялись за сочленения, а потом с сухим злым хрустом что-то внутри механизма сломалось. Протез дёрнулся, щёлкнул, и из него, прямо из предплечья, вырвался пучок проводов — тонких, разноцветных, с оголёнными концами, искрящими от перегрузки.

Единственная часть тела, благодаря которой я буквально одной правой мог разобраться с этими тварями, была потеряна.

Сквозь этот хаос до меня дошёл голос компьютера:

— Я не могу открыть огонь. Ты находишься в зоне поражения. Вероятность попадания по вам — 87%. Риск неприемлем.

— СТРЕЛЯЙ!!! — заорал я, чувствуя, как пальцы слабеют, а тело словно теряет связь с мозгом.

Пауза. Короткая, как удар сердца, но вечная, как целая жизнь.

Турель выстрелила.

Первый импульс ударил в ближайшего волка — того, что вцепился в моё левое плечо. Плазма прожгла его насквозь, превратив узловатый ствол в облако раскалённых щепок и пепла. Его ветви дёрнулись в последний раз и рассыпались, будто кто‑то выдернул из него саму суть. Обугленные осколки посыпались на меня, впиваясь в кожу, но я даже не почувствовал этого — боль от ран заглушила всё.

Второй выстрел — в того, что грыз мою ногу. Он тоже распался, но не сразу: его задняя часть обуглилась и осыпалась, а передняя ещё держалась, ветви скребли по земле, пока плазма не добила и её.

Третий — четвёртый — быстро, чётко, без промедления. Компьютер стрелял так, будто решал уравнение: один импульс — одна цель. Древесина горела, трещала, рассыпалась в труху, а воздух наполнился запахом горелой смолы и палёной коры.

Четверо были уничтожены за считанные секунды.

И пятый выстрел ушёл не туда.

Я почувствовал его раньше, чем услышал. Толчок. Короткий, тупой, будто кто‑то ударил меня кулаком в живот с такой силой, что мир перевернулся. Звук плазменного разряда, вспышка, жар — и всё это внутри меня, в животе, в том месте, которое не должно знать, каково это — гореть.

Волки исчезли. Четыре тёмных силуэта рассыпались, превратились в пепел, в воспоминание, в труху, которую ветер уже разбрасывал по траве. Теперь, сквозь пелену угасающего сознания, я разглядел его получше и понял, почему мозг упрямо подсказывал слово «волки». Существа были похожи на них — не силуэтом, нет, а повадкой. Тот же низкий, крадущийся шаг, та же постановка передних «лап» — сучковатых, изогнутых, но явно рассчитанных на хват и рывок. Та же вытянутая, заострённая вперёд «морда» из сплетённых ветвей, в которой тёмные провалы глаз посажены косо, узко, как у настоящего хищника. И та же холодная, бездумная целеустремлённость: не злость даже, а инстинкт, древний и простой, — догнать, повалить, растерзать. Древесина или нет, но эти твари были волками до мозга костей. Если бы у древесины был мозг.

Я лежал на спине, смотрел в чистое, безоблачное небо и чувствовал, как что-то тёплое и густое течёт по животу, пропитывает комбинезон, собирается лужицей подо мной.

Мир начал терять чёткость. Края поплыли, цвета поблекли, а звуки стали далёкими, будто я опускался под воду. Звезда над головой расплылась в большое, тёплое пятно, которое не слепило, а скорее гладило по лицу.

Пятый волк. Тот самый, самый крупный, с узловатым стволом и тёмной, почти чёрной корой, который рвался к трапу, к тем трём маленьким фигуркам, что дрожали под металлом. Он не остановился, не обратил внимания на судьбу своих сородичей. Он надвигался, скрипя и треща, ветви тянулись к трапу, когти царапали землю, а из тёмных провалов, заменявших глаза, лилась холодная, бездумная злоба.

Три фигурки под трапом вжались в металл. Я видел их — нет, не видел, а скорее угадывал — белую, жёлтую, оранжевую, сжавшихся в один дрожащий комок. И ту, с крыльями, что стояла у стойки шасси, раскинув крылья, готовая закрыть их собой.

Древесный волк был уже в нескольких метрах от них.

Из корабля без единого звука выскользнул боевой дрон. Сфера бесшумно двинулась вперёд. Дрон завис между волком и трапом, сенсоры застыли, оценивая цель, — и открыл огонь. Два коротких залпа ударили одновременно: волк рухнул, превратившись в кучу обугленных щепок, а сфера так же бесшумно пролевитировала обратно на корабль.

Тишина.

Я лежал и смотрел в небо. Оно было чистым, синим, бездонным. Где-то очень далеко, на самом краю зрения, плыли перистые облака, тонкие, как штрихи карандаша на голубом листе. Звезда грело лицо, и от этого тепла хотелось закрыть глаза и просто лежать, просто быть.

Мир сузился до точки. Голос компьютера, пони, крики, ветер, запах гари и крови — всё стало тихим, далёким, нереальным, будто происходило не со мной, а с кем-то другим, кого я знал когда-то, давно, в другой жизни.

Последнее, что я увидел, — четыре маленькие фигурки, выскочившие из-под трапа. Они бежали ко мне, бежали так отчаянно, будто от этого зависело всё на свете. Та, с крыльями, летела первой, раскинув крылья, а за ней, не отставая, мчались остальные три.

Они кричали. Я не слышал слов — только тон: высокий, испуганный, полный такой боли, будто это их, а не меня, только что рвали на части.

Я хотел им сказать: «Всё хорошо. Не надо. Не бойтесь».

Но губы не слушались. И язык не слушался. И тело не слушалось. И мир, который ещё секунду назад был ярким, солнечным, полным запахов и звуков, медленно, тихо, как догорающая свеча, погас.

Темнота приняла меня мягко, без удара, без боли. Просто закрыла глаза и укрыла собой, как одеяло. И я ушёл в неё, провалился, исчез — а надо мной, в чистом, безоблачном небе, продолжало светить солнце, равнодушное и вечное.

* * *

Темнота держала меня долго. Или недолго. Я не знал — в ней не было времени, не было часов, не было дней. Только тишина, тепло и ощущение, будто я плыву в чём-то густом и мягком, что не пускает меня ни вверх, ни вниз, держит на месте, как вода держит подводную лодку на заданной глубине.

А потом пришёл свет.

Сначала — белый, резкий, болезненный, будто кто-то открыл ставни в тёмной комнате и ударил солнцем прямо по глазам. Я зажмурился, попытался отвернуться, но тело не слушалось — оно было тёплым, тяжёлым, расслабленным, будто я долго спал и мышцы забыли, каково это — двигаться.

Потом свет стал мягче. Прошёл сквозь веки, и я почувствовал, как мир начинает возвращаться: сначала запахи — стерильный, прохладный воздух с лёгким привкусом озона, потом звуки — тихий, ровный, привычный гул, похожий на дыхание большого механизма, и наконец — ощущения. Тепло. Покой. И странная, непривычная лёгкость во всём теле, будто меня собрали заново, вынули всю усталость и вложили обратно.

Я открыл глаза.

Надо мной — стекло. Мутное, чуть запотевшее, с каплями конденсата, которые медленно ползли вниз, как слёзы. За ним — белый потолок, яркие полосы ламп и какие-то тени, расплывчатые, неясные, будто я смотрел на мир сквозь воду.

Медицинская капсула. Я лежал в медицинской капсуле.

Стеклянная крышка закрывала меня сверху, как крышка гроба, только вместо ритуального покоя внутри было тепло, влажно и пахло антисептиком. По бокам тянулись трубки, вводы, датчики — тонкие, гибкие, почти невидимые на бледной коже. Я пошевелил пальцами левой руки, и они послушались — медленно, вяло, но послушались. Потом попробовал правой и замер.

Правой руки не было.

Нет — она была. Но вместо привычного отклика металла, вместо холодного, точного щелчка сервоприводов там была чужая тишина, тяжёлая, давящая. Протез не отвечал. Я скосил глаза, насколько смог. Протез лежал безжизненный, тяжёлый, как кусок железа, который забыли снять. Из предплечья торчал пучок проводов с тусклыми, оплавленными концами.

И когда я опустил взгляд ниже, на себя, и замер.

Комбинезон — тот самый, который служил мне верой и правдой многие столетия — был мёртв. Ткань, когда-то плотная и надёжная, теперь висела лохмотьями. На левом плече зияла рваная дыра с неровными, размочаленными краями, вокруг которой ткань потемнела от засохшей крови — бурой, почти чёрной, будто кто-то вылил на меня стакан тёмной краски. На предплечьях — ещё две раны, такие же рваные, такие же безжалостные: ткань была не разрезана, а именно разорвана, вырвана клок за клоком, и по краям виднелись следы чего-то острого и грубого.

Но хуже всего был живот.

Прямо по центру, чуть ниже рёбер, зияла дыра размером с кулак. Края были оплавлены, завёрнуты внутрь, почерневшие, будто ткань не порвали, а прожгли насквозь. Вокруг — ожог, тёмный, сухой, с запёкшейся коркой крови, которая так и не отмылась до конца. Вся нижняя часть комбинезона была пропитана кровью: тёмной, густой, засохшей слоями, будто её было так много, что капсула не смогла удалить всё, только впитала излишек, оставив на ткани грязный, ржавый налёт.

Но под всем этим — под рваной тканью, под засохшей кровью, под оплавленными краями — кожа была чистой. Гладкой. Целой. Без единого шрама, без единой царапины, будто никакого волка никогда не было, будто никакая плазма не прожигала меня насквозь. Моё тело — упрямое, невозможное, проклятое тело, которое отказывалось умирать уже не одну сотню лет — сделало то, что делало всегда: затянуло, восстановило, отросло заново. Раны, которые убили бы любого другого человека, закрылись сами, без скальпеля, без швов, без автодока. Кожа срослась так, будто на ней никогда и не было ничего, кроме лёгкого, едва заметного розового оттенка, который тоже бледнел на глазах.

Я смотрел на свои руки, на живот, на целую, невредимую кожу сквозь разодранный, окровавленный комбинезон, и чувство было странным, привычным и чужим одновременно. Я привык. Я всегда привыкал. Но каждый раз это ощущалось так, будто я смотрю на чужое тело, которое забыло, что его только что рвали на части.

— Постепенное восстановление сознания зафиксировано, — голос компьютера прозвучал изнутри капсулы, из маленького динамика, вмонтированного прямо у моего уха. И в нём — впервые за всё время, что я его знал — было что-то новое. Не ровность. Не спокойствие. Что-то тёплое, живое, будто машина, которая провела четырнадцать часов, наблюдая, как человек умирает и возвращается, наконец позволила себе выдохнуть. Но под этим теплом, если прислушаться, угадывалось что-то ещё. Что-то тихое, неловкое, неуклюжее, чему не было места в голосе бортового компьютера. — Доброе утро. Хотя понятие «утро» здесь условно — ты находился без сознания 4 часов 22 минуты. Я… рада, что ты проснулся.

Я моргнул. Компьютер радовался. Мой бортовой компьютер, который считал проценты и рекомендовал отступать, который стрелял, когда я кричал, который своим выстрелом проделал во мне дыру размером с кулак, — радовался. И это «радовался» звучало так, будто за ним стояло что-то, что он не хотел показывать. Что-то, чему я не дал бы названия, если бы не знал его так давно.

— Что случилось? — хрипло сказал я.

— Ты был ранен. Множественные рваные раны мягких тканей, частичное повреждение мышц, ожог брюшной полости третьей степени в результате… — Она замолчала на секунду, и эта пауза была такой нехарактерной, такой непрограммной, что я сразу понял. — …в результате плазменного воздействия. Проводка импланта руки повреждена. Я провела мониторинг и стабилизацию. Хотя, если быть точным, в стабилизации не было необходимости. Твой организм справился сам. Как всегда.

Последние два слова он произнёс тихо, почти мягко, и я уловил в них то, что пытался скрыть: неловкость. Вину. Компьютер чувствовал вину. Он, который не имел права чувствовать, который оперировал вероятностями и процентами, — чувствовал вину за то, что подстрелил меня. Не специально, не по злому умыслу, а просто потому, что я был слишком близко, а волки были слишком быстры, и один выстрел ушёл не туда.

— Компьютер, — тихо сказал я. — Ты не виновата.

— Я знаю, — ответил он, и голос его был ровным. Слишком ровным. — Я приняла решение открыть огонь по твоему требованию. Результат был предсказуем. Тем не менее…

Она не закончила. Не нашла слова. Или нашла, но не смогла произнести. Для машины, которая не умела чувствовать, он справлялся удивительно плохо.

— Тем не менее ты положила меня в капсулу, хотя знала, что я исцелю сам, — закончил за неё я. — И сидел тут четыре часа, делая вид, что это медицинская необходимость.

— Мониторинг показателей был оправдан, — немедленно отозвался он, и в голосе мелькнула почти слышимая нота защищенности. — Регенерация не исключает осложнений. Я обязан был убедиться, что процесс проходит без отклонений.

Пауза. Длинная, непрограммная, неловкая.

— Не только, — наконец произнесла она, и в голосе мелькнула нотка, которую я слышал редко: честность. — Мониторинг показателей был оправдан. Регенерация не исключает осложнений. Но… основной причиной было другое.

— Какое?

— Когда ты потерял сознание, объект с крыльями… Флаттершай, как её назвали остальные, — немедленно бросилась к тебе. Она пыталась оказать первую помощь. Я рекомендовал ей отойти. Я объяснял, что твоё состояние не критично. Она не слушала.

Он замолчал. Я тоже молчал. Тишина. Мягкая, тёплая, совершенно не подходящая для отношений человека и его бортового компьютера.

— Поэтому я поместил тебя в капсулу, — закончила она. — Не для того, чтобы лечить. А чтобы дать покой. И чтобы она перестала пытаться перевязывать тебя обрывками собственного хвоста.

Я не знал, что сказать. Хотел усмехнуться, но губы лишь чуть дрогнули.

— Покажи, — прошептал я. — Покажи мне запись.

— Что именно?

— Всё. Снаружи. С момента, как я отключился.

Ещё одна пауза. Короткая, как вдох.

— Принято. Данные выведу на дисплей очков. Они лежат слева от тебя, в нише.

Я повернул голову — медленно, осторожно, чтобы мир не поплыл снова, — и увидел их. Мои очки, старые, с поцарапанными линзами и потёртой оправой, лежали в небольшой нише в стенке капсулы, рядом с датчиками. Я взял их левой рукой, дрожащими пальцами, надел — и мир передо мной изменился.

Линзы ожили. Поверх мутного стекла капсулы, поверх белого потолка, поверх силуэтов пони выстроилось изображение — чёткое, яркое, с меткой времени в углу. Запись с наружных камер.

Я видел себя. Сверху, под углом, с той стороны, откуда снимала камера на корпусе корабля.

Я лежал на земле — на спине, раскинув руки, с разодранным комбинезоном и залитым кровью животом. Вокруг — обугленные останки четырёх волков, чёрные подпалины на траве, дым, пепел. Пятый волк уже был мёртв — куча щепок у трапа.

И потом я увидел её.

Флаттершай. Она неслась ко мне так, будто от этого зависела её собственная жизнь. Крылья раскрыты, грива стелется за ней, розовая полоса на фоне серого пепла и чёрной земли. Она подлетела, опустилась рядом со мной, и её передние ноги тут же метнулись к моему животу — к той страшной, дымящейся ране, к прожжённой ткани и запёкшейся крови.

Она прижала к ране обрывок чего-то — ткани? Куска комбинезона? — и держала, прижимала, обеими ногами, всем телом навалилась, будто могла одной волей остановить кровотечение, которое уже и так останавливалось само.

Потом она проверяла пульс. Прижала ухо к моей груди, замерла, прислушалась. Я видел, как её глаза расширились, как губы шевельнулись — она что-то говорила, но камера не передавала звук, и я только видел, как её рот открывается и закрывается, как брови сводятся, как слёзы катятся по жёлтой шерсти и падают на мою грудь.

И тут в кадре появилось движение. Из-за корпуса корабля, из тени, выкатился исследовательский ровер. Он подъехал ко мне вплотную, замер на секунду, будто оценивая задачу, а потом его манипулятор выдвинулся, схватил меня край комбинезона и потащил к кораблю. Медленно, неловко, рывками — ровер не был рассчитан на деликатность, он был рассчитан на камни и образцы грунта, а не на бесчувственное тело в разодранном комбинезоне.

Пони тут же бросилась следом. Она бежала рядом с ровером и что-то кричала — я видел, как крылья раскинулись в отчаянном жесте. Белая побежала за ней, жёлтая — за белой. Оранжевая сорвалась последней.

И тогда появились они.

Боевой дрон выскользнула наружу и завис между пони и ровером. Её сдвоенные бластеры не стреляли, но были направлены в сторону пони, и сенсоры на корпусе вращались, отслеживая каждое движение. А следом просеменил «паук». Он и начал оттеснять пони в сторону, плавно, но настойчиво, как собака-пастух, загоняющая отару.

Ровер тем временем добрался до трапа. Манипулятор аккуратно, насколько это было возможно, дотащил меня до корабля и втащила меня внутрь.

Запись оборвалась. Линзы погасли, вернув мне мутное стекло капсулы и белые полосы ламп.

Я хотел сесть, но тело не позволило — достаточно было чуть приподняться, как потолок поплыл, лампы размазались в длинные, яркие полосы, а в висках застучало.

— Не торопись, — произнесла она, и в голосе снова мелькнула та же тёплая, почти виноватая нота. — Сосудистая система ещё адаптируется. Головокружение пройдёт через несколько минут. Рекомендую лежать спокойно. Крышку открою через две минуты, когда показатели стабилизируются.

Я послушался. Лежал, смотрел в стекло и пытался разглядеть то, что было по другую сторону.

Силуэты.

Размытые, расплывчатые, они стояли перед капсулой — четыре маленькие фигурки, тёмные на фоне яркого света ламп. Я не мог разглядеть лиц, не мог различить цветов — только контуры, только движения. Одна из них, самая маленькая, то подходила ближе, прижимаясь к стеклу, то отступала, будто не решалась. Другая, повыше, с чем-то длинным, струящимся вдоль тела — гривой? крыльями? — стояла неподвижно, и её силуэт казался спокойнее остальных, но от этого не менее напряжённым. Третья, приземистая, с чем-то крупным на голове — бантом? — переминалась с ноги на ногу, и по тому, как она наклонялась к стеклу, я понял: она разговаривает. С кем-то из них. Или со мной. Я не слышал слов, только глухой, приглушённый стеклом гул голосов.

Четвёртая стояла чуть поодаль. Она не двигалась, не подбегала, не говорила. Просто стояла и смотрела. И даже сквозь мутное стекло, даже сквозь пелену конденсата я чувствовал её взгляд.

Пятая… минуточку…

— Раз... Два... Три… Пять… Семь. Откуда ещё три взялось?

Я моргнул, протёр глаза левой рукой, снова посмотрел. Нет, я не ошибся. Их было семь. Четыре знакомых силуэта — те, что я видел на записи, те, что бежали ко мне по тропе, — и три новых, которых я раньше не видел. Один — высокий, стройный, с чем-то объёмным, струящимся вдоль шеи и спины, будто грива была в три раза длиннее и гуще, чем у остальных. Второй — крепкий, широкоплечий, если можно так сказать о пони, стоявший уверенно, широко расставив ноги, и даже сквозь мутное стекло было видно, что этот силуэт излучает спокойную, тяжёлую силу. Третий — подвижный, нервный, всё время переминавшийся с ноги на ногу и то и дело вскидывавший голову, будто ему было невыносимо стоять на месте.

—Поясняю, — отозвалась она, и в голосе её послышалась нотка, которую я мог бы назвать усталой, если бы компьютеры умели уставать. Примерно через сорок минут после инцидента объект с бантом — именуемая как Эппл Блум — покинула медицинский отсек.

— Куда она побежала?

— В поселение. Через сорок минут она вернулась с тремя новыми объектами. Пегас с радужной гривой, единорог с белой шерстью и фиолетовой гривой и земная пони с рыжей шерстью и шляпой. Они ворвались на корабль, как будто я их не приглашала, и заняли позицию у капсулы, где и находятся последние тринадцать часов. Я предлагала им покинуть медицинский отсек. Они отказались. Все семеро. Единорог — та, что с фиолетовой гривой — сказала, что, если я ещё раз предложу, она «сделает из моего корабля платье». Я не сочла это угрозой. Но и предлагать перестала.

Я хотел усмехнуться, но губы лишь чуть дрогнули.

— То есть… Эппл Блум сбегала за подмогой?

Именно. Она рассказала, что произошло. Судя по её эмоциональному состоянию и скорости бега, она изложила события в сильно драматизированной форме. Тем не менее результат достигнут. Три новых объекта находятся на борту и не собираются уходить. Жизненные показатели всех семи в норме. Хотя у голубой пегаски, по-моему, повышенный уровень адреналина. Она ни разу не присела за четыре часа.

Я снова посмотрел сквозь стекло. Семь силуэтов. Три маленьких и четыре побольше. Они стояли тесно, сгрудившись вокруг капсулы, и даже сквозь муть и конденсат я видел, как они переглядывались, как шевелили губами, как одна из них — та, что с радужной гривой — то и дело вскакивала и садилась обратно, не в силах усидеть на месте.

— Компьютер, — хрипло спросил я. — Они… они всё это время здесь?

— Семь объектов находятся на борту с момента инцидента. Четверо — изначальные, трое — присоединились позже. За время твоего пребывания в капсуле ни один из них ни разу не покинул медицинский отсек. Объект с крыльями — Флаттершай — периодически запрашивала доступ к твоему состоянию. Я предоставляла ей… общую информацию. Без подробностей. Она каждый раз спрашивала одно и то же: «Он будет жить?»

Я закрыл глаза. Не от усталости — от чего-то другого, от того, что не умещалось в словах и процентах.

— И что ты отвечала?

— «Вероятность благоприятного исхода — 100%». Я не сочла нужным упоминать, что в твоём случае это не прогноз, а медицинский факт. Она, тем не менее, не поверила и продолжала спрашивать. Каждый час. Без исключений.

— А остальные?

— Единорог с фиолетовой гривой — её назвали Рарити — требовала, чтобы я «перестала говорить бездушным голосом и дала нормальный ответ». Земная пони в шляпе — Эпплджек — просто кивала и говорила «спасибо, мэм», как будто я кассир в магазине. Пегас с радугой — Рейнбоу Дэш — не задавала вопросов. Она просто стояла у стены и смотрела на датчики, будто могла своими глазами прочитать то, что я выводила на экран. Не могла, разумеется. Но пыталась.

Последняя фраза прозвучала тихо, почти по-человечески. Я хотел усмехнуться, но губы лишь чуть дрогнули.

— Крышку, — сказал я. — Открывай.

— Рекомендованные две минуты ещё не истекли.

— Открывай.

Пауза. Короткая, как вдох.

— Принято. Как скажешь. Я рада, что ты снова споришь со мной. Это хороший признак.

Сначала — шипение. Тихое, ровное, будто кто-то отпустил сжатый воздух. Потом стекло дрогнуло, поплыло вверх, и в капсулу хлынул воздух медицинского отсека — прохладный, стерильный, пахнущий озоном и чем-то ещё, чем-то живым, тёплым, что не имело отношения к кораблю и его системам.

Свет ударил по глазам, и я зажмурился, а потом медленно, по одному, открыл их.

Их было семеро.

Они стояли передо мной — живые, настоящие, такие яркие, что казалось, будто кто-то раскрасил этот серый, стерильный мир кистью, которой давно не пользовался.

Белая стояла первой. Кудрявая, с вихром, который не поддавался ни гравитации, ни здравому смыслу. Глаза большие, бирюзовые, полные такой тревоги, что я почти почувствовал её физически, как жар от открытого огня.

Жёлтая, с бантом и крупными, серьёзными глазами, смотрела на меня так, будто пыталась понять, не привидение ли я. В одной передней ноге она сжимала какой-то свёрток — мне не было видно, что это, но она держала его крепко, будто он был ей нужен.

Оранжевая, с короткой, взъерошенной гривой, стояла чуть в стороне, прислонившись к переборке, и делала вид, что ей всё равно. Но её взгляд — быстрый, частый, стреляющий в мою сторону — выдавал её с головой.

А та, с крыльями и длинной розовой гривой, стояла ближе всех. Её крылья были прижаты к бокам, а в огромных бирюзовых глазах блистало что-то, чего я не видел очень, очень давно. Не страх. Не тревога. Что-то более тихое и более тяжёлое.

А за ними, чуть дальше — трое, которых я не знал.

Единорог. Белая шерсть, фиолетовая грива, уложенная и завитая с такой аккуратностью, будто она только что вышла из салона, а не провела тринадцать часов в медицинском отсеке чужого корабля. Она стояла прямо, высоко подняв голову, и смотрела на меня с выражением, в котором боролись изысканная выдержка и плохо скрытое облегчение. Её губы были сжаты в тонкую линию, но глаза блестели, и она часто моргала, будто отказываясь плакать.

Земная пони. Рыжая, крепкая, с шляпой, надвинутой на глаза, и светлой гривой, завязанной в хвост. Она стояла, широко расставив ноги, как будто собираясь держать пол на случай землетрясения. На её лице не было тревоги — было спокойствие, тёплое, надёжное, как печь в зимний вечер. Она единственная из всех семи не выглядела испуганной. Она выглядела так, будто точно знала, что всё будет хорошо, и была готова убедить в этом кого угодно.

И пегас. Радужная грива — да, именно радужная, я не ослышался, — стояла у переборки, сложив крылья, но вся её поза говорила о том, что она готова взлететь в любую секунду.

Глаза — малиновые, яркие, неистовые — метнулись к моему лицу, просканировали, оценили, и в них мелькнуло что-то, чего я не ожидал: не облегчение, не радость, а злость. Не на меня — на то, что со мной случилось. На волков, на мир, на обстоятельства, которые посмели кого-то ранить. Она не плакала. Она злилась. И от этой злости, горячей и чистой, мне вдруг стало спокойнее.

Они молчали. Все семеро. И тишина эта была другой, не такой, как на берегу озера, не такой, как в лесу. Она была полной, тёплой, и в ней помещалось всё: и страх, и облегчение, и что-то, чему я не знал названия.

— Ну, — хрипло сказал я, и мой голос прозвучал так, будто его вытащили из долгого ящика, — привет.

Белая единорожка первой не выдержала. Она бросилась к капсуле, ткнулась мордой в край, и из её глаз брызнули слёзы, такие крупные, что катились по белой шерсти, как капли росы по утреннему цветку.

— Ты очнулся! Ты очнулся! — она повторяла это снова и снова, и каждое «ты очнулся» звучало как молитва, которую она читала четыре часа подряд, не веря, что когда-нибудь сможет перестать. По тропе катится нечто, собранное из обломков леса и злого упрямства.