Охотники на колдунов. Часть 3. Соломон (джен)

Соломон очнулся, тупо уставившись в потолок. Потолок был белый до скукоты, и Соломону быстро надоело в него таращиться, и он повернул голову.

От похабного зрелища ему захотелось закрыть глаза и дальше притворяться спящим — на соседней койке мужчина и женщина и явно собирались предаться прелюбодеянию. Соломон не желал слышать охи-ахи над ухом и собрался возмутиться, что они посреди дня вытворяют в больнице. Да, Соломон понял, что он оказался в больнице, а мужчина и женщина в белых халатах не иначе как интерны, которые решили, что раз Соломон в коме, то можно безопасно предаться этому делу.

Да только Соломон всё слышал и видел, и терпеть это не собирался. Он пытался подать голос, но у него в горле была интубационная трубка. Тогда он начал стучать по кровати, пытаясь привлечь внимание.

Интерны оторвались от сладострастного созерцания и замерли. Тогда Соломон стал стучать ещё сильнее. Реакция непредсказуемая — они упали с койки, и даже не пытаясь оправить одежду, помчались в коридор. Соломон бы засмеялся, да не мог — мешала трубка.

Из коридора донёсся язвительный голос:

— Это вы чем занимались, что даже коматозник проснулся? Чай не секасом? Конечно, больница предназначена для оздоровления, но оздоровлять генофонд желательно вне её! Хотя вашими генами можно только его засорять. Конечно, не каждый день пациенты выходят из комы, но это не повод нестись как савраска, даже не натянув штаны как следует!

Хихикнула медсестра, собираясь рассказать, как бардак творится в палате. Зашёл врач — спокойный с насмешливой полуулыбкой, рядом с ним смущённые интерны. Мужчина не смел поднять глаза, а вот женщина смотрела на него с неприязнью.

— И нечего его сверлить глазами — сама виновата. Что уставились как баран на новые ворота? Экстубируйте его, по его глазам вижу, что ему не терпится высказаться о ваших умственных способностях.

Парень вытащил трубку.

— Брысь отсюда, надоели, сил моих нет!

Когда интерны ушли, врач устало сказал:

— Совсем стыда у молодёжи нет! Я уже наверно пойду главврачу жаловаться. Сначала этих голубков застукали в ординаторской, теперь в интенсивной терапии тусуются! Если посетители или пациенты увидят — будет скандал. Тебя, Соломон, я понаблюдаю, а потом выпишу.

— Откуда вы знаете моё имя?

— В твоей куртке были документы.

— Ну а как же расследование? Милиция?

— Дело и в самом деле тёмное. Совершенно здоровые люди — а таких людей сейчас редко встретишь, — умерли в один и тот же момент непонятно от чего. И ты сам собрался Богу душу отдать, хотя каких-либо нарушений нет.

Врач возвёл глаза:

— Началась паника, пошли слухи, что изобрели оружие, позволяющее убивать на расстоянии. Понятное дело, что милиция каждый день справлялась о твоём здоровье, — он хихикнул, — другой бы давно вспылил, неужели вы надеетесь, что парень, который еле дышит, в скором времени сможет дать свидетельские показания. Но я был вежлив, каждый день твердил, что состояние тяжёлое стабильное и пока не может ответить на ваши вопросы. Им это надоело, и они отстали. Так что я смогу в скором времени выписать без всяких хлопот.

— Но вам же влетит!

— И-и-и-и, чувствую дело чистейший висяк, так что они сами заинтересованы, чтобы я забыл их оповестить, что я тебя выписал. Лично мне тоже интересна причина загадочных смертей, но я умею не совать нос чужие дела.

— Я знаю, почему это произошло, но это звучит как бред сумасшедшего.

Соломон перестал видеть поля, а как он докажет, что он это когда-то умел?

* * *

Соломон шёл по улице, щурясь от солнца. Последние дни августа, когда пошли намёки на осень. Соломону казалось, что ему приснился страшный, причудливый сон. Что на самом деле Ибрагим пьёт чай со своей женой Нурлыбике, та нянчит на своих коленях дочку, а может и нескольких. К ним пришли в гости Рахима и Фархад Сайфутдиновы. Рахима, несмотря на предвзятое отношение к медицине, всё-таки получила медицинское образование и стала хорошим хирургом. Те конечно удивятся поразительному внешнему сходству Рахимы и Нурлыбике, а также тому, что у Рахимы и Фархада одинаковые фамилии. Он тоже придёт к ним в гости и познакомится с ними. А потом он поедет домой и крепко обнимет своего отца, а затем честно признается, что принял ислам. Габриэль не будет рад, но со временем всё поймёт. А затем он непременно отыщет Алису и подружится с ней, будет играть с ней в «шпиона и разведчика» и учиться другим интересным вещами. И когда-нибудь он признается им, что видел по них сон, что они были охотниками на колдунов, и они все умерли в страшной войне.

Он споткнулся, и видение рассеялось. Этого будущего никогда не будет и в этом виноваты колдуны. Тут же вспомнилось, как псих убил на глазах Ибрагима Нурлыбике, Рахима ушла с медфака и отказалась выйти замуж за Фархада, Алиса прижимала окровавленную ладонь к животу, Габриэль с растерянной улыбкой нажимал кнопку на пульте от взрывчатки. Да и младших охотников, пусть они показали себя не с лучшей стороны, было жаль. За это колдуны должны были быть уничтожены.

Колдунов больше нет. Но что делать самому Соломону? Он чувствовал себя растерянным, словно он опоздал на корабль, на котором уехали дорогие его сердцу люди, и теперь он смотрел ему вслед, глядя как он исчезает в закате. Он готовился умереть, но остался жить и не знал, что с этим делать.

— Соломон! Соломон! — неприятный крик вырвал его из размышлений.

Перед ним стояла мать Салима.

— Я всё знала! Я всё слышала! Зачем ты уничтожил Механизм? Зачем ты погубил моего сына? Лучше бы ты сдох, а не он!

Если до этого Соломон даже испытывал обиду на неблагодарность мира за его спасение, то теперь он предпочёл быть забытым всеми. Кто знает, может быть, отец одного из охотников сейчас заряжает пистолет, чтобы найти одного подозрительного юношу, после которого на их сына свалились неприятности. Кто знает, может быть, сектанты ищут виновного в гибели их обожаемых лидеров.

Бежать надо срочно! Как вдруг он увидел знакомый силуэт. Неужели это...

— Моисей!!!

Тот оглянулся, вздрогнув от внезапного крика, но на его лице сквозь испуг тут же проступила радость. Прохожие с недоумением смотрели на двух юношей, которые так крепко обнимали друг друга, что казалось, нет той силы, способной отнять их друг от друга.

Он с увлечением рассказывал про всё, что произошло, вот только дар полей сыграл с ним злую шутку. Соломон заметил некую холодность в общении, но списал на то, что давно не виделись, вот и подзабыли слегка друг друга. Не отметил Соломон то, что его Моисей как-то слишком быстро поверил в то, что он когда-то мог видеть поля, решив, что друг на то и друг, чтобы верить несмотря ни на что. Не заметил излишнюю дипломатичность, присущую человеку, который вынужден участвовать в донельзя скучном разговоре. Друг подхватил под локоток и куда-то целенаправленно вёл, пока он увлечённо распинался. Когда Соломон выдохся, он заметил, что они с Моисеем оказались в подворотнях за гаражами. Нехорошее это место, не зря в одиночку ходить туда не рискуют, особенно вечером.

— Что мы тут делаем, Моисей?

— Гуляем, — тот ответил со странным выражением лица. Не успел Соломон сообразить, в чём дело, как Моисей отшвырнул его к стене. До крови, ударившись о кирпичную кладку, Соломон сполз по стенке, не понимая, что нашло на его друга, собрался возмутиться и увидел, как Моисей стоит с заряженным пистолетом.

Его лучший друг, с которым он делил все радости и горести целится ему в лоб. Не случайно он завёл его за гаражи — там малолюдно, но даже если кто-то там и ошивается, то относится к тому контингенту, который если даже и заметит что-то подозрительное, то предпочтёт сыграть в трёх обезьянок «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу».

— За что? — прошептал он одними губами.

— За что спрашиваешь? За то, что ты предал религию. За то, что ты отирался со своей мусульманкой и женился на ней. За то, что ты убивал своих, и воевал против нас. Но тебе этого было мало — ты убил раввина синагоги!

— Ты же говорил, что принял ислам!

— Я солгал. Я даже не прикасался к этим книжонкам, которые ты мне принёс. Я чувствовал твоё отступничество и решил сделать вид, что заинтересован в исламе, чтобы потом ты ничего не заподозрил, когда придёт время наказать тебя. А потом я скрылся, чтобы ты не смог вычислить по моему полю ложь. И, правда — развесил уши как доверчивый идиот, в котором ничего не осталось от еврея!

— Еврея? Сколько бы я отдал, чтобы не иметь общего с евреями! Я тебе доверял, Моисей! Я доверял тебе как никому другому! А ты меня предал!

— Предателям прощения нет, — презрительно ответил его бывший друг, — что разревелся, умирать страшно?

Соломон и сам понял, что плачет. Он вспомнил сцену из детства: непонятно, почему тогда Моисей обратил внимание на хмурого нелюдимого мальчика, но о дружбе с ним не пожалел, потому что с Соломоном можно было поговорить не только на тему «кто круче — Супермен или Бэтмен». Вот и они разговаривали на тему дружбы, рассказывая истории, как люди переставали дружить из-за всяких мелочей.

— Саша и Юрок всегда были вместе, а как только Сашку подарили трансформер, так он ходил с ним, хвастался, а играть никому не давал. Юрок на него обиделся и больше не дружит.

— Я вот с тобой всегда буду дружить! — воскликнул Моисей.

— Нет, не будешь, — Соломон ссутулился и отвернулся.

— Почему? — тот обежал вокруг скамейки, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Потому что дети обещают дружить, а потом превращаются во взрослых и делают друг другу гадости.

— Мы вот всегда будем дружить! Даже если ты мне будешь делать гадости. Или я тебе.

Не мог Моисей тогда знать, что их пути разойдутся.

— Нет, я не боюсь смерти — ты бы мог понять это из того, что я рассказал тебе. Плачу потому что мне больно, что ты оказался таким подлецом. Но прежде чем убить меня, послушай, что я тебе скажу. После ты можешь выстрелить в меня. Потом беги, беги как можно быстрее. Обещаешь?

— Я что, дурак, торчать рядом с трупом и ждать, пока ментяры поймают?

— Хорошо. Я не предавал религию. Это вы, евреи, предали религию, потому что в ваших Священных Писаниях были описаны признаки последнего Пророка, но вы отвергли его послание в угоду своим страстям. Да, я не смогу ничего доказать, потому что документы с описаниями признаков уничтожены, утеряны или искажены. Но почему мединский еврей, признанный учёный общины Абдулла ибн Салям принял ислам? Почему византийский император Ираклий признал в Мухаммаде, да благословит его Аллах и приветствует, пророка? Я не думаю, что такой же почёт мог быть оказан какому-нибудь проходимцу!

— Много болтаешь!

— Я не предавал религию. Я лишь следовал завету пророка Моисея, а тот сказал — следуйте за последним Пророком. Последний пророк — Мухаммад, да благословит его Аллах и приветствует. Просто подумай над тем, что я тебе сказал. Всё, теперь можешь стрелять. Пожалуйста, никому не говори, что ты убил меня. Аллах милостивый, Он простит.

— Что ты за ерунду говоришь? — Моисей от злости собрался было отбросить пистолет и просто надавать по лицу.

— Помнишь, как давным-давно мы дали друг другу обещание всегда дружить? Ты был моим лучшим другом, поэтому несмотря ни на что я хочу, чтобы ты был счастлив.

Он встал и опёрся спиной о стену. До Моисея дошло, что тот вовсе не был беспомощен, уж его подруга-каратистка должна была научить паре приёмов, да и, будучи охотником на колдунов, Соломон получил неплохую физическую подготовку — вон чуть рёбра не переломал при встрече от радости. Но тот просто стоял, и смотрел на него в упор, лишь что-то прошептал на арабском языке.

Выстрел. Соломон упал на бок, над его широко раскрытыми глазами по лбу стекала струйка крови. Моисей первое мгновение не мог оторвать глаз от страшного чуда смерти. Вот стоял человек, только что с тобой разговаривал — и нет человека. То, что перед ним лежало на земле — это не он, Соломон, это его бренная оболочка.

Он выполнил поручение, вроде должен испытывать радость по поводу того, что, наконец, всё закончилось, или хотя бы удовлетворение. Но почему-то его мучила ужасная неправильность того, что происходит. Неправильно убивать своего лучшего друга за то, что он имел другую точку зрения. Неправильно, что лучший друг не боится смерти и не отговаривает его от убийства. Неправильно, что он не держит на него обиды за предательство и до последнего пытается ему помочь, указать ему правильный путь.

Он побежал прочь от места преступления. Доселе Моисей не задумывался, плохо он поступает или хорошо. Приказали лгать и притворяться — значит лгать и притворяться. Говорили, что отступники должны быть сурово наказаны — значит так и есть. Вот только в свете содеянного почему-то появились вопросы, над которыми он ранее не задумывался.

Почему Соломон, которого он всегда ценил за трезвый ум, решил отказаться от иудаизма в пользу ислама, зная, что его за это ждёт? Да ещё упрямо так держался, жил практически на улице, когда его за это выгнали.

Почему Габриэль, в которого его сын пошёл характером, тоже принял ислам и перешёл на сторону охотников? Уж он-то точно не был похож на легкомысленного юношу!

У каждого человека, кроме того, что вбивают ему в голову, есть мерило хорошего и плохого и признаки его просты, но в тоже время не колеблемы.

Каждый имеет право на свой взгляд на жизнь.

Человеческая жизнь — это великая ценность и отнятие её недопустимо, кроме как в крайних случаях.

Как называть тот порядок, который допускает убийство за то, что человек не согласен с системой, которую ему навязывают, не желает жить по указке и бездумно делать всё, что ему прикажут как дрессированный бобик? «Нет принуждения в вере» — гласил аят из Корана.

Моисей пришёл в ужас. Что если порядок, по которому он жил, бесчеловечен и в корне неправилен? Что если ему действительно ничего не стоило исказить истину? «Поистине, те, которые скрывают то, что низвёл Аллах из писания, и покупают за это малую цену, — они пожирают в свои животы только огонь; не заговорит с ними Аллах в день воскресения и не очистит их, и для них — мучительное наказание!».

Так ради чего Соломон пожертвовал собой? Он мог запросто выбить пистолет. Мог даже убить его — в целях самообороны. Неужели — только ради того, чтобы он немного пошевелил мозгами? «Ты чаще своей головой думай, знаешь ли, полезно бывает», — раздался язвительный голос в его голове. В самом деле, у него был разум, и он мог подумать и критично посмотреть на всё происходящее. С каждым шагом до него доходило, что он натворил. Раньше он и представить не мог, чтобы просто ударить своего друга, нанести ему какой-то вред. Теперь он сделал нечто худшее.

Он убил. Самое ужасное — что это нельзя исправить. Нельзя воскресить убитого. Нельзя попросить у него прощения. Нельзя заставить замолчать совесть, которая читала против него обличительные речи.

Моисей устал бежать и рухнул на скамейку. Он плакал навзрыд, осознавая, что ему придётся жить с этим до конца своей жизни. Заметив пистолет, который он так и не выбросил, он пожелал прервать свою ничтожную жизнь. Он засунул пистолет себе в рот и…

— Не делай этого, — услышал он тихий голос. Кто-то положил ему руку на плечо. Моисей обернулся и увидел молодого мусульманина.

— Почему?

— Оно того не стоит.

— Не стоит? А то, что я…

«Пожалуйста, никому не говори, что ты убил меня»

— …предал своего лучшего друга?

— Попроси у него прощения. Я думаю, он поймёт и простит.

— Он мёртв.

— Воистину, мы все принадлежим Аллаху и воистину, мы все к Нему возвращаемся! Он мусульманин?

— Да, он мусульманин. Поэтому я его и предал.

«несмотря ни на что, я хочу, чтобы ты был счастлив»

— Читай за него молитву и покайся перед Аллахом, Он простит.

«Аллах милостивый, Он простит».