«Фея для Женьки» (гет)

Весь день Даша ходила как в воду опущенная. На уроках не слушала, на переменах отвечала невпопад. Оля больше ничего не говорила, но смотрела с пониманием, и от этого было ещё хуже.

После уроков Оля догнала её у выхода:

— Даш, подожди. Я не хотела тебя обидеть.

— Ты не обидела, — сказала Даша, хотя это было не так.

— Я просто думаю, — Оля говорила осторожно, подбирая слова, — что если ты не разберёшься, то потом может быть поздно. Женя — он хороший. И он тебя любит. Это видно. Но он же не будет ждать вечно, понимаешь? Он тоже живой человек.

Даша остановилась. Внутри закипало что-то горячее, злое, непонятное. Она любит Женьку. Она всегда его любила. Как можно сомневаться?

— Знаешь что, Оля? — сказала она, разворачиваясь. — Может быть, мы и не говорим об этом. Не целуемся как другие парочки. Да мы даже не обсуждали, встречаемся мы или нет. Я не знаю. Но говорить, что я его не люблю, только потому что ты решила, что ты любишь увереннее — шиш тебе. Вот пойду к этому остолопу и скажу, что чувствую на самом деле. А он пусть решает, будем мы встречаться или нет.

Она выдохнула. В горле стоял ком. Руки дрожали.

И тут сзади раздался хриплый, ещё болезненный смех.

— Дашуля, — сказал знакомый голос. — А если я тебя поцелую, ты меня сильно побьёшь?

Даша обернулась.

Женька стоял у забора — в куртке, накинутой на плечи, с красным носом и блестящими глазами. Он вышел её встретить. Больной, с температурой, вышел.

— Мне сейчас так хочется, тебя поцеловать — сказал он, и улыбка у него была счастливая-счастливая, как у кота, объевшегося сметаны. — Хоть не хочется тебя заразить, Фея моя.

— Женя?! — ахнули девочки.

— А что, — он пожал плечами, — думаете, я умер и преследую вас после смерти?

Даша смотрела на него и чувствовала, как злость уходит, а на её место приходит что-то другое — тёплое, тягучее, до боли нежное. Он стоял, больной, с красными глазами, и улыбался так, будто она была самым большим счастьем в его жизни.

— Ты болеешь, — сказала она. — Почему ты на улице?

— Тебя встретить.

Он шагнул ближе. Поправил выбившуюся прядь у неё за ухом — медленно, осторожно, будто касался чего-то хрупкого. Приобнял за плечи — тепло, чуть неуклюже. И поцеловал в макушку.

— Ну как, — спросил он тихо, — теперь мы точно встречаемся?

Даша подняла на него глаза.

Он смотрел на неё — с надеждой, со страхом, с той самой нежностью, которую она видела в его взгляде с двух лет. И она поняла: Оля была права. Она принимала его как должное. Но теперь — теперь она не хотела ничего принимать. Она хотела выбирать. Каждый день.

Она привстала на цыпочки и поцеловала его в губы.

Женька окаменел. Глаза стали огромными, тёмными, как космос. Он замер, не дыша, и Даша почувствовала, как дрожат его руки на её плечах.

— Ну зачем ты… — выдохнул он ей в губы. — Я же болею, Фея моя.

— Мне всё равно, — сказала она.

Он смотрел на неё ещё секунду. А потом улыбнулся — медленно, широко, счастливо.

— Дашка, домой пойдём, замёрзнешь, — сказал он, но вместо того чтобы взять за руку, легко вскинул её на плечо. — Чтобы не соблазняла.

— Женька! — взвизгнула она. — Отпусти!

— Не отпущу.

И понёс. Всю дорогу до дома он тащил её на плече, придерживая ровнёхонько за попу — и Даша точно знала, что это не ради её удобства. Хитрец.

У калитки он поставил её на землю. Посмотрел сверху вниз — серьёзно, без улыбки:

— Ты правда моя?

— Твоя, — сказала Даша. — А ты?

— Я твой с двух лет, — ответил он. — Ты разве не знала?