Антифона во льдах (гет)

— Это не может быть под больницей, — процедила я, тыкая когтем в распечатку карты канализации. Бумага жалобно затрещала. — Слишком много освященной земли вокруг. Старый монастырский погост прямо под фундаментом. Любой стабильный разлом там просто захлопнулся бы сам по себе от переизбытка Благодати.

— А склад медикаментов через дорогу? — Кас даже не поднял головы от своих записей. Он методично вычерчивал схему силовых линий на миллиметровке, и его сосредоточенность бесила до зубовного скрежета. — Там фонит так, что у меня отсюда зубы ноют. Низшие тянутся к местам боли и изоляции. Психушка давит сверху, создавая идеальный купол подавления для людей. Идеальная маскировка.

— Для людей, — я обошла стол, нависая над ним. Мои волосы, должно быть, искрили статикой от раздражения. — Ты мыслишь как Серафим, Кассиэль. Логично, правильно, линейно. Но это Инферно. Они никогда не ставят алтарь там, где их могут накрыть колпаком с Небес при первом же прорыве. Больница — это маяк для твоих бывших коллег! Как только мы спустимся туда с оборудованием, нас встретят архангелы с распростертыми объятиями и огненными мечами. «О, смотрите, падший вернулся со своей ручной демоницей, какая прелесть».

Кас наконец отложил карандаш. Потер переносицу двумя пальцами. Усталость, которую он так тщательно скрывал за язвительностью весь день, проступила резкими тенями.

— Лилиан, — начал он тем самым терпеливым голосом, каким объясняют детям, почему нельзя есть мел. — Я знаю эту печать. Это модификация Четвертого Круга. Она требует постоянного притока энергии. Где её взять в городе? Тюрьма переполнена охраной. Склад пустует. А больница... она глушит резонанс для посторонних. Для них внизу просто старые трубы. Никто не придет проверять аномалию в подвале психушки, потому что решат, что это барахлит старая проводка или текут трубы. Это идеальное прикрытие именно благодаря святости почвы. Контраст. Плюс на минус дает стабильность контура.

— Или они просто хотят, чтобы ты пришел туда, — тихо сказала я, поднимаясь. Меня начинало трясти от злости. Не на него. На ситуацию. На то, что он снова всё решил за нас обоих. — Мы сунем голову в петлю, а они просто выбьют табуретку.

Я подошла к зарешеченному окну архивного подвала. За стеклом лил дождь. Мне нужно было движение. Нужно было выпустить пар, иначе черная изморозь начнет покрывать стены изнутри, выдав нас с головой любому патрульному ангелу.

— У тебя паранойя, — глухо отозвался Кас из-за стола. Теперь в его голосе появились стальные нотки. — Профессиональная деформация. Видишь заговор Совета в каждой упавшей ложке.

— Потому что Совет тоже состоит из параноиков! — я резко развернулась. — Думаешь, Отец забыл про тебя? Про ту связь? Да они спят и видят, как поймать тебя на нарушении протокола, чтобы стереть имя Кассиэля из Книги Жизни без права на апелляцию!

— Отец давно списал меня в утиль! — рявкнул он так громко, что с потолка посыпалась побелка. Кас вскочил, опрокинув стул. Его лицо исказилось гневом, который копился десятилетие. — Ты думаешь, мне нравится играть в детектива среди отбросов?! Думать, хватит ли зарплаты на квартплату?! Я делаю это, потому что альтернатива — сидеть на ступенях Престола и слушать хор праведников вечно! По-твоему, это жизнь?!

Мы стояли друг напротив друга посреди разгромленной комнаты. Между нами — перевернутый стул и карта города. Воздух дрожал от столкновения наших аур. Моя тьма тянула температуру вниз, его благодать рвалась наружу жаром пустыни. Еще секунда — и здесь начнется локальный апокалипсис.

— Альтернатива сейчас — сдохнуть под ножом Рафаила, — прохрипел он уже тише, устало. Злость ушла, оставив после себя лишь выжженную пустоту. — Выбирай, Лилиан. Умрем героями в бою с гарнизоном или сдохнем как крысы в церковном подвале, когда они активируют очистку периметра?

Его слова ударили наотмашь.

Он готов умереть. Ради того, чтобы закрыть дыру, которую сам же помог создать своим отречением.

Ярость схлынула так же быстро, как и нахлынула, оставив после себя звенящую пустоту и горечь. Я смотрела на него — помятого, уставшего, стоящего посреди хаоса нашей жизни. На этого невозможного идиота, который предпочел изгнание из Рая ради шанса выпить со мной дрянного кофе.

— Ты невыносим, — прошептала я. Голос сел. — Абсолютно невыносимый, самовлюбленный кусок первозданного света.

Я шагнула вперед. Каблуки вязли в ковре из старых бумаг. Преодолела те несколько шагов, что разделяли нас.

Кас смотрел на меня сверху вниз, тяжело дыша. Грудь вздымалась. Золотые искры в глазах боролись с человеческой синевой. Ждал ли он удара?

Вместо этого я положила ладони ему на грудь. Прямо поверх распахнутого ворота рубашки. Холод моей кожи заставил его судорожно втянуть воздух.

— Ты идиот, — повторила я тише, поднимаясь на цыпочки. — Невыносимый, самоуверенный...

Мое возмущение закончилось там, где началось тепло его кожи.

Я подняла голову. Запах ладана и дешевого одеколона ударил в нос. В тусклом свете лампочки аварийного освещения его лицо казалось высеченным из камня, покрытым пылью веков.

И вместо того, чтобы убить его, я потянула его за лацканы вниз.

Поцелуй получился совсем не таким, как тогда, в квартире, полный ярости и адреналина.

Это было медленно. Почти осторожно. Словно мы оба слепцы, заново изучающие черты друг друга на ощупь.

Сначала мои губы коснулись его жестко, почти зло, выплескивая всю накопившуюся обиду за Эдем, за предательство, за этот день тишины. Но Кас ответил иначе. Он не пытался доминировать или подчинить. Его ответ был мягким, просящим. Он словно извинялся каждым движением губ за свою вину, за свои крылья, за то, что вообще существует.

Мои пальцы вплелись в его влажные, спутанные волосы, притягивая его еще ближе, требуя большего. Хотелось впитать этот свет, заглушить им вечный вой собственной пустоты.

Его руки легли мне на талию. Сначала неуверенно, боясь сломать, обжечь. Но потом пальцы сжались сильнее, притягивая меня к себе так плотно, что между нами не осталось ни дюйма воздуха. Тепло его тела плавило остатки моего льда. Я чувствовала, как моя собственная тьма ластится к нему, как послушный кот, забыв о том, что должна быть разрушительной стихией.

Мы были катастрофой. Льдом и пламенем запертыми в тесном подвале.

Но впервые за пятнадцать лет мне не хотелось никуда бежать.