Акустика тишины, или как накормить полтергейста. (гет)

Тишина была оглушительной. Наум стоял посреди зала, неестественно выпрямившись. Его пальто медленно истлевало, осыпаясь серым пеплом на мрамор, обнажая переплетение сухих корней и почерневших костей грудной клетки. Он тяжело дышал. Или делал вид, что дышит.

Вечность больше не лечила. Она казалась пустой.

Наум подошел к пустой ныне скамье, где она лежала. Провел рукой над скомканным одеялом. Тепло человеческого тела исчезает быстро, но память о нем остается въевшейся в камень.

Он сел там, где когда-то билась в панике хрупкая человеческая девушка. Закрыл глаза.

Наум начал перебирать воспоминания. Это было его единственное развлечение последние сто лет — собирать чужие жизни по крупицам, как скупец собирает монеты.

Тепло. Тепло ее кожи под его пальцами. Не лихорадочный жар больного человека, а глубинное, бархатное тепло живого существа. Когда он касался её волос, чтобы забрать боль, он чувствовал запах шампуня и чего-то металлического — крови? Страха? Ему нравилось это тепло. Оно напоминало ему о том времени, когда камни вокзала нагревались от настоящего солнца, а не от эха человеческих страхов.

Улыбка. Та самая, первая. Искренняя, почти детская, когда она поняла, что здесь безопасно. До того, как начала отдавать ему свою жизнь за иллюзию защиты. Улыбка, которая предназначалась лишь ему. Не потому что он требовал, а просто так. За то, что он есть.

Молчание. О, это молчание он любил больше всего. То, как она сидела рядом часами, не требуя разговоров. Просто присутствие другого сознания в пустоте. Она заполняла его одиночество своим собственным.

Но чем глубже он погружался в эти воспоминания, тем отчетливее проступала гниль. Другая сторона медали.

Синяки. Желто-зеленые, уродливые пятна на бледной коже ключиц и запястий. Следы пальцев другой формы, других рук — грубых, горячих, требовательных. Они были старыми, зажившими, но Наум видел их структуру сквозь кожу. Денис. Имя вспыхнуло в сознании Наума ядом. Этот человек уже сломал её задолго до того, как Наум впервые коснулся её плеча в переулке.

Боль. Ее эмоциональная боль была деликатесом для него поначалу. Но теперь он видел разницу. Раньше она приносила усталость, сейчас же она приносила распад. Он помнил её руки — кожа стала прозрачной, туго обтянув кости. Под глазами залегли провалы. Она гасла. Угасала, как свеча на ветру, отдавая ему жизненную силу взамен на... защиту? Нет. Взамен на право не чувствовать боли прямо сейчас. Наркотик.

И Крики. По ночам. Когда она думала, что спит одна. Приглушенные вопли, стук кулаков по стене, мольбы, которые переходили в хриплое бульканье. Наум слышал всё. Вокзал транслировал её кошмары напрямую в его сущность. И он пил их. Пил этот ужас, становясь плотнее, материальнее, позволяя себе снова почувствовать вкус губ...

Осознание обрушилось тогда на него ледяным душем.

«Я убиваю её».

Мысль пронзила гранитный монолит его сущности. Он не был изначальной причиной. Он лишь паразитировал на ране, которую нанес другой. Но именно его холод останавливал её сердце быстрее, чем кулаки. Если он останется, через неделю она придет сюда и просто рассыплется прахом на этом полу. Станет еще одной тенью в его коллекции. А он станет её убийцей.

Решение пришло внезапно. Не как результат вековых раздумий. Камень думает столетиями. Сейчас, глядя на брошенный ею махровый халат, Наум понимал что действовал импульсивно. Так по-человечески. Так правильно.

Импульс. Чистый порыв души, которой у него не должно было быть.

Боль в груди, там, где у людей находится сердце, стала невыносимой. Душа, или то жалкое подобие эфемерной субстанции, которое осталось от него после смерти, болела, сгорая в огне собственных иллюзий. Иллюзии о том, что он спасает её. Правда оказалась жестокой: он просто менял один вид пытки на другой.

Видеть её взгляд, когда она смотрела на него — широко раскрытые, полные ужаса, укоры и паники — было физически больно. Впервые за двести лет призрак почувствовал фантомную тошноту.

— Ты же этого хотела, — прошептал он ей тогда, пытаясь убедить скорее себя, чем её. — Покоя.

Но покой кладбища и покой дома — разные вещи. Он предлагал ей склеп. А должен был дать щит.

Когда фигурка Арины скрылась в городе, спотыкаясь и шатаясь, Наум позволил себе слабость. Ту, которую не позволял себе веками.

Он шагнул следом. Вышел за порог вокзала прямо в холодный декабрьский дождь. Граница миров встретила его привычным жжением — реальность отталкивала мертвых, заставляя материю вибрировать на пределе распада. Но сейчас ему было плевать. Он встал на границе, невидимый для водителей проносящихся машин, и смотрел вслед её хрупкой, сгорбленной фигурке, бегущей к подъезду.

Лишь одно грело его мертвое сердце. Согревало лучше любого украденного тепла её тела.

Его маяк.

Маленький зонт-трость. Он вложил его в карман её куртки, когда она бежала. Пока эта вещь с ней, пока она держит эту рукоять, связь не разорвана окончательно. Он сможет её услышать. Где угодно. Через километры бетона и стекла.

Если вдруг... если однажды ночью страх перед настоящим миром станет сильнее ужаса перед ним... она позовет.

А он будет ждать. Теперь уже просто ждать. Оставаясь частью своего мертвого, вечного вокзала.