Акустика тишины, или как накормить полтергейста. (гет)

Наум смотрел на неё, и в его темных глазах не было ни жалости, ни отвращения. Только тяжелая, вековая усталость. Арина молчала, не зная что ему ответить.

— Я мертв уже много лет, — произнес он ровно, своим шелестящим голосом, который теперь казался её самым честным звуком на свете. — Я держусь за твой пульс лишь потому, что забыл, каково это — иметь свой. Ты дала мне иллюзию жизни, Арина. Но ты платишь слишком дорого. Кровью своих вен.

Его слова ударили сильнее пощечины. Они были правдой. Холодной, абсолютной истиной.

Арина медленно опустила взгляд на свои руки, лежащие поверх одеяла. Ужас сжал ледяными пальцами горло. Ногти слоились, становясь желтыми и ломкими. Кожа под манжетами водолазки приобрела синюшный оттенок, а ссадины от падения превратились в жуткие черно-фиолетовые гематомы, расплывшиеся уродливыми пятнами. Волосы потеряли блеск, висели тусклыми прядями. Она смотрела на свои кисти и видела скелет, обтянутый пергаментом. Она умирала. Истончалась. Превращалась в такую же призрачную сущность, как и он сам — тень живого человека, питающую чужую пустоту.

Наум заметил её ужас. Его лицо дрогнуло, исказившись почти человеческой гримасой боли. Он протянул руку. Медленно. Ладонью вверх. Жест просящего, а не требующего.

— Ты всё еще можешь жить, — сказал он тихо. — Просто скажи слово. Отпусти меня. И живи.

Слово «живи» прозвучало как самое сложное заклинание. Слезы, которые она сдерживала, всё же хлынули — горячие, соленые, смывающие косметику вместе с маской безразличия.

— А чего хочешь ты? — голос сорвался, но вопрос был задан. Это была первая настоящая мысль за долгое время.

Наум замер. Его плечи, скрытые тканью рубашки, казалось, опустились еще ниже, сбрасывая невидимый груз столетий. Он посмотрел на её ладонь, лежащую на одеяле. Затем перевел взгляд на её лицо. В темных провалах его глаз мелькнуло что-то похожее на нежность. На уязвимость.

Он наклонился к ней совсем близко. Настолько, что Арина почувствовала исходящий от него могильный холод, но сейчас он не пугал. Он отрезвлял.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — прошептал он так тихо, что Арина скорее прочитала это по губам, чем услышала.

Это признание сломало последние барьеры.

Она кивнула. По щекам текли слезы, но губы тронула слабая, светлая улыбка понимания. Да. Счастье для мертвеца — это покой того, кто остался дышать. Чтобы она жила полной грудью, ему придется стать просто камнем. Статуей в забытом зале.

Арина потянулась к нему сама. Закинула здоровую руку ему на шею, притягивая ближе. Её пальцы коснулись его скулы — холодной, гладкой, лишенной пор кожи. Она ожидала почувствовать трупное окоченение, но кожа была просто прохладной, как мрамор в тени.

Наум накрыл её маленькую ладонь своей, прижимая крепче к своему лицу. Закрыл глаза, впитывая тепло её прикосновения, словно пил воду в пустыне. А затем наклонился ниже.

Поцелуй не был нежным утешением. Это было отчаянно, глубоко, почти больно. Наум впился в её рот, вкладывая в этот жест всю свою многовековую тоску, всё свое нежелание возвращаться в вечную мерзлоту одиночества. Арина ответила ему с той же исступленностью утопающего, хватающегося за спасителя. Это был поцелуй прощания и приветствия одновременно. Прощай, моя боль. Здравствуй, моя свобода.

Когда они отстранились друг от друга, оба тяжело дыша, Наум провел костяшками пальцев по её мокрой от слез щеке. А затем его рука зарылась в её влажные волосы, жестко, собственнически, взъерошивая их. Прощальная ласка. Последняя память.

Он встал. Резко, одним текучим движением. Развернулся и пошел к выходу из спальни, не оглядываясь. Шаги звучали глухо, затихая с каждым шагом.

Арина осталась сидеть на кровати, кутаясь в одеяло. Она слушала. Вот щелкнул замок входной двери. Тяжелый вздох механизма.

Удар тяжелой дубовой двери парадной.

Звук эхом прокатился по подъезду и умер где-то внизу.

Тишина вернулась. Но теперь это была её тишина. Легкая, безопасная, пахнущая домом.

Арина легла обратно, натягивая одеяло до подбородка. Губы всё еще покалывало от холодного поцелуя смерти. Но вместо страха внутри росло странное, твердое чувство.

Она будет жить. За двоих. Ради них обоих.