Акустика тишины, или как накормить полтергейста. (гет)

Арина лежала, глядя в потолок.

Она не спала. Сон больше не приносил забвения; он превратился в вязкую пелену бреда, где Наум всё еще стоял у её кровати, а за дверью скребся Денис. Она лежала неподвижно, экономя каждое движение, и просто смотрела вверх, на трещину в штукатурке, похожую на молнию.

Жар поднимался изнутри волнами. Лихорадка жгла легкие, но Арина знала — это не болезнь тела. Это было гниение души. Синяки на скуле и бедре, полученные от Дениса, приобрели жуткий, почти черный оттенок с желтыми прожилками по краям. Края ран воспалились, источая слабый запах разложения, который она пыталась смыть мылом, но он въедался под кожу. Когда она провела рукой по волосам, готовясь встать в туалет, в ладони остался целый клок темных волос. Выпал безболезненно, оставив на коже головы влажное пятно.

Она умирает. Осознание этого пришло не со страхом, а с холодным медицинским интересом. Плоть отказывалась служить. Ногти слоились, кожа приобрела восковой, желтоватый оттенок покойницы. Она превращалась в призрака при жизни, отдавая свою материальность каменному стражу вокзала.

Но сквозь жар лихорадки пробивалась одна острая, ясная мысль, которая заставляла сердце всё еще биться: она жива.

Боль означала жизнь. Гниение означало, что кровь всё еще течет по венам.

Арина медленно, опираясь о стену, поднялась. Мир качнулся, грозясь опрокинуть её обратно в темноту. Дошла до кухни, нашла в рюкзаке телефон. Пальцы не попадали по цифрам. Гудки казались бесконечными.

— Алло? — голос Егора в трубке был заспанным и встревоженным. — Ариш, ты чего? Пять утра...

— Приезжай, — слова давались с трудом, язык распух. — Пожалуйста. Забери меня. Отсюда. Сейчас.

— Ты пьяная? Что случилось? Где ты? У тебя голос как из могилы...

— Просто приезжай, — прошептала Арина и сбросила вызов, прежде чем силы окончательно оставили её. Она опустилась прямо на пол в коридоре, привалившись спиной к входной двери.

Егор приехал через сорок минут. Арина слышала его топот на лестнице, громкий стук кулаком в дверь, мат вполголоса. Когда замок щелкнул, она даже не смогла поднять голову.

— Какого хрена... — начал Егор, вбегая в прихожую, и осекся.

Он увидел пустые пакеты от еды, синяк на лице сестры, её общую прозрачность. Но страшнее всего были глаза. В них не было ничего. Ни страха, ни мольбы. Только выжженная земля.

— Собирайся, — бросил он, хватая её рюкзак. — Мы едем ко мне.

— Нет, — Арина покачала головой, пытаясь улыбнуться разбитыми губами. — В больницу. Мне нужно справку для работы. И таблетки.

Егор хотел возразить, открыть рот для новой порции криков, но посмотрел в её глаза и промолчал. Впервые за много лет сестра выглядела так, будто приняла решение сама.

Месяц спустя.

Белый больничный потолок пах озоном и лекарствами. Настоящим озоном, запахом грозы, а не тлена. Арина открыла глаза. Рядом пикала аппаратура. Левая рука в гипсе до локтя — перелом лучевой кости, результат падения на вокзале, которое врачи списали на нервный срыв и истощение. На скуле — желтый след фингала. Диагноз в карте звучал сухо и страшно: «Острая реакция на стресс. Глубокая депрессия. Признаки физического истощения». Инвалидность. ПТСР. Психотерапевт три раза в неделю.

Но она была жива.

Она чувствовала зуд кожи — волосы начали расти снова, черные и жесткие. Чувствовала голод — настоящий, сосущий под ложечкой. Чувствовала боль, когда медсестра ставила капельницу. Боль была доказательством того, что она всё еще здесь.

Вечером, когда сумерки окрасили стены палаты в синий, Арина вышла на маленький открытый балкон сестринского поста. Закурила сигарету, хотя бросила пять лет назад. Затянулась глубоко, выпуская дым в холодный ночной воздух.

Внизу, под светом фонаря больничного двора, стояла знакомая фигура.

Егор. Он ежился от холода в своей тонкой куртке, переминаясь с ноги на ногу. В руках он держал пакет апельсинов и какой-то нелепый плюшевый цветок в горшке. Он смотрел на окна палат, явно высчитывая нужный этаж, и ругался себе под нос, потому что забыл номер.

Арина прислонилась плечом к стене. По щеке скатилась слеза, но на губах появилась улыбка. Настоящая. Болезненная, кривоватая из-за разбитой губы, но абсолютно искренняя. Улыбка человека, которому больно, но который чувствует эту боль.

Жизнь ужасна. Она состоит из бесконечных правок, абьюза, одиночества и сломанных костей. Жизнь несправедлива, жестока и часто бессмысленна.

Но она настоящая.

И она будет жить. За двоих. Ради себя и ради той тишины, которую охраняет мертвый мужчина в старом пальто. Чтобы эта тишина имела смысл, кто-то должен шуметь.

Арина выбросила окурок вниз, развернулась и пошла собирать вещи. Брат внизу поднял голову, заметил её силуэт в окне и радостно замахал пакетом с апельсинами. Арина кивнула ему и закрыла за собой балконную дверь. Впереди была долгая дорога домой.