Антифона во льдах (гет)

Когда ослепительная белизна вспышки наконец-то начала тускнеть, а звон в ушах сменился привычным гулом крови, я заставила себя разжать веки. Ресницы слиплись от соли и копоти. Проморгавшись, я стерла влагу рукавом.

Картина, представшая передо мной, не поддавалась логике.

Кас стоял на ногах.

Он стоял с трудом, пошатываясь, как пьяный. Его тело было изломано — сквозь дыры в рубашке виднелись ожоги там, куда пришелся основной удар, но он был жив. Он дышал. Хрипло, со свистом, но грудь поднималась.

А за его спиной...

За его спиной раскинулись шесть крыльев.

Это была невозможная, чудовищная химерическая конструкция. Верхняя пара — огромные, безупречно белые, сияющие первозданной чистотой Эдема, они почти растворялись в потолочном свете. Средняя пара пылала багровым золотом Заката, источая жар Преисподней. А нижние, самые темные, были цвета запекшейся крови и бездны. Шесть пар. Сломанных, опаленных, сплетенных воедино. Они раскрылись во всю ширь, проламывая остатки подвесного потолка подвала, впуская внутрь холодный ночной воздух улицы.

Рафаил замер посреди зала. Его идеальный белый силуэт казался блеклым на фоне этого буйства стихий. Пылающий меч в его руке дрогнул и погас. Я видела, как напряглась его челюсть, как побелели костяшки пальцев, сжимающих эфес. В глазах Первого Клинка плескалось что-то похожее на чистый, незамутненный ужас пополам с презрением к самому себе. Он смотрел на крылья Каса так, словно увидел призрака.

Михаил же даже не шелохнулся. Он стоял у входа, скрестив руки на груди, и наблюдал за происходящим с отстраненным равнодушием патологоанатома, вскрывающего неудачный образец.

— Безумие, — прошептал Рафаил. Голос Архангела звучал надтреснуто, ломко. — Благодать покинула тебя.

— Видимо, ты плохо смотрел, брат, — голос Каса был сорванным, скрипучим, но в нем прорезались те самые властные нотки, которых я боялась и ждала до дрожи. Свет вокруг него начал пульсировать, реагируя на гнев. Багровое золото смешивалось с белым, создавая болезненно-розовое марево.

— Ты осквернен! — взревел Рафаил, делая шаг вперед. Его лицо исказилось фанатичной яростью. — Эта скверна течет в твоих жилах! Она поглотила тебя! Опусти оружие, предатель, прими очищение!

— Попробуй заставить меня, Раф, — Кас усмехнулся уголком рта, и это была улыбка хищника. Он перехватил серебряный нож поудобнее. Кровь на лезвии шипела.

Рафаил зарычал. Низкий, вибрирующий звук сотряс стены. Его собственные крылья — ослепительно-белые, идеальные — начали проявляться за спиной, готовые смять пространство своей мощью. Он занес пылающий клинок снова.

— Остановись.

Голос Михаила прозвучал негромко, но эхом отразился от каждого кирпича в подвале. Это был приказ Основателя.

Рафаил замер с занесенным клинком. Его плечи тряслись от едва сдерживаемой ярости.

— Посмотри на него, брат, — Михаил кивнул в сторону Каса. В его тоне не было ни жалости, ни гнева. Только констатация факта. — Он пуст. Вырезан из Книги Жизни. То, что держит эти крылья сейчас — это ересь. Её суть питает его благодать. Если ты убьешь её здесь...

— Вы умрете следом, — закончил за него Кас. Он все еще тяжело опирался на стену, но держался прямо.

Рафаил посмотрел на Каса. Затем на меня. Между нами повисло напряжение готового лопнуть провода. Конфликт двух воль: слепого Закона и обретенной воли.

— Отец сделал свой выбор, — произнес Михаил. В его голосе лязгнула сталь окончательного приговора. — Но помни: если твоя скверна коснется Небес — мы закончим начатое.

Он развернулся. Махнул рукой своим карателям. Белые фигуры молча растаяли в воздухе, уходя порталом.

Рафаил остался стоять еще на секунду. Он смотрел на спину брата, на этот жуткий гибрид из разных миров. В его взгляде больше не было праведного огня. Только глухая, тяжелая боль потери чего-то важного. Потеря сильного брата, который всегда прикрывал тыл.

— Ты разбиваешь сердце Отцу, — бросил он напоследок и шагнул в портал. Пространство схлопнулось с тихим хлопком.

Мы остались одни. Запах серы медленно рассеивался.

Я выдохнула. Ноги подкосились. Адреналиновый откат бил крупной дрожью. Я прислонилась к колонне, пытаясь унять бешено стучащее сердце.

— Эй, — позвал Кас. Голос был слабым, насмешливым. — Можешь перестать рычать. Они ушли.

Я обернулась к нему.

И похолодела.

Его колени подогнулись.

Свет вокруг него — тот самый розово-золотой ореол битвы — мигнул и схлопнулся внутрь, втягиваясь обратно в грудную клетку. Не плавно угасая, а именно обрываясь, как перерезанный трос.

Кас рухнул вниз.

Тяжелый мешок костей и мышц упал на бетон с глухим ударом. Нож выпал из ослабевших пальцев, перья осыпались.

— Кас! — я оказалась рядом быстрее, чем осознала движение. Упала на колени в лужу остывающего бетона. Перевернула его.

Он был теплым. Живым. Сердце колотилось о ребра с такой силой, что отдавалось в моих ладонях. Дышал.

Но глаза закатились, показав белки, а дыхание стало поверхностным, паническим.

— Что с тобой? Очнись! — я ударила его по щеке. — Очнись, чертов святоша!

Он застонал, пытаясь сфокусировать взгляд. Зрачки метались под веками. Когда он наконец открыл их, синева была мутной, расфокусированной. Как у человека, посмотревшего на ядерный взрыв в упор.

— Сколько раз повторять, — прохрипел он, жмурясь даже от тусклой аварийной лампы. — Я не святой, принцесса.

Он попытался приподняться на локтях, но сил хватило только на то, чтобы чуть повернуть голову. Его крылья за спиной мелко, болезненно дрожали, складываясь сами собой, прячась под кожу вместе с остатками света. Там, где перья касались пола, оставался легкий налет золотистой пыли.

— Мой резерв... — выдохнул он, закашлявшись. На губах выступила кровь. — Слишком много прямого потока. Тело не держит.

Он закашлялся сильнее, сворачиваясь на боку. Его начало мелко трясти — жесткий озноб перегрузки. Серафимское тело пыталось переварить дозу энергии, способную испепелить город, будучи истощенным до состояния мумии.

— Тише, — я опустилась рядом, подсовывивая ему под голову свое пальто вместо подушки. Паника ледяными иглами колола пальцы. — Просто дыши. Не двигайся. Чертов идиот. Зачем ты прыгнул под молот?

— Ты бы... сделала то же самое, — просипел он, слабо сжав мою руку своими окровавленными пальцами. Попытался улыбнуться, но получилась лишь кривая гримаса боли. — Кроме того... кто-то же должен доказать Совету, что мой новый цвет — это модный тренд, а не ересь.

Я хотела врезать ему снова. За этот черный юмор. За то, что он умирает тут. Вместо этого я просто прижалась лбом к его плечу, чувствуя, как уходит дрожь.

Он был жив. Обожжен, сломлен, переполнен этим светом до тошноты, но жив. И мои когти больше не могли причинить ему вреда — моя тьма узнавала в нем хозяина и ластилась, успокаивая нас обоих.

Где-то далеко наверху, над городом, громыхнуло. Начинался настоящий дождь. Здесь, в сыром подвале, пахло пеплом, кровью и началом очень странной совместной жизни.