Творцы и Творения (джен)

Неведомо было, годы прошли с той поры или же считанные дни. Забытый бог неслышной тенью бродил по испепеленной и истерзанной земле, раздираемой смерчами и ураганами. На его глазах исчезали и погружались в пучину старые континенты, вскипали моря, и горела сама твердь под ногами, а где-то там наверху плавились от инфернального жара и опадали одна за другой ветви Ясеня в попытке укрыть и защитить все, что возможно.

Нельзя было точно сказать, сколько длилась эта беда, лишь однажды, совсем потеряв счёт времени, бог вдруг заметил, что багрово-красное небо вновь начало менять цвет, медленно остывая. Остатки мира все ещё сотрясали бури и землетрясения, но на месте старой земли уже возникали из бездны новые острова и архипелаги, на которых, если повезет, должны были возникнуть новые жилища, деревни, а затем и города, отстроенные уцелевшими. Мир, не зная покоя и лености, едва уловив наступление передышки, спешил восполнить утраченное и возродить уничтоженное.

Тут и там видел бог шрамы отгремевших сражений; смотрел на тушу гигантского змея Ёрмунганда, выброшенного Тором на землю из пучин океана и им же сраженного. Наблюдал за останками своего мира, медленно разрушаемого и растворяющегося под действием вездесущей и всепроникающей жизненной силы.

Видя, что цивилизация, хоть и пострадала, безвозвратно утратив очень многое и многих, все же пережила чудовищный катаклизм, бог удалился туда, откуда пришел и где небо все еще было затянуто сплошной пеленой вязкого черного пепла, от которого не очистилось бы и через сто лет. Здесь теперь стоял вечный холод, и снег — серый и грязный от сажи — валил с неба сплошной стеной.

Сам не зная, почему, он шел в места, которые некогда были ему знакомы, а теперь стали безжизненными руинами некогда великого града, ныне больше напоминавшего злобно ощерившийся скелет, выставивший напоказ свои иссохшие внутренности. Поглядев на разрушения, он пошел прочь, туда, где на ничем не примечательной каменной площадке в последний раз распрощался со своим другом. Вопреки всем буйствам стихий, с ней не случилось ни землетрясения, ни какой иной напасти, и даже снег здесь, казалось, был чище, чем где бы то ни было.

В самом центре заваленного сугробами плато, куда он с трудом продрался, расчищая себе путь руками и ногами, вопреки всему обнаружилась небольшая подталина, а на ней — одно-единственное семечко — последний подарок Великого Древа, который даже снег обходил стороной, не смея погрести его под своей толщей.

Улыбнувшись каким-то своим мыслям, бог подобрал семечко и пошел туда, где, как ему казалось, оно сможет начать новую жизнь. Этого места он сознательно избегал все время с первого дня катаклизма. Проклятая долина, ставшая местом последней битвы богов и их же могилой, выглядела чудовищным обугленным шрамом на теле и без того исстрадавшегося мира. Здесь, в самом центре мироздания, куда не было хода никому из смертных, теперь простиралось сплошное кладбище, на котором нашли свое последнее пристанище лучшие и худшие чада старого мира.

Отыскав более-менее пригодный, не запятнанный кровью и не опаленный диким, неугасимым пламенем, пятачок, бог голыми руками вырыл неглубокую лунку, вложив туда вверенное ему на поруки семя новой жизни, и, усевшись на землю рядом, принялся ждать.

Шло время, и побег, когда-то едва-едва проклюнувшийся из земли у его ног, превратился в стройное деревце, а затем и в мощное дерево, раскинувшее свою крону над молодой порослью, которая со временем должна была превратиться в рощу, а потом и в лес. Бог, все так же сидящий у корней дерева и утративший чувство времени, планировал все это увидеть, и так бы оно и было, не начни вредное растение ронять ему на голову листья, мелкие ветки, а затем и — чему оставалось лишь удивляться — желуди и колючие плоды каштана.

Это было уж совсем странно, и как-то раз, получив по темечку особо крупным орехом, задремавший бог нехотя размял шею и с немым укором уставился наверх, рассматривая зловредный росток, вымахавший в эдакое диво. Чудное то получилось дерево: росли на нем и орехи, и сочные плоды всех мыслимых расцветок, и даже шишки. С одной стороны крона исполина непрерывно опадала, роняя на землю желтеющие на лету листья и оголяя ветви, будто бы готовясь к долгой и холодной зиме, другая же сторона буйствовала разноцветьем, переходившим в спелые, готовые сорваться на землю плоды.

Бог хмыкнул, завороженно наблюдая за невероятной картиной.

— Бывает же! — ставшим хриплым от долгого молчания, словно воронье карканье, голосом, воскликнул он. — Видать, и великому Древу за столько веков прискучило быть ясенем.

Показалось ли, но на мгновение растение зашумело всей кроной, соглашаясь со сказанным, после чего уронило на голову бога очередной желудь, который, с громким щелчком расколовшись, упал на землю двумя половинками.

— Да что ж ты хочешь от меня, зловредная ты коряга? — в ярости взревел обиженный небожитель, рывком вскакивая во весь рост и тут же падая обратно на землю, не в силах пошевелить отвыкшими от ходьбы ногами. С кряхтением и площадной руганью, которой позавидовали бы иные кабацкие заводилы, богу невероятным усилием все же удалось снова подняться и в изнеможении привалиться к шершавому стволу своего обидчика. — Считаешь, засиделся я тут, да?

Получив в ответ порцию одобрительного шелеста, бог сделал пару пробных шагов в сторону выхода из разросшейся до неузнаваемости рощи и обернулся.

— Ну что, раз поднял, так уж показывай дорогу!

* * *

Он шел вперед, ведомый смутным желанием вновь обрести цель, давно утраченную с уходом его эпохи. Дорога, быть может случайно, а скорее всего по чьему-то наущению, сама ложилась под ноги, ведя его в неведомое пока, но отчего-то уже ставшее очень важным место.

Правильный путь он определял по давешнему камню, вновь ожившему в его руках и начинающему дрожать и нагреваться, стоило лишь свернуть не туда, куда вел его Ясень, бывший теперь уж и не ясенем вовсе.

Постепенно пейзаж, состоявший из редких деревьев и беспрестанных туманов, сменился пасторалью некогда зеленых лугов, неуловимо ему знакомых. Впечатление от открывшейся пасторали портило небо, ставшее опять багровым до черноты, и нависающее нарывом тяжелое солнце, освещающее и без того жухлую, а теперь и выжженную огнем траву, пепельный ковер которой тянулся во все стороны до горизонта. Откуда-то издалека ветер доносил крики и плач, не суливший ничего хорошего.

Поморщившись от удушливого запаха гари, висевшего в воздухе, бог тяжело вздохнул и направился вниз с холма, рассчитывая поскорее добраться до пострадавшей от неведомой напасти деревушки. Спустя какое-то время, поднявшись на очередную возвышенность и не встретив на своем пути ни единой живой души, он смог как следует разглядеть людское поселение, состоявшее когда-то из пары десятков аккуратных деревянных домишек, превратившихся в обугленные руины, и порушенный частокол, должный ограждать селян от всевозможных внешних угроз.

Поперек на, очевидно, не справившихся со своей оборонительной задачей струганых бревнах лежала туша огромного волка, перегораживая собой все подступы в саму деревню. Обойдя туловище чудовища по кругу, бог увидел ужасающие раны на брюхе зверя и порванную пасть со свешенным набок языком. Вопреки всему, тварь все еще была жива, с рваным булькающим звуком втягивая воздух и выдыхая его с пузырями кровавой пены, стекавшей из пасти на землю.

Повинуясь неясному наитию, бог подошел к голове зверя, заглядывая тому в единственный уцелевший глаз и надеясь узреть там что-то помимо уже виденного им некогда безумия. К его удивлению, во взгляде волка не было злобы, лишь спокойная грусть и усталость существа, смирившегося со своей участью. Богу стало ясно, что, несмотря ни на что, зверь обречен. Единственное, что было в его силах, — подхватить едва теплившийся осколок освобожденного от безумия разума своего сына и, сжав его в ладони, услышать, как испускает дух восставшее против всего мира чудище.

Так и держа в руке бьющуюся частицу чужой души, бог зашагал дальше, глядя на разрушенные жилища, кое-где еще тлеющие колдовским синим огнем, пока не дошел до одной из хибар. Судя по ее виду, даже будучи целой, она представляла собой весьма жалкое зрелище, теперь же и вовсе являлась нагромождением обугленных бревен, в центре которых лежало порядком обгоревшее тело юноши лет семи в обрывках одежды, свисавших с него лохмотьями.

Пробравшись через завалы, бог склонился над распростертым телом, выискивая малейшие проблески жизни в тщедушном тельце мальчика. Душа его явно успела отлететь, но еще не ушла безвозвратно в небесные чертоги, или что там нынче было заместо них…

— Надеюсь, ты достаточно сильно хочешь жить, потому что у меня есть как раз то, что тебе нужно.

Сказав это, бог разжал ладонь второй руки, прижимая ее ко лбу ребенка и отпуская на волю осколок души волка. Ухмыльнувшись своим мыслям, он осторожно приподнял голову мальчика и вгляделся в его лицо. Не прошло и минуты, как веки ребенка задрожали, и он открыл затуманенные отступающей смертью глаза, пытаясь рассмотреть наблюдавшего за ним мужчину.

— Тебя будут звать Тень Волка, малыш, — с улыбкой оповестил его незнакомец, поднимая невесомое тело на руках.

— А… вы? Как вас зовут? — Голос ребенка был подобен едва слышному шелесту травы, таким тихим и слабым он был.

— Меня… — незнакомец задумался на долгое мгновение. — Никак. Меня уже давно никак не называют. Так что можешь придумать мне имя сам, если захочешь.

Сделав юноше это странное предложение, мужчина поднялся на ноги и стал пробираться к выходу прочь из сгоревшей деревни.

— Готов к путешествию? — Спаситель мальчика испытующе посмотрел на своего нового подопечного. — Нам предстоит много работы.