ВзаперТия (джен)

Первое, что поняла Селестия, оказавшись внутри — окончательно и бесповоротно — так это то, что тело Найтмер Мун было не просто заморожено. Оно было мертво. Не в том смысле, в котором мертва витрина или мертв ледяной дворец. В том смысле, в котором перестает работать механизм, но каждая его деталь помнит, для чего она была создана.

Она чувствовала это каждым лучиком своего огонька, который теперь пульсировал где-то рядом с серебристым светом Луны. Два сознания, два источника магии, два голоса — и одно тело. Огромное, холодное, неподвижное тело аликорна, вмерзшее в трон.

— Ну и что нам теперь делать? — голос Луны звучал непривычно. Он больше не метался между истерикой и шепотом. Он был спокойным. Усталым. Почти будничным.

— Для начала — разобраться, что мы вообще можем, — ответила Селестия. — Я попробую осмотреться.

Она осторожно расправила магические щупальца, пытаясь понять устройство этой новой для нее тюрьмы. Тело Найтмер Мун было лабиринтом — но теперь она была не чуждой в этом лабиринте, а его частью. Кости, мышцы, нервы, сосуды — все это было пронизано льдом, но лед не был враждебным. Он был просто… там. Тело ощущалось как старый, запущенный сад, заросший сорняками.

— Сердце не бьется, — отметила Селестия. — Легкие не дышат. Кровь не циркулирует. Но магия… магия есть. Очень много магии. Она заменяет всё.

— Я знаю, — тихо отозвалась Луна. — Я чувствовала это тысячелетиями. Магия не дает мне умереть. Но она не дает и жить.

— Значит, нам нужно заставить ее работать на нас.

— Как?

Селестия задумалась. Вопрос был непростым. Она никогда не была ни целителем, ни некромантом. Она поднимала солнце, двигала небесные тела, создавала барьеры и порталы, управляла мощью Элементов Гармонии. Но оживлять замороженное тело… это было за пределами ее опыта.

— Давай начнем с малого, — предложила она. — Попробуй пошевелить копытом. Не физически — магически. Представь, что магия — это мышцы. Что она сжимается и разжимается по твоему велению. Что она — проводник твоей воли, а не окоченевшие нервы.

— Я пробовала. Тысячу лет пробовала. Ничего не выходит.

— А теперь попробуй с моей помощью.

Селестия направила свой мягкий золотистый свет в сгусток нервных клеток — туда, где когда-то зарождался импульс, затем бегущий по нитям нервных окончаний от мозга к конечности. Она не знала, правильно ли делает. Она импровизировала. Но магия слушалась ее — неохотно, но слушалась.

Луна вздохнула — внутренним вздохом, не материальным, но от этого не менее реальным.

— Я чувствую… что-то. Не движение. Но… тепло? Откуда здесь тепло?

— Это я. Мое присутствие. Может быть, если я буду греть тебя изнутри, лед начнет таять.

— Медленно. Очень медленно. Тысячелетиями.

— У нас есть время.

— У нас есть только время. В этом и проблема.

Они замолчали. Два огонька пульсировали в унисон, согревая замерзшее тело изнутри. Селестия чувствовала, как лед вокруг копыта начинает подтаивать — на миллиметр, на волосок, но начинает.

— Знаешь, — сказала Луна через какое-то время, — я всегда завидовала тебе. Твоей силе. Твоей уверенности. Твоей способности всегда знать, что делать.

— Я не всегда знаю.

— А кажется, что всегда.

— Это потому, что я не показываю сомнения. Если правитель сомневается — подданные паникуют.

— А теперь у нас нет подданных.

— Теперь у нас нет подданных, — согласилась Селестия. — Так что я могу в открытую признаться: я понятия не имею, как разморозить это тело. Я просто пытаюсь делать хоть что-то.

— Это… уже много.

— Не льсти мне.

— Я не льщу. Я просто… мне тысячи лет не с кем было поговорить. Совсем. Только лед и тишина. А теперь ты здесь, и ты говоришь со мной, и я… я просто рада. Даже если мы никогда не выберемся. Даже если навсегда останемся двумя огоньками в одном теле.

— Не навсегда.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я Селестия. Я поднимала Солнце. Я двигала Луну. Я управляла небесными телами и судьбами народов. И я не позволю какой-то наледи диктовать мне, что делать.

Луна тихо засмеялась — смехом беззвучным, но теплым.

— Ну вот, а сама утверждаешь, что не всегда знаешь, что делать. Ты не изменилась.

— А ты изменилась.

— И в какую же сторону — неужто в лучшую?

— Просто — в другую. Но это не плохо.

Они снова замолчали. Селестия продолжала греть. Луна продолжала пытаться двигаться. Магия вязко, неторопливо текла по сосудам, заменяя кровь, где-то размораживая ледяные пробки, где-то ища обходные пути.

— Может быть, — проговорила Луна медленно, — нам не нужно полностью размораживать тело. Может быть, достаточно разморозить суставы. Конечности. И глаза. И рот.

— Чтобы мы могли двигаться и говорить?

— Да. Остальное — потом. Сначала — базовые функции.

— Это разумно.

— Я могу быть разумной, когда не нахожусь в плену эмоций.

— Я знаю.

Селестия сосредоточилась на связках, сухожилиях и суставах. Тазобедренные, коленные, скакательные, путовые — все они были скованы льдом. Она направила туда свой свет, концентрируя тепло там, где оно было нужнее всего.

Лед трещал. Не громко — едва слышно, на грани восприятия. Но он трещал.

— Я чувствую, — прошептала Луна. — Копыто. Левое переднее. Оно… оно двигается. Совсем чуть-чуть. Но двигается.

— Продолжай.

Луна сосредоточилась. Магия, ее собственная, лунная, серебристая, потекла по нервам вслед за золотистым светом Селестии. Два потока соединились, переплелись, усилили друг друга.

Копыто дернулось. Настоящее физическое движение. Первое за тысячелетия.

— Получилось!.. — голос Луны дрожал от восторга. — Получилось!

— Не останавливайся.

— А ты не отвлекайся!

— Я никуда не денусь.

Они работали. Час за часом. День за днем. Селестия потеряла счет времени — внутри тела сестры оно текло иначе, подчиняясь не Солнцу и Луне, небесных циклов которых больше не существовало, а их общему ритму. Два огонька пульсировали в унисон, согревая, оживляя, возвращая к жизни то, что было мертво так долго.

Лед отступал. Медленно. Неохотно. Но отступал.

Сначала ожили копыта. Потом — суставы ног. Потом — крылья. Они больше не были приморожены к бокам; они могли сложиться и раскрыться, хотя для этого требовалось невероятное усилие.

Потом — шея. Луна повернула голову в первый раз за тысячелетия, и хруст оледеневших позвонков показался ей самой прекрасной музыкой на свете.

Мир стал постепенно обретать черты, штрих за штрихом проступая из непроницаемого мрака.

— Я… кажется, я вижу зал, — прошептала она, стряхнув с ресниц снежинки, отчаянно пытаясь сфокусировать хрусталики чуть оттаявших глазных яблок. — Все очень размыто, но я вижу его по-настоящему. Не магическим зрением, а собственными глазами. Он… кажется, он такой же, как тогда. Только холоднее.

— Ты можешь говорить?

— Да. Горло еще деревянное, и в нем будто целый ворох колючек, но я могу. Слышишь меня?

Гулкая вибрация потрясла стены их костяного убежища.

— Слышу.

— Ты где? Я тебя не вижу, только пустоту…

— Я же внутри тебя. Помнишь? Две душки в одной тушке.

— Ах да… — Мышцы морды дрогнули, ожившие настолько, чтобы изобразить подобие слабой улыбки. — Странное ощущение. Я чувствую тебя. Ты теплая. Как солнце, которого больше нет.

— Солнце есть. Оно просто спит. Как и мы.

— Разбудим?

— Когда-нибудь. Сначала разбудим себя.

Луна с хрустом кивнула. Осторожно, боясь повредить суставы, она попыталась оторвать копыта от подлокотников. Лед трещал, сопротивлялся, но поддавался. Одно копыто оторвалось. Второе.

— Я… я могу встать?

— Попробуй.

Она попробовала. Тело слушалось — плохо, неуклюже, с креном и скрипом, но слушалось. Где-то позади раздался чудовищный треск, хруст, от которого, казалось, содрогнулся Кантерлот.

— Ну вот… мало того, что ноги ломит, так еще и хвост отвалился, — с легкой досадой коньстатировала Луна.

— Прости, я о нем забыла, — повинилась Селестия, действительно забывшая разогреть хвост. Теперь он жалкими обрывками волос и осколков льда безжизненно висел, тихо звеня и нарушая тяжелый тысячелетний покой дворца.

Луна поднялась с трона. Пошатнулась. Удержалась на ногах. Сделала шаг. Второй.

— Я иду, — прошептала она. — Я иду…

— Молодец, — сказала Селестия. — А теперь — сядь обратно. Не перенапрягайся.

— Но я только разогрелась!..

— Мы только начали. Впереди вечность. Не торопись…

Луна помедлила, но послушалась. Осторожно водрузила еще плохо слушающееся тело обратно на трон. Закрыла глаза — веки больше не примерзали к глазам, и это было удивительное в своей значимости маленькое чудо.

— Что дальше?

— Дальше — будем размораживать остальное. Кровеносную систему. Сердце. Легкие. Мозг… Крови не будет, но рззогретая магия сможет ее заменить, и не придется постоянно греть.

— Мозг в порядке. Я проверяла.

— Уверена?

— Я истерила тысячу лет. Мозг, способный истерить тысячу лет, — в полном порядке.

Селестия рассмеялась.

— Ты права. Пожалуй, это самый здоровый мозг из всех, что я знаю.

— Ты знаешь только два. Мой и свой.

— И оба — чокнутые.

— Зато не одинокие.

Два огонька пульсировали в унисон внутри замерзшего тела. Снаружи — лед, тьма и тишина. Внутри — тепло, свет и разговор двух сестер, которые не виделись тысячелетия и теперь не хотели замолкать ни на минуту.

— Тия?..

— Да?

— Спасибо, что пришла.

— Спасибо, что дождалась.

Они замолчали. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что слова стали не нужны.

Лед продолжал таять. По миллиметру. По кристаллу. По секунде.

Впереди была вечность. И теперь это звучало не как приговор, а как обещание.