Истинные (гет)

Глава восьмая. Прогулки, пикники. Наш.

На шашлыки и пикники выезжали в выходные, подальше от посёлка, туда, где лес подступал к самой реке.

Готовил, конечно, Ильяс. Ну а кто же ещё?

Это было священнодействие — без спешки, без суеты. Мангал, угли, долгие вдумчивые минуты. Света нарезала овощи, раскладывала на тарелках хлеб и зелень, а он колдовал над мясом, и пахло так, что у самого леса, кажется, на мгновение останавливалось дыхание и даже ветер замирал не в силах нарушить покой и умиротворение. Птичьи трели разносились воздухе и вокруг летали бабочки со стрекозами.

— Ты здесь лучший повар, — говорила Света, втягивая ароматный дымный воздух.

— Я здесь единственный повар, — улыбался Ильяс.

— И всё равно лучший.

— Согласен. Потому что рядом ты.

Они ели, смеялись, кормили птичек специально купленным для этого кормом, и дым поднимался к небу, и вода тихо плескалась у берега. И было в этих простых часах больше счастья, чем во всех ресторанных залах мира.

Вечера принадлежали только им двоим.

После уроков и после работы они шли гулять — к реке, по тропинкам в лесу, по краю поля, в парке с клёнами. Говорили обо всём на свете. Света рассказывала про класс, про смешного Валерку, который вечно путал «же» и «шэ», про директрису, которая теряла очки, держа их в руке. Ильяс слушал, кивал, иногда брал её под руку и молчал так хорошо, как умел молчать только он.

— А у тебя как день? — спрашивала она.

— Суп сегодня пересолили, — серьёзно отвечал он. — Су-шеф недоглядел. У него мама умерла недавно, ходит сам не свой, и я его понимаю. Пришлось срочно всё исправлять, было немного напряжённо, но мы команда, и я отвечаю за них всех. Я своих не бросаю.

— Расстроился?

— Ничего, бывает иногда. Справились, хотя бывали моменты, когда трудно и сложно. Почти весь сегодняшний день так, пока ты не пришла, и всё изменилось до наоборот.

Он умел говорить вот так — вдруг, неожиданно, на полном серьёзе. И от этого у Тани внутри всё переворачивалось.

Однажды во время такой вот сентябрьской прогулки — дело было в сумерках, когда воздух уже по осеннему холодел, и над рекой стелился туман — они услышали у самой обочины тихий, едва слышный скулёж

Щенок был грязный донельзя. Худой до того, что рёбра просвечивали сквозь свалявшуюся шерсть. Истощённый, дрожащий. Поджав лапы под себя он прижимался к траве с той особой настороженностью, какая бывает только у тех, кто уже понял: от людей можно ждать чего угодно: и пинка, и камня, может иногда куска чёрствого хлеба, который он подолгу мусолил во рту стараясь растянуть еду.

Ильяс снял куртку и закутал его бережно, как ребёнка.

— Забираем? — спросила Света, хотя вопроса в её голосе не было — одно только утверждение.

— Забираем, — кивнул он.

Дома отмыли. Долго, осторожно, тёплой водой, с мылом и шампунем, которые сначала не мылили, а просто впитывались в грязь. И когда грязная вода наконец стекла сменившись прозрачной, щенок чистый, смущённый от бережных прикосновений и уже тёплый, оказался в полотенце, выяснилось: он не просто «какой-то». Это была помесь золотистого ретривера и овчарки. Голден шепард. Бежевое золото, мягкость и сила.

— Породистых так не выкидывают, — негромко сказал Ильяс.

— Выкинули за неправильную помесь, как выбрасывают то, что не вписалось в чью-то ровную схему. — ответила Света, и в голосе её прозвучала такая тихая, бесконечная нежность, что Ильяс только сжал её руку.

Назвали его Наш. Потому что он и был — наш. Просто, коротко, навсегда.

Папа и мама

Наш поправлялся медленно. Первые дни вздрагивал от резких движений, прятался под стол, не спал по ночам, вслушиваясь в шаги за стеной.

Но тепло, еда и ласковые руки делали своё дело. И вскоре он понял то, что так долго не мог принять: у него теперь есть папа и мама. Так он их и называл — в душе, не вслух, но сердцем различая твёрдо.

И в каждый свободный миг — а свободных мгновений ему, по его мнению, было невыносимо мало — он хотел, чтобы его обнимали и гладили. Что тут поделаешь: ужас улиц не проходит бесследно. Холодные и голодные дни и ночи оставляют в душе такую жажду тепла, которую не утолить за неделю. Ему исполнился год, а он всё так же тыкался мордой в чужие ладони, всё так же просил ласки.

Ильяс и Таня не возражали. Они с удовольствием гладили, холили, чесали за ухом, обнимали и разговаривали с ним так, будто он всё понимал. А он, кажется, и правда всё понимал.

— Ну что, гуляка, — говорил Ильяс, почёсывая его за ухом, — опять на колени?

Наш только лизал ему ладонь и жмурился.