Рёв хищника (гет)

Убежищем оказался старый речной склад. Полуразрушенное здание из красного кирпича, стоящее на самом краю заброшенного причала. Окна выбиты, крыша местами провалилась, но стены — толстые, старые, надёжные — держали. Внутри пахло рекой, гниющим деревом и почему-то кофе. Настоящим. Свежим.

Тим провёл их через тёмный коридор в дальнюю комнату. Небольшую, но относительно чистую. Матрас в углу. Стол. Два стула. Керосиновая лампа. Плед. Бутылка воды. Аптечка.

— Здесь, — сказал Тим, останавливаясь у порога. — Я подготовил. На случай, если придётся... уходить.

Лиам не спросил, откуда он всё это взял. Не было сил. Он просто опустил Адель на матрас. Медленно. Осторожно. Как что-то хрупкое. Как что-то, что может разбиться от одного неверного движения.

Она не проснулась. Не пошевелилась. Только дыхание — ровное, глубокое — говорило о том, что она жива.

Лиам сел рядом. На пол. Спиной к стене. Ноги вытянул. Руки положил на колени. И закрыл глаза.

Впервые за — сколько? — он позволил себе просто... быть. Не думать. Не анализировать. Не бороться. Просто дышать. Просто существовать.

Тим остался у двери. Смотрел. Долго. Молча.

— Тебе нужно поесть, — произнёс он наконец. — И обработать руки. Иначе будет заражение.

Лиам открыл глаза. Посмотрел на свои ладони. Кожа стёрта. Кровь запеклась. Пальцы — синие, опухшие. Он даже не чувствовал боли. Просто... ничего. Пустота.

— Потом, — ответил он. Голос — ровный. Мёртвый.

Тим не спорил. Он просто подошёл. Медленно. Опустился на корточки рядом с Лиамом. Поставил перед ним бутылку воды. Аптечку. Открыл. Достал бинт. Антисептик. Иглу.

— Дай руки, — сказал он тихо.

Лиам посмотрел на него. Долго. Потом — медленно, через силу — протянул руки. Тим взял их. Осторожно. Аккуратно. Как хирург. Как человек, который знал, что делает.

Он обрабатывал раны молча. Методично. Быстро. Не причиняя лишней боли. Лиам смотрел на его руки. Худые. Длинные. С мозолями на ладонях. С следами от верёвок на запястьях. Слишком уверенные для человека, который год сидел в клетке.

— Ты хорошо это делаешь, — произнёс Лиам. — Для того, кто не выходил из комнаты.

Тим не поднял глаз. Продолжал бинтовать.

— Гилберт учил. На всякий случай. Если придётся... помогать себе самому.

— Он многому тебя научил.

— Да.

Пауза. Долгая. Тим закончил с одной рукой. Взял вторую.

— Он хороший учитель, — продолжил Лиам. — Гилберт. Даже если убийца.

Тим замер. На секунду. На две. Потом продолжил.

— Он не убийца, — произнёс он ровно. — Он просто... не остановил. Это другое.

Лиам посмотрел на него. Долго. Что-то в этих словах было. Что-то, что он уже слышал. От Гилберта. Или от кого-то другого.

— Ты защищаешь его, — произнёс Лиам. — Даже после всего.

Тим поднял на него глаза. Серые. Пустые. Мёртвые. Но где-то в глубине — искра. Едва заметная. Как уголёк под пеплом.

— Я не защищаю, — сказал он тихо. — Я просто... знаю. Каково это. Когда ты создал что-то. И не можешь это остановить. Когда ты пытался. И не смог. Когда ты смотришь на это — на то, что ты сделал — и понимаешь, что это... ты. Твоя вина. Твой грех. И ты ничего не можешь с этим сделать. Кроме как... продолжать пытаться.

Лиам смотрел на него. Долго. Тяжело.

— Ты говоришь, как он, — произнёс Лиам.

Тим моргнул. Один раз. Медленно.

— Я знаю, — ответил он. И улыбнулся. Едва заметно. Уголком губ. Криво. Горько. — Я много чему у него научился. Пока сидел. Пока ждал. Пока... смотрел.

Он закончил с руками. Отпустил их. Поднялся. Посмотрел на Адель. На её бледное лицо. На её грудь — где под тканью угадывался контур блокиратора.

— Она скоро проснётся, — сказал он ровно. — Седация не вечная. Несколько часов. Может, раньше.

Лиам кивнул. Не отрывая глаз от Адель.

— Я побуду здесь, — сказал Тим. — На входе. Если что-то... если кто-то придёт.

Он развернулся. Пошёл к двери. У порога остановился. Обернулся через плечо.

— Отдохни, детектив. Ты... сделал всё, что мог. Теперь — её очередь.

Он вышел. Дверь закрылась. Тихо. Без скрипа.

Лиам остался один. С Адель. С тишиной. С пустотой внутри.

Он посмотрел на неё. Долго. На её лицо. На её губы — бледные, сухие. На её ресницы — тёмные, длинные. На её руку — которая всё ещё касалась его колена. Случайно. Или нет.

Он накрыл её руку своей. Осторожно. Медленно. Пальцы — перебинтованные, слабые — сжали её. Холодные. Тонкие. Живые.

— Проснись, — прошептал он. — Пожалуйста. Мне... ты нужна мне.

Он не знал, слышит ли она. Не знал, чувствует ли. Был только — запах. Слабый. Снег. Мороз. Лаванда. И — пульс. Под пальцами. Ровный. Слабый. Но живой.

«Я не чувствую тебя», — подумал он. — «Я не чувствую связи. Я не знаю, что ты чувствуешь. Я не знаю, что ты хочешь. Я не знаю... ничего».

Он закрыл глаза. Прислонился затылком к стене. И ждал.

И не заметил, как уснул. Просто провалился — резко, без снов, без сновидений. Как в тёмную воду. Как в яму.

Проснулся от того, что что-то изменилось. Запах. Свет. Или — рука. Рука Адель. Она пошевелилась. Пальцы сжали его пальцы. Слабо. Но — сжали.

Лиам открыл глаза. Резко. Тело среагировало быстрее мозга — мышцы напряглись, готовые к броску.

Адель смотрела на него. Синие глаза — мутные, сонные. Она смотрела прямо. Не отводя. Не мигая. Как будто пыталась вспомнить, кто он. Где она. Что происходит.

— Лиам, — прошептала она. Голос — хриплый, сорванный. Но — её. Её голос. Живой.

Он сжал её руку. Сильнее. Насколько хватало сил. Насколько позволяли перебинтованные пальцы.

— Я здесь, — ответил он. Голос — тоже хриплый. Тоже сорванный. Но — твёрдый. — Я здесь, птичка.

Она моргнула. Медленно. Потом — ещё раз. Потом — попыталась сесть. Не смогла. Тело не слушалось. Она застонала — тихо, сквозь зубы — и откинулась обратно на матрас.

— Где... — начала она. — Что...

— Потом, — перебил он. Мягко. Но твёрдо. — Сначала — вода. Потом — еда. После — вопросы.

Он потянулся за бутылкой. Открыл. Приподнял её голову. Поднёс к губам. Она пила — медленно, жадно, захлёбываясь. Вода текла по подбородку. Он вытирал её рукой. Перебинтованной. Неуклюже. Но — вытирал.

Когда она напилась, он опустил её голову обратно. Она смотрела на него. Долго. Пристально. Как будто искала что-то. Что-то, что потеряла.

— Ты... — начала она. — Другой.

Лиам замер. Рука — та, что держала бутылку — застыла в воздухе.

— Другой? — переспросил он.

— Не знаю. — Она нахмурилась. Слабо. Едва заметно. — Ты... пахнешь иначе. Или... не пахнешь. Я не чувствую... — она запнулась.

Тишина. Долгая. Густая. Как бетон.

Лиам смотрел на неё. И понимал. Медленно. С ужасом. Она чувствовала то же самое. Ту же пустоту внутри него.

— Я знаю, — произнёс он наконец. Голос — ровный. Мёртвый. — Я тоже.

Она посмотрела на него. Долго. Потом — медленно, через силу — подняла руку. Коснулась его лица. Пальцы — холодные. Дрожащие. Но — живые.

— Мы найдём способ, — прошептала она. — Вернуть.

Лиам закрыл глаза. Прижался к её ладони. К её теплу. К её жизни.

— Я знаю, — ответил он. — Я знаю.

Он не был уверен. Ни в чём. Но он сказал это. Для неё. Для себя. Для того, что осталось между ними — даже без связи. Даже без зверя. Даже без всего.

Они сидели так. Долго. Молча. Рука к руке. Кожа к коже. Дыхание к дыханию.