Цена выбора (гет)

В то же воскресенье семья Малфоев официально принимала Лестрейнджей.

Нарцисса была сама приветливость — мягкая улыбка, идеальная осанка, спокойный голос. Ни намёка на то, что два дня назад она рыдала так, что эльфы боялись подходить. Теперь она снова была хозяйкой Мэнора — безупречной, холодной, сияющей.

Люциус же источал искреннюю радость, щедро замешанную на чисто малфоевском стремлении пустить пыль в глаза. Он ходил по гостиной, как по сцене, демонстрируя дом, сервировку, фарфор, ковры, будто всё это было частью тщательно поставленного спектакля.

Эльфы сбивались с ног.

Обычное чаепитие превратилось почти в королевский приём: серебро блестело, пирожные были выстроены в идеальные пирамиды, чай подавали в фарфоре, который обычно доставали только на визиты министров.

Цель была достигнута: уже через полчаса оба Лестрейнджа источали лучи раздражения, приправленные изрядной долей зависти.

Особенно бесило это Беллатрису. Она по праву считала себя правой рукой Лорда. Ежедневно участвовала в вылазках, в дуэлях, в пытках, в зачистках — и всё это, разумеется, отражалось на внешнем виде. Великосветская томность давно слетела с неё, как шелуха. Платье сидело плохо, волосы были собраны кое‑как, под глазами — тени.

Белла вздрагивала на резкие звуки, постоянно прислушивалась, оглядывалась через плечо. Расслабиться она не могла ни на секунду.

Не способствовала этому и приличная ссадина на щеке — след от заклинания двоюродного братца, просвистевшего слишком близко. Рана никак не хотела заживать, и Белла то и дело раздражённо касалась её пальцами.

На фоне сияющей Нарциссы и безупречного Люциуса она выглядела… не то чтобы плохо, но явно не так, как ей хотелось бы.

Люциус все видел и пользовался этим с удовольствием.

Во время светской беседы он, понизив голос и наклонившись к Белле доверительно, сообщил «по большому секрету» — мол, мы же свои, правда? — что Лорд оставил ему на хранение одну вещицу. Весьма ценную. Исключительно дорогую ему.

— Знак высочайшего доверия, — добавил он, чуть приподняв подбородок.

Беллатрису перекосило.

Она терпеть не могла, когда кто‑то получал от Лорда больше, чем она.

И уж точно не могла вынести, что это — Люциус, «светский хлыщ», как она его называла про себя. Вскинувшись, как ужаленная, она громко, слишком громко для светской беседы, заявила:

— Не далее как в прошлый четверг Лорд доверил нашему хранилищу ничто иное, как чашу самой Хельги Пуффендуй! А не какой‑то блокнот!

Последнее слово она произнесла с таким презрением, будто речь шла о грязной тряпке.

— И вообще, — продолжила она, уже не сдерживаясь, — светским хлыщам вроде Малфоя не место среди настоящих бойцов у кресла Лорда!

Родольфус попытался её одёрнуть, но было поздно. Скандал разгорелся мгновенно.

Нарцисса, к своему немалому облегчению, поднялась и объявила, что чаепитие окончено. Эльфы бросились убирать, Лестрейнджи — собираться, Белла — кипеть от ярости.

Когда дверь за гостями закрылась, в доме повисла тишина.

Люциус стоял посреди гостиной, довольный собой до неприличия. Он даже не пытался скрыть улыбку.

Нарцисса подошла к нему, взяла за лацкан мантии, притянула к себе и поцеловала так, что у Люциуса на мгновение перехватило дыхание. А потом шепнула что‑то на ухо — тихо, быстро, так, что он сначала не поверил, потом покраснел, как её любимые розы в саду, и только после этого расплылся в улыбке ещё шире.

— Ты великолепен, — сказала она уже вслух, совершенно спокойно.

Люциус, сияя, как будто выиграл дуэль у самого Лорда, только кивнул.

План сработал, Белла проговорилась. Теперь у них было то, ради чего всё это затевалось.

*

Другим, но не менее героическим поступком для Люциуса стал визит к семье Тонксов.

Редкая, осторожная переписка сестёр неожиданно вылилась в несмелое приглашение «на чай» от Андромеды. Письмо пришло в самый неподходящий момент: дом ещё не оправился от событий последних дней и нервы были на пределе.

Нарцисса прочитала письмо и на волне эмоций от признаний Северуса, от разговоров о будущем, от страха потерять всё, что ей дорого, она почти автоматически написала ответ. Короткий. Вежливый. С согласием.

И пожалела об этом ровно в тот момент, когда подняла глаза и увидела лицо мужа.

Люциус смотрел так, будто кто‑то предложил ему добровольно лечь под «Круциатус». Не возмущённо — хуже. С тем самым выражением, которое у Малфоев появлялось только в двух случаях: когда им было очень неприятно или когда они собирались совершить подвиг.

— Ты… согласилась? — произнёс он медленно, без тени эмоций.

Нарцисса выпрямилась, будто готовилась к дуэли.

— Да.

Люциус закрыл глаза на секунду — ровно настолько, чтобы собрать остатки самообладания. Нарцисса поняла: назад пути нет.

*

Дом Андромеды и Теда оказался миленьким. Небольшим, отнюдь не богатым, но в нём сразу чувствовалась твёрдая женская рука: аккуратный садик перед крыльцом, накрахмаленные занавески, блестящие от чистоты окна. Даже семилетняя Нимфадора была одета в опрятное платье — явно праздничное и явно непривычное для неё, судя по тому, как она всё время его дёргала.

Тед вышел встречать гостей с видом революционера, идущего на казнь. Он попытался изобразить торжественность, но получилась, скорее, обречённость. Люциус, увидев это, едва заметно приподнял бровь — и тут же вернул себе безупречное выражение лица.

Неловкость встречи разрушила Нимфадора. Мгновенно.

Как только она увидела блестящую чету Малфоев, глаза у девочки загорелись так, будто перед ней стояли два живых персонажа из сказки. Она подбежала, заговорила без остановки, смеялась, тянула Нарциссу за руку, задавала вопросы, не дожидаясь ответов — непосредственная и порывистая, как истинная Блэк.

А когда ей позволили подержать маленького братика, она взяла его с таким трогательным восторгом, что волосы у маленького метаморфа тут же порозовели — нежно, как лепестки яблони.

Даже Люциус не смог рассердиться, когда чашка горячего чая, поданная минутой раньше Андромедой, оказалась у него на парадной мантии. Нимфа так искренне ахнула, так виновато округлила глаза, что он только вздохнул и сказал:

— Ничего страшного.

И это было почти правдой.

Нарцисса смотрела на племянницу так, будто впервые за долгое время могла дышать свободно. А Андромеда — с тихой благодарностью, что ребёнок сумел сделать то, что взрослым было не под силу: превратить встречу, от которой все ждали напряжения, в почти семейный визит.