ВзаперТия (джен)

Селестия перестала следить за временем — оно превратилось в один бесконечный поток тепла, света и тихих разговоров. Лед внутри тела отступал медленно, но верно. Луна уже увереннее двигала копытами, поворачивала голову, даже могла расправить крылья — хотя взлететь не смогла бы и под угрозой аннигиляции.

Настал момент, когда она решила вновь попробовать открыть глаза.

— Я хочу видеть, — сказала она. — По-настоящему. Не магическим зрением. Не сквозь ледяную пелену. А так, как видят живые.

— Осторожно, — отозвалась Селестия. — Не перенапрягайся.

— Я буду аккуратна…

Луна сосредоточилась. Веки дрогнули — в первый раз за тысячелетия, и ощущение было странным, почти пугающим. Мышцы морды, оттаявшие до состояния хоть какой-то подвижности, послушались с трудом. Но они послушались.

Глаза распахнулись, желая по-настоящему узреть картину мира, застывшего в вечном моменте многовекового покоя.

И мир хлынул внутрь — размытый, холодный, но настоящий. Не магическое эхо, не призрачные очертания. Реальный свет — тусклый, голубоватый, казавшийся призрачным, исходящий откуда-то сбоку. Луна моргнула, фокусируясь, привыкая, и, наконец, поняла, что может видеть вполне отчетливо.

— Факелы, — прошептала она. — Я вижу факелы. Они горят. Как и тогда…

— Это твоя магия, — чуть помедлив, ответила Селестия. — Значит, ты поддерживала их все эти годы. Даже не осознавая. Их пламя не греет, но оно есть. Это — проявление твоей неизменной воли, которую не смог окончательно похоронить даже тысячелетний холод.

Луна кашлянула — горло все еще было сухим и одеревеневшим, но работало. Она медленно повернула голову, осматривая зал.

Голубые огни факелов мерцали на стенах, отбрасывая холодные расплывчатые блики, скользящие по оледеневшим стенам. Витражи, вмороженные в арки, все также хранили моменты прошлой славы. Луна узнавала их один за другим: битва с драконами у огнедышащей горы, завоевание земель гордых грифоньих кланов, геноцид так и непокоренных племен яков, падение последнего оплота сопротивления ее Вечной Ночи… Ее победы. Ее триумфы. Ее кровавая летопись.

— Я помню, — тихо произнесла она. — Каждое стеклышко. Я заказывала эти витражи сама. Хотела, чтобы все видели, какая я великая. Сколь велика тень, отбрасываемая мною на все живое.

— Воистину, ты была великой… — осторожно сказала Селестия.

— Я была чудовищем.

Луна отвела взгляд от витражей и посмотрела вниз. Истлевшая ковровая дорожка тянулась от трона к дверям — когда-то пурпурная, теперь серая, выцветшая. Маленькая фигурка Твайлайт, застывшая навеки в последней самоубийственной попытке бросить вызов Злу, лишь открывала настоящий парад трофеев Владычицы Ночи.

По обеим сторонам дорожки возвышались пьедесталы. Приземистые. Грубо вытесанные из белого мрамора, будто могильные плиты. Их было много… Луна не помнила точно, сколько. Она не хотела помнить.

Но глаза смотрели сами.

Первый пьедестал, у возвышения — на нем голова грифона. Окровавленный клюв раскрыт в последнем крике. Глаза — желтые, остекленевшие, но в них до сих пор читалась ярость. Он не сдался. Он сопротивлялся до конца. И она показательно отрубила ему голову. И поставила здесь, для устрашения. Чтобы все видели. Чтобы понимали.

— Зачем я это сделала? — прошептала Луна, силясь справиться с грузом отрезвляющего осознания. — Зачем мне было это делать?..

— Ты хотела безграничной власти, — ответила Селестия. — Ты хотела укрепить свой авторитет.

— И я добилась этого. Не смогла получить любви и решила: значит, отныне будет лишь страх…

С треском и скрипом, кренясь и рискуя рухнуть, Луна покинула трон и одолела ступени, роняя рассыпающееся из суставов ледяное крошево. Она шла мимо пьедесталов, мимо замороженных голов, мимо своих трофеев, и каждый шаг давался ей с трудом — не физическим, а моральным. Она чувствовала взгляды. Она чувствовала боль. Она чувствовала все.

Но она шла.

Потому что оставаться на месте было хуже.

Голова яка. Массивная, рогатая, с разбитым черепом. Золотые украшения мертвенно переливаются в полумраке. Яки не умеют кричать, лишь реветь, но этот именно кричал. Луна помнила его крик — низкий, рвущийся из груди, похожий на раскат грома. Он кричал не от физической боли. Он кричал от отчаяния. Потому что его семья погибла. Потому что его народ был истреблен. Потому что он был последним. На его глазах она вершила единоличный суд, вынеся безапелляционный приговор.

— Последний як, — сказала Луна. — Я убила последнего яка. Я показательно уничтожила целый вид. За что?..

— Ты не думала об этом тогда.

— Я не думала вообще. Только чувствовала. Гнев. Боль. Обиду. Жажду мести. Реванша. А теперь я вижу их всех. Каждого.

Голова дракона. Чешуя потускнела, лед покрыл ее толстой коркой, но морда все еще была страшной: пасть разинута, усеянная рядами кривых и острых, как колья, зубов, и огонь, застывший на выходе из глотки, превратившийся в оранжевые кристаллы. Дракон не успел выдохнуть пламя. Она убила его быстрее.

— Он был молод, — сказала Луна. — Совсем молод. У него даже бородавки не выросли. Дракон-подросток, который хотел защитить свою пещеру и немногочисленные, так дорогие ему сокровища. А я…

— Ты была Найтмер Мун.

— Найтмер Мун не оправдание. Найтмер Мун — это я. Это моя злость. Моя жестокость. Мое решение. Мой выбор.

Луна перевела взгляд дальше. Голова пони. Единорог. Сломанный рог, выколотые глаза, вырезанный язык. На шее — ожерелье с элементом гармонии. Не тем, настоящим, а копией. Знак принадлежности к тем, кто верил в дружбу. Кто верил в Солнце. Кто пытался бороться, не щадя себя.

— Это была та самая группа, — медленно произнесла Луна. — Из Понивилля… Я не помню их имен. Я помню только их крики. Они звали тебя. «О Милостивая Селестия, помоги!» — возопили они, когда я явила им свое милосердие. А ты не могла помочь. Ты была в витрине. В костях. В забвении. А я… я слушала их вопли и чувствовала… удовольствие.

— Ты была больна.

— Я была зла. Это разные вещи.

Селестия не ответила. Она не знала, что сказать. Она видела то же, что и Луна — ее же глазами и столь же отчетливо. Каждая голова на пьедестале была чьей-то жизнью. Чьей-то борьбой. Чьим-то последним мгновением, застывшим во льду навечно.

Луна медленно подошла к последнему пьедесталу. Самому большому. Самому вычурному. Он стоял прямо напротив ее трона, на самом видном месте, чтобы королева ни на минуту не прекращала любоваться триумфом своего могущества.

То был Дискорд, заключенный в саркофаг из магического льда — того же, что сковал Твайлайт. Монумент беспринципному коварству Найтмер Мун.

Бог Хаоса. Бессмертный дух, которого нельзя уничтожить — только заточить. Она не могла его убить по-настоящему, но могла перехитрить.

Сначала из глубин Тартара пропал узник. Он так никогда и не узнает, что ему позволили совершить побег. Словно паучиха, искусно плетущая свои тенета, она играла с добычей, наблюдая, как жертва, объятая иллюзиями самостоятельности своей воли, копошится, создавая шаткие союзы, все больше запутываясь в нитях лжи… И когда кентавр предал Дискорда, выпив из него все силы, она расправилась с обоими поодиночке.

Луна смотрела на морду Дискорда. Оно не было перекошено в крике. Не было искажено болью или гневом. На морде бога Хаоса запечатлелась глубокая, всеобъемлющая печаль. Он не боялся смерти — он знал, что не умрет. Он скорбел. О мире. О пони. О Селестии, с которой когда-то имел теплые отношения.

— Он знал, — прошептала Луна. — Он знал, чем все кончится. И он уже не мог ничего изменить. Потому что хаос бессилен перед первородной тьмой. Перед моей тьмой.

Она смотрела в печальные глаза бога Хаоса и видела там отражение своей собственной души.

Опустошенной. Замерзшей. Одинокой.

Она оглянулась, окинув зал тяжелым взглядом.

— Я это сделала. Я приказала. Я одобрила. Я смотрела, как ставят эти пьедесталы, и чувствовала гордость. Гордость! За то, что я — самый страшный монстр в истории.

В этот миг тяжкой скорби бывшая Владычица Тьмы повернулась к пьедесталам и, неуклюже согнув передние ноги, преклонила колени, коснувшись рогом пола. Ледяные кристаллы хрустнули под ее копытами, суставы жалобно затрещали, но она не обратила на это никакого внимания.

— Я желала, чтобы меня боялись, — сказала она тихо собственным хриплым трескучим голосом. — Я добилась этого. Теперь я боюсь сама себя. Каждую минуту. Каждую секунду. Я вижу их. Всех, кого убила. Они приходят ко мне во сне — не в тот сон, который приносит облегчение и отдых, а в тот, подобный мороку, который не дает забыть никогда. Они стоят вокруг моего трона и смотрят. Молча. Просто смотрят. И я не могу отвернуться. Не могу закрыть глаза. Не могу убежать. Потому что это моя победа. Мои трофеи. И моя расплата.

— Луна…

— Не утешай меня, Селестия. Я не заслуживаю утешения. Я заслуживаю того, чтобы стоять здесь, на коленях, перед их головами, и чувствовать. Чувствовать все. Каждую смерть. Каждую боль. Каждую слезу, которую я заморозила, прежде чем она успела упасть.

Она замолчала. Голубые огни факелов мерцали, отбрасывая холодный мертвенный свет на пьедесталы. Головы смотрели на нее — десятки пар глаз, мертвых, но все еще обвиняющих.

Луна закрыла глаза. Не потому, что не могла смотреть. А потому, что смотреть было не на что, кроме собственного позора.

— Я никогда не смогу это исправить, — сказала она. — Никогда. Даже если мы разморозим тело. Даже если вернем солнце. Даже если воскресим всех. Они будут помнить. Я буду помнить. Это останется со мной навсегда.

— Возможно, — тихо ответила Селестия. — Но возможно, именно это и делает нас живыми. Способность помнить. Способность чувствовать вину. Способность меняться.

— Ты правда веришь, что я могу измениться?

— Ты уже изменилась. Та, кто поставила эти пьедесталы, не горевала бы перед ними.

Луна открыла глаза. Подняла взгляд и вновь посмотрела на Дискорда. На его печальную морду. И тихо произнесла:

— Прости меня. Я знаю, что прощения нет. Но я прошу. Просто, чтобы ты знал.

Он безмолвствовал. Магический лед не таял. Глаза не моргали. Но Луне показалось — или ей только хотелось так думать, — что печаль на его морде стала чуть мягче. Чуть теплее. Чуть больше похожей на прощение.

Она поднялась с колен. Посмотрела на трон — черный, ледяной, чужой.

— Я больше никогда на него не сяду, — твердо сказала она, и стенки черепа содрогнула вибрация. — Никогда.

— И это твое решение, — ответила Селестия. — Выбор определяет, кем мы являемся на самом деле.

— Но от этого не легче.

— Куда мы сейчас пойдем? — спросила Селестия.

— Не знаю. Но подальше от этого зала. От этих стен. От этих… свидетелей.

— Хорошо. Идем.

Два огонька — золотистый и серебристый — пульсировали внутри тела, которое медленно, неуклюже, но уверенно двигалось к выходу из Тронного зала. Голубые огни факелов провожали их холодным мерцанием.

Головы на пьедесталах смотрели вслед.

И в их глазах, возможно, впервые за тысячелетия, появилось что-то кроме боли и гнева.

Надежда.

Очень слабая. Очень хрупкая. Но надежда.