Разрубленный щит (джен)

— Когда говорить, Траян?

— Я Вам скажу, сестра Юлия.

Траян был горд: направляясь в Дом Братства, он и мечтать не мог о такой удаче — попасть в отроки к самому Владыке, да ещё сразу быть допущенным к участию в таком важном деле! По молодости лет он не мог в полной мере принять на себя скорбь Братства — ему ещё предстояло этому научиться. А сейчас хотелось показать себя перед Посвящённой. И он не жалел сил: долго усаживал Юлию, передвигая кресло («Чтоб эффектнее смотрелось!»), объяснял, как настраивает камеру, а как — микрофон и ещё множество других тонкостей. Но сестра Юлия не слушала. Она волновалась: давно уже не говорила по-французски, как бы не опозориться!

— Ну, всё?

— Сейчас-сейчас, вот только камеру повернём… вот так. Теперь всё. Вы готовы?

— Да.

— Включаю.

И сестра Юлия начала:

— Люди брюссельские! Братство Дунаданов приветствует вас. Мы, люди Возрождённого Нуменора, говорим вам: не бойтесь, ибо гнев наш не против вас, а против тех, кого вы ныне принимаете у себя. Сейчас вы увидите наше воинство на улицах вашего города. Оно покажется вам необычным, но знайте: это не безумие и не дьявольское наваждение, и не пугайтесь. На улицы, однако же, не выходите и воинству нашему не препятствуйте, и тогда с вами ничего не случится. Сегодня же Возрождённый Нуменор покинет Брюссель, не причинив вам зла. Прощайте!

Траян выключил аппаратуру. Юлия устало откинулась на спинку кресла.

— Ну как, ничего у меня получилось?

— Вы были великолепны, сестра Юлия!

— Будем надеяться, хоть кто-нибудь это услышал.

— Наверное, всё равно все перепугаются, как деревья пойдут… и что прямо об этом не предупредили?

— Всё равно бы никто не поверил.

— С минуты на минуту им придётся в это поверить!

— Да-а, не хотела бы я сейчас быть в Брюсселе!

— А я бы очень хотел! Особенно в штаб-квартире!

— Не беспокойся, — вздохнула сестра Юлия. — На твой век политиков хватит.

* * *

В середине рабочего дня мало кто смотрит телевизор, и нельзя поручиться, что телеобращение сестры Юлии возымело какое-то действие. К тому же, тех, кто его слышал, оно не спасло ни от страха, ни от мыслей о собственном безумии, тем же, кто не слышал, не понадобилось никаких предостережений, когда в Брюсселе появилось войско брата Дмитрия, которого отныне именовали не иначе как брат Дмитрий Галадрим. Деревья шли по улицам города — и к этому нельзя было приспособить никакого наукообразного объяснения… что может быть страшнее для современного человека?

Чем ближе к цели, тем яснее становилось, куда шагает древесное во-инство. И у всех, кто понял, КУДА идут деревья, на устах было только одно, и казалось, будь здесь граждане всех девятнадцати стран альянса, все они повторят эти слова — самое страшное проклятье, которое могут послать вождям их люди. И проклятье то было — «ПУСТЬ РАЗБИРАЮТСЯ САМИ!»

* * *

Брюссельским хольмгангом именовали потом в Нуменоре, Логрисе и Монсальвате это дело, которое никому не принесло — и не могло принести — радости. В молчании прошли по улицам Брюсселя дунаданы и их союзники, сопровождаемые древесным воинством, и об этом знали во всём городе — кроме одного здания. В это здание уже за час до начала дела не мог проникнуть не только ни один человек — ни один звук из внешнего мира, и все люди в нём — до последнего охранника — были погружены в сон… все, кроме двадцати человек, чьё совещание не дозволялось слышать никому. Эти двадцать человек не поверили своим глазам, когда в зал вломились два огромных дуба — и встали у дверей, как на страже. Меж дубов вошла юная дева в белых одеждах — и её холодный взгляд не сулил ничего хорошего.

— Вы, кажется, хотели переговоров?

Вслед за ней уже входили другие люди. Генсек попытался было вскочить с места:

— Вы не имеете права сюда… — и тут же упал обратно в кресло, сбитый взглядом Нуменорского Владыки:

— Спокойно, Джордж-хёвдинг! Мы не к тебе… пока. Нам нужен Энтони-ярл, правитель Британии, ведомый вам как Энтони Томпсон.

Британский премьер многое отдал бы за то, чтоб поменяться судьбой с кем-нибудь из своих союзников… да, конечно, он всегда знал, союзники и друзья — далеко не одно и то же, но не до такой же степени… впрочем, он не мог их осуждать: ведь будь он на месте любого из них — сейчас точно так же повторял бы: «Вот он, вот он» — и был бы рад, что не к нему… точнее, не за ним явились эти странные и страшные существа. Никто из союзников не поможет ему, не встанет рядом с ним, и Энтони знал это слишком хорошо, когда поднялся с кресла и шагнул навстречу пришельцам. Он всмотрелся в их лица… да, они были знакомы ему… слишком хорошо знакомы. Не видать бы их никогда! Угораздило же его в августе втравиться в эту историю… да и в октябре, пожалуй, никто за язык не тянул…

— Энтони, — начал Титурель. — У нашего оруженосца Дениса есть, что сказать тебе. Говори, Денис!

Денису нечасто удавалось произнести нечто вразумительно, особенно когда он волновался, но на сей раз он говорил без запинки:

— Энтони-ярл! Я, Денис, оруженосец сэра Рихарда из Ордена святого Грааля, обвиняю тебя! Ты сжил со свету сэра Майлза Мессерви, родича моей невесты Мэриэнн, она же покинула Британию, безвинно преследуемая тобой. Я также обвиняю тебя в том, что ты Джеймса Бонда, побратима прежнего моего наставника, безвинно заключил в темницу и искалечил пытками. И всё это ты сделал затем, чтобы от Нуменорских Владык — союзников господина моего Титуреля, короля Святого Грааля — добиться того, чего не мог добиться ни за Столом Совета, ни в честном бою. Ты, Энтони-ярл, повинен в захвате заложников!

Юный оруженосец смолк. Снова заговорила Тар-Телконтари:

— Ты выслушал обвинение, Энтони-ярл. Ответь же, если посмеешь!

Энтони посмел.

— Эти обвинения абсолютно беспочвенны, — ответил он. — Я никоим образом не причастен к смерти Майлза Мессерви — он умер от инфаркта. Я не принуждал его племянницу покидать Англию, не знаю, была ли она похищена или уехала добровольно, но я здесь не причём. Что же касается Джеймса Бонда… он был арестован по обвинению в преступлении, которое действительно совершил. Всё было в полном соответствии с законами нашей страны. Мне очень жаль, что в тюрьме он подвергся истязаниям — но, в конце концов, не может же премьер-министр лично отвечать за каждый случай жестокого обращения с заключёнными!

Брат Александр взглянул на него в упор:

— И если лично приказ отдаёшь — тоже не отвечаешь?

— Вы не можете… у вас нет доказательств!

— Так ты, Энтони-ярл, не признаёшь себя виновным? — спросила Владычица.

— Не признаю!

— А ты, оруженосец Денис, не отказываешься от своих обвинений?

— Не отказываюсь!

— Что ж, тогда не земным владыкам вас судить. Пусть рассудит Бог!

Энтони догадался, к чему она клонит, когда Денис принялся снимать рубашку. Всё стало ещё яснее, когда у ног премьера звякнул об пол кинжал, брошенный Пендрагоном. Так, кажется, действительно всё всерьёз… и сейчас он — не его народ, не армия, а он сам — и только он — будет иметь дело с последствиями своих ошибок… поистине, нет большего кошмара для политика!

Энтони похолодел. Он однажды видел Божий Суд — и прекрасно понимал, чем это может для него кончиться.

— Постойте… хорошо… хорошо, предположим, я виноват. Но… но к чему эта средневековая дикость! Есть Совет Европы, Международный суд по правам человека, Организация Объединённых Наций…

— А когда нам грозили и над побратимом моим измывались — тоже с ООН совет держали?

— Впрочем, Энтони-ярл, — напомнила сестра Ксения. — Если ты не желаешь сражаться сам, за тебя может сразиться твой представитель.

Энтони обернулся на союзников, упорно делавших вид, что всё происходящее их не касается… и понял, что представителя не будет. Он лихорадочно пытался расстегнуть пуговицу на пиджаке… пальцы не слушались…

— Да у него руки трясутся! — с презрением констатировала сестра Маргарита. — Будто кур воровал.

— Лучше б тебе, Тони, и впрямь этим заняться, — отозвался её супруг. — Всем проблем будет меньше.

Наконец, оба противника были готовы к поединку.

— Господи, не дай свершиться неправде!

Слова святого отца прозвучали для Энтони смертным приговором. Денис обнажил клинок:

— Защищайтесь, сэр!

Денис сражался по всем правилам честного поединка. Энтони же, если б и хотел, не мог бы их нарушить — слишком уж превосходил его противник. Денис сразу заметил своё превосходство — и сражался не в полную силу. И всё же схватка была недолгой. Денис довольно быстро поверг противника наземь. Энтони увидел над собой его глаза — и понял, что сейчас умрёт… и самое большее, что можно сейчас сделать — не просить пощады у этого юнца.

И вот уже занесён кинжал для последнего удара…

Время остановилось…

За смерть сэра Майлза, за страдания Джеймса Бонда, за слёзы Мэриэнн…

Словно ножом взрезал страшную тишину девичий крик:

— Дэн, пощади!

Слово дамы — закон! Денис вложил клинок в ножны, так и не обагрив его кровью неправедного властителя Британии, повернулся и направился в сторону своих. И пока он шёл — словно тяжёлые удары колокола, гремели слова Галины Афанасьевны:

— Не встать тому, кто упал, не собрать того, что распалось, покуда слёзы кровью не отольются, ибо щит, окованный в Лондоне, разрублен в Брюсселе!

Энтони сидел на полу, всё ещё не веря, что остался жив, и почти не слышал обращённых к нему слов Тар-Телконтари:

— Ты признан виновным, Энтони-ярл, но победитель решил оставить тебе жизнь — значит, так тому и быть. Но как ты теперь жить будешь — не ведаю. Я бы не смогла… особенно с такими союзниками, как у тебя. Пойдёмте, братья!

… Последним зал покинул брат Александр Неукротимый. Уходя, обернулся и бросил Энтони:

— А отыграться на тех двоих не надейся — в Британию они не вернутся!

Он не боялся оглядываться у этих дверей — не хватало ещё сюда возвращаться!

Владыка вышел вслед за всеми. И его не интересовало, какие слова произносились здесь в ближайшие несколько часов. Заклятье действует исправно — у них у всех будет время осмыслить происшедшее!

* * *

— … и Дэн не стал его убивать. А потом брат Дмитрий отпустил деревья, и мы уехали из Брюсселя. Вот и всё.

Говорила в основном Мэриэнн. Во-первых, воину вообще не следует самому рассказывать о своих деяниях, во-вторых, у Мэриэнн это всегда получалось лучше. Да и преподнесёт она всё это деликатнее, чем мужчина — ведь целитель их предупредил, что Джеймсу Мордредовичу всё ещё не следует волноваться. И он, казалось, выслушивал её рассказ спокойно.

— Точно всё?

— Да, всё.

— А по-моему, ребята, вы чего-то не договариваете. Давайте-ка выкладывайте, что там ещё?

Денис и Мэриэнн переглянулись. Сэр Радек сказал им, что можно рассказать обо всём, что произошло в Брюсселе, но о смерти Мэй говорить пока не следует. Но разведчика попробуй, обмани! Он уже догадывается, что что-то не так, и чем заставлять его теряться в догадках — не лучше ли сразу рассказать всё?

— Ну, так что же?

Денис опустил глаза.

— Матушка Мэй умерла.

На несколько секунд Джеймс уставился в пространство невидящим взглядом. Потом вдруг взглянул на Дениса и возбуждённо заговорил:

— Он что, с ума там все посходили — одного тебя сюда посылать?

— Куда — «сюда»? — удивился Денис.

— В Ирландию, конечно… ну, что вы на меня так смотрите?!

Денис не нашёл, что сказать, поэтому заговорила Мэриэнн:

— Вы сейчас говорили, что…

— Я что-то говорил?

Теперь уже замолкли оба. Джеймс поднял на них глаза — и это были глаза человека, который больше всего на свете хочет, чтоб сейчас его никто не видел:

— Ребят, шли бы вы отсюда.

Они поняли, что им действительно лучше уйти.

— Что это с ним? — спросил Денис уже за дверью.

— Не знаю… надо сказать сэру Радеку.

* * *

— Этого-то я и боялся, — вздохнул целитель, выслушав их. — Вы тут не виноваты, конечно, не это — так что-нибудь другое спровоцировало бы.

— Но что это? Что с ним, сэр Радек?

— Пока ничего страшного — может, и обойдется. Но если ещё раз случится помутнение рассудка — немедленно зовите меня.