Научиться оставаться (гет)

В середине декабря Лондон утонул в рождественской суете.

Косой переулок мигал огнями — зачарованные гирлянды переливались золотом и серебром, отражаясь в мокрых мостовых. Витрины сияли искусственными снежинками, которые падали и исчезали, не долетая до тротуара. В воздухе пахло корицей, хвоей и карамелью. Город нарядился, как человек, который пытается казаться счастливее, чем есть на самом деле.

Гермиона получила приглашение, которого не ждала.

Ежегодный рождественский приём у Гринграссов. Мероприятие, которое она успешно игнорировала пять лет подряд — находила отговорки, ссылалась на занятость, отправляла вежливые отказы на кремовой бумаге. Но в этом году приглашение пришло с личной припиской от Маргарет Гринграсс — той самой, с которой ей предстояло работать в Берне. Маргарет была влиятельной союзницей, и начинать сотрудничество с неловкости было бы непрофессионально.

Кроме того, Гермиона надеялась, что его там не будет.

Драко Малфой не посещал публичных мероприятий. После их разрыва он исчез из светской жизни. Она знала это, потому что иногда, в минуты слабости, проверяла. Машинально. Украдкой. Просматривала списки приглашённых в «Пророке», пробегала глазами светскую хронику — и не находила его фамилии. Он стал отшельником. Затворился в своём мэноре. И это было к лучшему — так она говорила себе.

Она ошибалась.

* * *

Драко Малфой тоже не хотел идти на этот приём.

Он повторял себе это весь день — с того самого момента, как нашёл приглашение на каминной полке. Кремовый конверт с гербом Гринграссов. Золотое тиснение. Он вскрыл его за завтраком, пробежал глазами по витиеватым строчкам, поморщился — и отложил с твёрдым намерением отказаться.

Он не ходил на такое. Не ходил уже почти год. Мир, где его фамилия заставляла одних поджимать губы, а других — лебезить с фальшивыми улыбками. Где каждый разговор был шахматной партией, где каждый комплимент скрывал замаскированное оскорбление.

Но была и другая причина. Та, в которой он не признавался даже себе.

Гермиона Грейнджер могла быть там.

Он не знал наверняка. Не видел списков гостей. Не наводил справок — у него ещё оставалась гордость. Но что-то подсказывало: она будет. Маргарет Гринграсс не из тех, кто упускает полезное знакомство. А Грейнджер теперь — будущая глава Международной комиссии.

И эта мысль — мысль о том, что он может увидеть её, хотя бы издалека, — заставила его в пятницу вечером надеть чёрный костюм, поправить запонки и аппарировать к особняку Гринграссов, ненавидя себя за каждое движение.

— Ты жалок, Малфой, — сказал он своему отражению перед тем, как выйти. Отражение не ответило. Оно и так всё знало.

* * *

Особняк Гринграссов встретил его теплом, светом и гулом голосов. Магически поддерживаемый плющ цвёл на стенах, несмотря на декабрь, — белые цветы распускались и опадали, подчиняясь какому-то своему ритму. В главном зале толпилось человек пятьдесят — старые деньги, политики, коллекционеры, пара журналистов с тоскливыми лицами. Пахло воском, дорогим парфюмом и лёгким шлейфом шампанского.

Драко взял бокал у проходящего официанта, поздоровался с парой знакомых — Огден из Комиссии по артефактам, леди Тревор, которая всё ещё не простила ему историю с поддельным серебром, — и занял позицию у дальнего камина. Отсюда открывался хороший обзор. Отсюда он мог заметить её раньше, чем она заметит его.

Он не был уверен, что хочет, чтобы она его увидела. Он вообще ни в чём не был уверен.

* * *

Гермиона вошла в начале девятого.

Она опоздала — заседание Комитета затянулось на два лишних часа, и у неё едва хватило времени, чтобы переодеться. Тёмно-бордовое платье, которое она выбрала второпях. Волосы собраны в низкий пучок. Единственное украшение — тонкая серебряная цепочка с маленьким сапфиром. Она надеялась, что выглядит достаточно хорошо для этого вечера, и одновременно злилась на себя за то, что ей не всё равно.

Она прошла через зал под любопытными взглядами — одни узнавали её, другие просто оценивали. Маргарет Гринграсс, эффектная блондинка в изумрудном платье, тут же взяла её под руку и увлекла в круговорот разговоров.

Следующие сорок минут Гермиона кивала, улыбалась, делала мысленные пометки, задавала правильные вопросы. Она поговорила с французским послом о новых правилах трансграничной торговли артефактами. С представителем бразильского отделения — о проблемах классификации тёмных объектов. С пожилым волшебником из Германии, который говорил так тихо, что ей приходилось наклоняться. Маргарет сияла, представляя её всем и каждому как «нашу новую звезду».

К тому моменту, когда Гермионе удалось откланяться, у неё болела голова, а бокал с шампанским так и остался нетронутым.

И тогда она увидела его.

Драко Малфой стоял у дальнего камина. Чёрный костюм сидел безупречно — слишком безупречно, будто он надел его как доспехи. Он похудел — она заметила это сразу, даже с расстояния шести метров. В осанке появилась новая жёсткость. Светлые волосы были зачёсаны назад — ни одной выбившейся пряди.

Он не заметил её. Или делал вид, что не замечает.

Она замерла. Воздух стал плотнее. Сердце ударило в рёбра — раз, другой, третий.

Прошло больше полугода. У неё была другая жизнь — почти собранная из осколков, которые он оставил после себя. У неё был Теодор — спокойный, надёжный, настоящий. У неё была ясность: она знала, чего хочет, знала, куда едет, знала, что через три недели начнёт новую главу в Берне.

И всё же, глядя на него через зал, она почувствовала, как внутри сжалось то самое. Не любовь — или любовь, но старая, зарубцевавшаяся, как шрам, который напоминает о себе в сырую погоду. Она думала, что вылечилась. Думала, что переросла. Но одного взгляда хватило, чтобы понять: рана затянулась, но так и не зажила до конца.

Она заставила себя отвести взгляд.

И встретилась глазами с Теодором.

Теодор Нотт понял, что Малфой здесь, за секунду до того, как увидел его.

Он не увидел — почувствовал. По тому, как изменилась атмосфера в зале — неуловимо, как падает давление перед грозой. По тому, как напряглась Гермиона — её плечи едва заметно дрогнули, пальцы сильнее сжали бокал, дыхание стало глубже. По тому, как её взгляд метнулся в сторону дальнего камина и тут же вернулся обратно — слишком быстро, слишком нарочито.

Он проследил за этим взглядом — и увидел Малфоя.

Чёрный костюм. Зачёсанные назад светлые волосы. Жёсткое, осунувшееся лицо человека, который не хочет здесь находиться, но не может уйти. Он выглядел похудевшим — старше, чем помнил его Теодор по школе. И в его позе, в том, как он стоял у камина, глядя в толпу, было что-то до боли знакомое. Так стоит человек, который ищет кого-то — и боится найти.

Теодор перевёл взгляд на Гермиону. Она уже взяла себя в руки — выпрямила спину, натянула вежливую улыбку, сделала глоток шампанского. Но он видел больше: дрожь в её пальцах. То, как она дышала — слишком глубоко, слишком размеренно, словно считала вдохи. То, как она избегала смотреть в сторону камина.

Малфой всё ещё имел над ней власть.

Это причиняло боль. Не жгучую ревность — Теодор вообще не был склонен к ревности. Он считал её чувством, которое унижает в первую очередь того, кто его испытывает. Но было что-то другое. Тише. Глубже. Как холодная вода в лёгких.

Он знал о Малфое. Знал, что между ними было что-то серьёзное — она не рассказывала подробностей, но он умел складывать детали. Тот день в кафетерии, когда она замерла при упоминании его имени. Перчатки на полке, которые она не выбросила. То, как она вздрагивала, когда кто-то называл фамилию Малфой в разговоре.

Но одно дело — знать абстрактно. И совсем другое — видеть его здесь и сейчас. Видеть, как она реагирует. Видеть, как он смотрит на неё.

* * *

Гермиона пересекла зал и остановилась перед Теодором.

Он стоял у противоположной стены, в своём обычном углу — там, где свет был тусклее, а тени глубже. Смотрел на неё — не на Малфоя, а на неё. Спокойно. Внимательно. Взгляд человека, который всё видит и ничего не требует.

— Я не знала, что ты здесь будешь, — сказала она. Голос прозвучал ровно, но он слышал скрытое в нём напряжение.

— Маргарет — дальняя родственница моей матери. — Он пожал плечами. — Я не мог отказаться, не вызвав дипломатического скандала. Кроме того, я думал, тебя здесь не будет. Ты говорила, что ненавидишь такие мероприятия.

— Ненавижу. Но это часть работы.

— Значит, нам обоим не повезло.

Она попыталась улыбнуться. Вышло натянуто. Он заметил — разумеется, заметил, — но ничего не сказал. Только взял с подноса проходящего официанта бокал и протянул ей.

— Выпей. Ты выглядишь так, будто тебе это необходимо.

Она взяла бокал. Вино было хорошим — красное, сухое, с нотками вишни и дуба, — но вкуса она почти не чувствовала. Всё её внимание было направлено в другую сторону — туда, где у камина стоял Малфой. Она не смотрела на него, но чувствовала его присутствие каждой клеткой тела. Как старую боль, которая никогда не уходит до конца.

Теодор проследил за её взглядом — тем, которого не было, который она удерживала усилием воли.

— Малфой здесь, — сказал он негромко. Это был не вопрос. Констатация.

— Я не знала, что он придёт. — Она наконец отвела взгляд от камина и посмотрела на Теодора— Я думала, он не ходит на такое. Проверяла списки приглашённых — его никогда не было.

— Значит, сегодня он решил сделать исключение.

— Похоже на то.

Теодор помолчал, глядя на Малфоя. Тот стоял всё так же — у камина, с каменным лицом и пустым бокалом. Но теперь он смотрел в их сторону. Их взгляды встретились на долю секунды, и Теодор прочитал в глазах бывшего однокурсника то, что не требовало перевода. Тоску. Сожаление. И что-то ещё — что-то, похожее на молчаливый вопрос.

— Ты хочешь подойти к нему? — спросил Теодор, переводя взгляд на Гермиону.

— Нет.

— Уверена?

Она открыла рот, чтобы снова сказать «нет», — и не смогла.

— Я не знаю, — призналась она. — Я не знаю, чего хочу. Я думала, что перегорело. Думала, что я вылечилась. А теперь он здесь, и я...

— И ты всё ещё чувствуешь.

— Да.

Он кивнул. Просто кивнул, принимая оба ответа — и «нет», и «не знаю». Без ревности. Без обиды. Без попытки переубедить.

— Тогда, — сказал он спокойно, — тебе, наверное, стоит с ним поговорить. Не сейчас. Не здесь. Но рано или поздно. Потому что пока ты не поговоришь — это будет висеть между вами. И между нами тоже.

Она посмотрела на него с благодарностью, смешанной с болью.

— Ты слишком хороший, Теодор.

— Я не хороший. — Он чуть улыбнулся. — Я просто люблю тебя. А любовь — это не клетка. Это свобода. Даже если эта свобода разбивает мне сердце.

Она хотела ответить, но не успела.

Малфой уже шёл к ним.

* * *

Драко пересёк зал, и каждый шаг давался ему с трудом — как по зыбучему песку. Он не планировал подходить. Он вообще ничего не планировал. Он просто увидел её — живую, настоящую, в бордовом платье, которое так шло к её глазам, — и понял, что не может остаться в стороне.

Он знал, что рядом с ней стоит Нотт. Знал с самого начала — заметил его в углу, как только вошёл. Они стояли рядом — она и Теодор, — и в том, как они разговаривали, было что-то, от чего у Драко сжималось сердце. Не страсть. Не показная близость. Что-то другое. Доверие. Спокойствие. То, чего у них никогда не было.

Но он всё равно пошёл.

Он остановился перед ней. Она напряглась — он видел, как её плечи дрогнули, как пальцы сжали бокал. Теодор чуть отступил в сторону, давая им пространство, но не ушёл.

— Грейнджер, — сказал Драко.

Голос был тот же. Чуть ниже, чуть глуше — но тот же. Тот самый голос, который она помнила по ночам, в тишине своей спальни. Тот самый, который говорил: «Я отпускаю».

— Малфой.

Она посмотрела ему в глаза — и сразу пожалела. Потому что там, в серой глубине, было не холодное отстранённое выражение, которое она ожидала увидеть. Не маска, не броня. Там была боль. Живая, не ушедшая за месяцы.

— Давно не виделись, — сказал он.

— Да. Давно.

Повисла пауза — тяжёлая, вязкая. В ней было всё: восемь месяцев молчания, все слова, которые они не сказали друг другу, все ночи, которые она провела без сна, и все его вечера в пустом мэноре.

— Я слышал, ты уезжаешь в Берн, — сказал он наконец.

— Через три недели.

— Поздравляю. Это большая должность. Ты заслужила.

— Спасибо.

Снова молчание. Слова застревали в горле. Он хотел сказать так много — и не мог произнести ни слова. Она хотела спросить так много — и не знала, с чего начать.

Он заставил себя повернуться к Нотту. Это было самое трудное — признать его присутствие, признать его право стоять рядом с ней. Но он сделал это.

— Нотт. Не ожидал тебя здесь увидеть.

— Семейные обязательства. — Теодор говорил ровно, без вызова, но и без подобострастия. — Сам знаешь, как это бывает.

— Знаю. Лучше, чем хотелось бы.

Они смотрели друг на друга — два слизеринца, два бывших однокурсника, два человека, которых жизнь развела по разным сторонам. Между ними не было вражды — они никогда не были врагами. Но сейчас между ними стояла она, и это меняло всё.

— Мы не общались в школе, — сказал Теодор. — Но знали друг друга.

— Знали. — Драко кивнул. — Ты всегда был в стороне.

— Мне там было удобнее.

— Я помню. Ты сидел в библиотеке, когда все остальные... — он осёкся, не закончив фразу. Когда все остальные травили грязнокровок. Когда все остальные играли в войну. Когда все остальные делали то, что он сам делал.

— Ты всегда умел выбирать правильную сторону, Нотт, — сказал он вместо этого.

— Я умею ждать. — Теодор посмотрел на него прямо. — Это не одно и то же.

Драко дёрнулся. Слова попали в цель — точнее, чем любое заклинание. «Ты сам ушёл. Ты не умел ждать. Ты не дал ей времени».

— Я не знал, что вы знакомы, — сказал он, переводя взгляд с Теодора на Гермиону.

— Мы не афишировали, — ответил Теодор. И в его голосе не было ни триумфа, ни насмешки. Только спокойная констатация факта.

* * *

Подошла Маргарет Гринграсс — сияющая, с бокалом шампанского и ослепительной улыбкой. Она взяла Малфоя под руку жестом, который был слишком фамильярным, чтобы быть деловым.

— Драко! Я тебя повсюду ищу! Ты уже поздоровался с нашей будущей главой Комиссии? — Она просияла, глядя на Гермиону. — Гермиона, дорогая, вы знакомы с Драко? Он консультировал нас по вопросам реституции артефактов — просто незаменим!

Гермиона посмотрела на руку Маргарет на локте Драко. Иррациональный укол — острый, мгновенный. Она знала, что это глупо. Знала, что не имеет права. Но тело реагировало быстрее разума.

— Мы знакомы, — сказала она ровно. — Давно.

— О, чудесно! Тогда вам будет о чём поговорить! — Маргарет повернулась к Теодору, который всё это время стоял чуть в стороне, наблюдая за сценой с непроницаемым лицом. — А ты, Теодор, как твоя книга? Я слышала, ты закончил первую часть?

— Пытаюсь, — ответил он сухо.

— Он скромничает, — вставил Малфой, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на старую школьную интонацию. — У него всегда был лучший результат по истории магии. Снейп ставил его в пример даже слизеринцам.

Гермиона переводила взгляд с одного на другого. Странная партия в шахматы — словами, взглядами, паузами. Они говорили одно, имели в виду другое, и подтекст был гуще, чем рождественский пунш.

Маргарет наконец отошла — её отвлёк кто-то из французской делегации.

— Мне нужно на воздух, — сказала Гермиона. Голос прозвучал глухо. — Здесь слишком душно.

Оба посмотрели на неё — Малфой с тревогой, Теодор с пониманием.

— Я с тобой, — сказал Теодор.

— Нет. — Она покачала головой. — Побудь здесь. Я на минуту.

Она вышла на террасу, и декабрьский воздух обжёг её разгорячённые щёки. Зачарованный снег падал с невидимого неба, не долетая до земли, и поднимался обратно — бесконечный круговорот. Она подошла к каменным перилам и вцепилась в них пальцами, чувствуя, как холод проникает сквозь пальцы.

Она почувствовала это за секунду до того, как он оказался рядом. По тому, как изменился воздух. По тому, как Теодор чуть сместился — едва заметно, но она уловила.

— Ты замёрзнешь, — сказал Малфой за спиной.

— Я в порядке.

— Ты никогда не бываешь в порядке, когда говоришь, что в порядке.

Она не обернулась. Он встал рядом — не вплотную, на расстоянии вытянутой руки. Зачарованный снег падал и поднимался, падал и поднимался.

— Ты и Нотт, — сказал он. — Это давно?

— Какое это имеет значение?

— Для меня — имеет. Ответь. Пожалуйста.

Она наконец повернулась. В свете фонарей, развешанных над террасой, его лицо казалось вырезанным из мрамора — резкие тени, заострившиеся скулы, глаза, в которых отражался падающий снег.

— Несколько месяцев, — сказала она. — С октября.

Он кивнул. Октябрь. Через полгода после того, как он ушёл. Полгода она ждала — он знал это теперь, видел по её глазам. Полгода он мог вернуться, мог написать, мог просто дать знать, что жив. И не сделал ничего.

— Хочешь спросить, не изменяла ли я тебе? — В её голосе прозвучала горечь. — Или не начала ли встречаться с ним сразу после того, как ты меня бросил?

— Я не это хотел спросить.

— А что?

Он помолчал. Снег падал и поднимался.

— Он хороший человек, — сказал Малфой наконец. — Нотт. Я знаю его с одиннадцати лет. Он всегда был другим. Не таким, как остальные. Он не сделает тебе больно.

— Ты даёшь мне своё благословение? — Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой.

— Нет. — Он покачал головой. — Я пытаюсь сказать, что понимаю. Почему ты с ним. Он делает всё то, чего я не смог. Он ждёт. Он не убегает. Он не решает за тебя.

Гермиона почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Ты не «не смог». Ты не захотел.

— Это неправда.

— Правда. — Она шагнула к нему, и её голос зазвенел. — Ты сам решил, что знаешь лучше. Что ты — препятствие на моём пути. Что твоя фамилия — проклятие, которое погубит мою карьеру. Ты сам ушёл. Ты даже не дал мне шанса.

— Я ушёл, потому что ты заслуживала большего! — Его голос сорвался. — Ты заслуживала всего! Всего мира! А я... а я был бы просто Малфоем. Бывшим Пожирателем. Клеймом, которое ты носила бы на себе всю жизнь.

— А ты даже не спросил меня! — Она ударила ладонью по перилам, и снег на мгновение сбился с ритма. — Ты решил за нас обоих! Ты решил, что я не справлюсь с твоим прошлым, с твоей фамилией, с твоими страхами! Ты решил, что я слишком слаба для этого! Но я не слабая, Драко. Я никогда не была слабой.

Он замолчал. Ветер шевелил его волосы.

— Я думал о тебе, — сказал он тихо. — Каждый день. С того самого дня в кофейне. Я просыпался и первым делом думал о тебе. Я засыпал и видел тебя во сне. Я знал, что ты встречаешься с Ноттом — слышал в Министерстве. И я рад за тебя. Правда, рад. Но это не значит, что мне не больно.

— Я не хочу это слышать.

— Знаю. — Он не отступил. — Но я говорю не для того, чтобы ты меня простила. Я говорю, потому что это правда. Я люблю тебя. Я должен был сказать это тогда, в кофейне. Ты сказала, что я боюсь тебя любить. И ты была права. Я боялся. А я должен был просто ответить: да, люблю. Но я промолчал. И это — самая большая ошибка в моей жизни.

Она смотрела на него, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Те слова, которые она когда-то мечтала услышать. Те, ради которых она готова была отказаться от всего — от Берна, от карьеры, от привычной жизни. Но сейчас они прозвучали слишком поздно.

— Что ты хочешь от меня? — спросила она. — Чтобы я всё бросила? Вернулась к тебе?

— Нет. — Он покачал головой. — Я не прошу тебя возвращаться. Не прошу выбирать меня. Я просто хотел, чтобы ты знала. Потому что в прошлый раз я промолчал, и это разрушило всё. Я не мог снова промолчать.

— Это нечестно, Драко. Ты появляешься через восемь месяцев и говоришь то, что я мечтала услышать тогда. А теперь у меня есть Теодор. И я не знаю, что с этим делать.

— Я знаю. — Он закрыл глаза. — И я не жду ответа. Просто... будь счастлива. С ним. В Берне. Где угодно. Ты заслуживаешь счастья. Даже если оно не со мной.

* * *

Теодор стоял у стеклянных дверей террасы и смотрел, как они разговаривают.

Он не подслушивал — слова не долетали сквозь стекло. Но он видел достаточно: как она взмахнула рукой, как он опустил голову, как снег падал и поднимался между ними. Видел её слёзы. Видел его лицо — лицо человека, который наконец говорит правду и не знает, будет ли за это прощение.

Он дал им время. Он всегда давал ей время. Так много, сколько ей требовалось. А потом открыл дверь и вышел на террасу.

— Я не хотел прерывать, — сказал он негромко. — Но Маргарет ищет тебя, Гермиона. Хочет представить тебя французскому послу перед тем, как он уедет.

Она повернулась к нему. По её щекам текли слёзы — он видел их в свете фонарей. Она посмотрела на него, потом на Драко. Между прошлым и настоящим. Между болью и спокойствием.

— Я сейчас приду, — сказала она Теодору.

Тот кивнул и ушёл. Без сцены. Без претензий. Просто ушёл, оставляя ей пространство для решения. Драко смотрел ему вслед, и в его взгляде было что-то, чего Гермиона не могла прочитать.

— Он умеет ждать, — сказал Драко тихо. — А я умею только уходить.

— Ты сам это выбрал.

— Знаю. — Он повернулся к ней. — И я живу с этим каждый день.

Она ушла. Оставила его одного на холодной террасе, под бесконечно падающим и поднимающимся снегом.

* * *

Она вернулась в зал. Улыбалась французскому послу, кивала Маргарет, говорила правильные слова правильным людям. И всё это время чувствовала, как внутри сдвигается что-то, что она считала давно уложенным на место. Что-то, что она похоронила полгода назад — и что сейчас, под падающим снегом, снова подало признаки жизни.

Теодор был всем, что ей нужно. Спокойный. Надёжный. Рядом с ним она чувствовала себя в безопасности — как в гавани после долгого шторма. Он никогда не делал ей больно. Никогда не уходил.

Но Драко Малфой был всем, что она так и не смогла забыть. Первой любовью, которая обжигает до костей. Первой потерей, которая не заживает. Первым человеком, ради которого она готова была отказаться от всего — и который отказался от неё сам.

И теперь, когда он наконец сказал те слова — те самые, которые она мечтала услышать, — она не знала, что с ними делать.

Малфой ушёл рано. Теодор заметил: видел, как он прощался с Маргарет у выхода, как бросил последний взгляд на Гермиону — долгий, тяжёлый, полный тоски. В этом взгляде было всё: прощание, сожаление и что-то ещё, что не требовало перевода.

* * *

Вечер кончился поздно. Они аппарировали к дому Гермионы — в тот самый дом, который она собиралась покинуть через три недели. В квартире было темно и тихо, только Живоглот встретил их у двери и потёрся о ноги.

Теодор помог ей снять пальто. Чайник засвистел на кухне, и он пошёл заваривать чай. Она стояла в гостиной, обхватив себя руками, и смотрела в тёмное окно. За стеклом падал снег — настоящий, не зачарованный.

— Ты не спросишь? — не выдержала она, когда он вернулся с двумя чашками.

— О чём? — Он поставил чай на стол.

— О том, что он сказал. На террасе.

— Ты хочешь рассказать?

— Не знаю.

— Тогда не рассказывай. — Он сел напротив, обхватил чашку ладонями. — Я не требую от тебя отчёта.

— Тебе разве не важно?

— Мне важно всё, что касается тебя. — Он посмотрел на неё, и в его глазах было спокойствие. — Но это не значит, что я должен знать каждую деталь. Ты имеешь право на своё прошлое. И на свои чувства. Даже если они не связаны со мной.

Она опустилась на стул. Закрыла лицо руками. Плечи дрожали.

— Он сказал, что любит меня, — произнесла она глухо. — Что он должен был сказать это тогда, в кофейне. Что промолчать было самой большой ошибкой в его жизни.

Теодор помолчал.

— Я знаю, — сказал он наконец.

— Откуда?

— По тому, как он на тебя смотрел. — Он пожал плечами. — Так смотрят на то, что потеряли навсегда.

Она подняла голову. В глазах стояли слёзы.

— И что ты думаешь?

— Я думаю, что он говорит правду. — Теодор помолчал, подбирая слова. — И что тебе сейчас непросто.

— Теодор...

— Подожди. — Он поднял руку, останавливая её. — Я не знаю, что ты чувствуешь к нему. Я вижу, что это не прошло до конца — но я не знаю, что именно это значит для тебя. И я не собираюсь делать вид, что всё просто.

— Ты говоришь так, будто уже всё решил.

— Я ничего не решил. — Он покачал головой. — Я просто хочу, чтобы ты знала: я не держу тебя. Если ты захочешь быть с ним — я пойму. Мне будет больно, но я пойму. Потому что любовь — это не клетка. Это свобода. И если твоя свобода — быть с ним, я не стану стоять на пути.

— А если не захочу? — Её голос дрогнул. — Если я не знаю, чего хочу?

— Тогда я останусь. — Он сказал это просто, как будто речь шла о погоде. — И буду с тобой столько, сколько ты позволишь. Я не тороплю тебя с выбором. У тебя есть время. У нас есть время.

Она встала, подошла к нему, обняла. Его руки сомкнулись на её спине — осторожно, как всегда.

— Ты слишком хороший, Теодор.

— Я не хороший. — Он уткнулся лицом в её волосы. — Я просто люблю тебя. И хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если это счастье — не со мной.

Они сидели на кухне до самого утра — почти не разговаривая, просто держась за руки через стол. Чай остыл. Снег за окном всё падал.

Она знала: рано или поздно придётся разобраться в себе. Между прошлым, которое не отпускало, и настоящим, которое не требовало. Между болью и спокойствием. Между тем, кого она не могла забыть, и тем, кто никогда не заставлял её страдать.

Он знал: он не будет давить. Не будет торопить. Не будет ставить ультиматумов. Потому что любовь — это свобода. Даже если эта свобода разбивает ему сердце.

Параллель: та же ночь

В ту же ночь, когда Гермиона и Теодор сидели на кухне, держась за руки через стол, Драко Малфой вошёл в пустой мэнор.

Он не зажёг света. Не развёл огня в камине. Просто сел в кресло в гостиной — той самой, где когда-то собирались гости его отца, где звучали голоса, где мать играла на фортепиано, а он, десятилетний, сидел на ступеньках лестницы и слушал. Теперь здесь было тихо. Так тихо, что он слышал, как оседает пыль на портьерах.

Он сказал ей. На террасе, под этим дурацким зачарованным снегом. Сказал то, что должен был сказать тогда, в кофейне: «Я люблю тебя». Сказал — и она не ответила. Вернее, ответила — но не то, что он надеялся услышать. И он не мог её винить.

Он знал, что она права. Он сам всё разрушил. Сам ушёл. Сам промолчал в кофейне, когда она сказала: «Я та, кого ты боишься любить». И теперь другой мужчина держал её за руку. Другой мужчина оставался, когда он убегал.

Он подошёл к столу, выдвинул ящик и достал её перчатку. Ту, что подобрал под навесом. Она уже не пахла ею. Только временем и пылью. Он держал её в руках и думал о том, что Нотт не сделает ей больно. Что Нотт, наверное, именно тот, кого она заслуживает.

От этой мысли должно было стать легче. Не стало.

Он убрал перчатку обратно в ящик. Задвинул его. Завтра он проснётся в этом пустом доме. Послезавтра — тоже. И через год. И через десять лет. И это будет правильно — так он сказал себе. Правильно и справедливо.

Но лёжа в темноте, глядя в потолок, он не чувствовал ни правоты, ни справедливости. Только глухую, ноющую пустоту — ту самую, что поселилась в нём с того апрельского вечера и никуда не ушла.