За гранью отражения (гет)

Гермиона проснулась от звона ключей.

Села прежде, чем успела понять, где находится, и потянулась к платью возле подушки. Пальцы нащупали карман. Кольцо было на месте.

За дверью негромко переговаривались. Один из стражников кашлянул, другой что-то ответил, и шаги удалились по коридору.

Смена караула.

Она уже начала различать их по голосам. Тот, что оставался до утра, часто кашлял. Другой подолгу ходил взад-вперёд, останавливаясь возле двери. Гермиона пробовала спрашивать его, который час, просила позвать слугу. В первый день он велел отойти. Во второй просто перестал отвечать.

Сегодня начинался четвёртый.

Она опустила ноги на коврик. Зелёное платье перекрутилось во сне, застёжки давили на спину. Гермиона расправила ткань и некоторое время сидела, глядя на закрытые ставни.

Алисия уже трижды проснулась без неё.

В последнее утро дома дочь забралась к ним в постель и уснула поперёк, упершись пятками Люциусу в живот. Он открыл один глаз, посмотрел на Гермиону и беззвучно произнёс:

«Твоя дочь».

Гермиона тогда прикусила губу, чтобы не рассмеяться и не разбудить Алисию. Потом осторожно подвинула маленькую ногу. Люциус поймал её руку под одеялом, притянул ближе.

Она не помнила, о чём они говорили дальше.

Теперь пыталась вспомнить и не могла.

Гермиона поднялась с кровати. Подошла к столу, налила воды. Выпила несколько глотков, заставляя себя замечать простые вещи: прохладный край кубка, складку скатерти, след воска возле подсвечника.

Портрет по-прежнему стоял лицом к стене. Дниас дважды разворачивал его обратно. Вчера Гермиона дождалась, пока за дверью повернут ключ, и снова отвернула раму.

Пока это было единственным, что она могла здесь изменить без чужого разрешения.

Она вынула из волос заколку и подошла к двери.

На внутренней стороне замка уже виднелась царапина. За три дня Гермиона не добилась ничего, кроме неё. Ставни не поддавались, петли были утоплены в дерево, а тонкий металл заколки гнулся раньше, чем удавалось сдвинуть хоть что-нибудь.

Она присела, приложила пальцы к нижнему краю двери. Почувствовала знакомое покалывание.

Вчера, когда принесли ужин, оно исчезло ещё до того, как дверь открылась. Гермиона стояла рядом, касаясь дерева, и успела заметить: сначала повернулся ключ, потом ослабли чары.

Не шаг через порог. Не прикосновение слуги.

Ключ.

Она выпрямилась и посмотрела на замок. Это ещё ничего не давало. Даже если удастся выманить стражника внутрь, снаружи оставались другие.

Но теперь хотя бы не нужно было тратить время на петли.

Гермиона отнесла заколку на стол и убрала упавшие на лицо волосы. За дверью снова звякнул металл.

— Отойдите, — сказал стражник.

Она успела отступить к креслу.

* * *

Вместе с завтраком пришла Анжелика.

Остановилась на пороге, дождалась, пока служанка поставит поднос. В руках у неё была небольшая корзина.

— Отец разрешил мне побыть с вами.

Гермиона перевела взгляд на стражника. Тот закрыл дверь.

Анжелика некоторое время стояла возле неё, будто разрешения всё равно было недостаточно. Потом подошла к кровати и достала из корзины пару мягких туфель.

— Попробуйте. Думаю, подойдут.

Гермиона посмотрела на них.

— Твои?

— У меня есть другие.

Девушка поставила туфли на коврик и отошла к столу.

Гермиона села, надела одну, потом вторую. Немного свободны, но держались на ноге. От прикосновения мягкой кожи к ступням вдруг стало трудно говорить.

— Спасибо.

Анжелика кивнула и принялась доставать из корзины остальное. Гребень, чистое полотенце, сложенную ткань. Нитки и маленький свёрток с иглами она положила на стол.

Гермиона задержала на нём взгляд.

— Ты собиралась шить?

— Думала, вам захочется чем-нибудь заняться.

Анжелика тут же смутилась.

— Я не хотела сказать…

— Я поняла.

Девушка опустилась на край кресла. Руки положила на колени, потом убрала одну под другую.

Гермиона взяла хлеб с подноса.

Ей хотелось задать сразу слишком много вопросов. Кто ещё ходит по этому коридору. Где лестница. У кого ключи. Можно ли отсюда услышать двор.

Анжелика и без того сидела так, словно за дверью прислушивались к каждому её слову.

— Ты завтракала?

— Да.

Гермиона протянула ей яблоко.

Та покачала головой, но через несколько мгновений всё-таки взяла. Осторожно повернула в пальцах.

— Как твоя лошадь? — спросила Гермиона.

Анжелика подняла глаза.

Вчера вечером, помогая разобрать принесённое бельё, она проговорилась о больной кобыле. Гермиона запомнила прежде всего то, как девушка осеклась, услышав шаги. Дниас так и не пришёл, но разговор закончился.

— Не знаю.

— Ты ещё не ходила к ней?

— Мне нельзя.

Гермиона отложила хлеб.

— Из-за вчерашнего?

Анжелика кивнула. Большим пальцем провела по яблочной кожуре.

— Отец узнал, что я была в конюшне. Я хотела проверить, привезли ли мазь. Он сказал, что больше не станет слушать об этой лошади.

Она замолчала.

Гермиона посмотрела на тонкий браслет у неё на запястье. Анжелика заметила и торопливо опустила рукав.

— Он тебя ударил?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Гермиона не повторила вопрос. Анжелика отвела глаза, потом вдруг сказала:

— Он не всегда это делает.

Она произнесла это так, будто хотела внести важное уточнение. Гермиона почувствовала, как сжался желудок.

— Не нужно его оправдывать передо мной.

— Я не оправдываю.

Анжелика посмотрела прямо на неё. Впервые за всё утро в её голосе появилось что-то твёрдое.

Гермиона помолчала.

— Прости.

Девушка опустила взгляд. Яблоко всё ещё лежало у неё в ладонях.

— Мартин говорит, она уже не сможет работать. Я понимаю. Но ведь можно просто оставить её в покое.

— Можно.

— Отец считает, что я привязалась к бесполезному животному.

Гермиона вспомнила его лицо над собой. То искреннее недоумение, с которым он смотрел на неё, когда она не хотела распускать волосы.

— А ты всё равно хочешь её оставить.

Анжелика кивнула.

— Сколько ей лет?

Девушка неожиданно улыбнулась.

— Лошади?

Гермиона тоже едва заметно улыбнулась.

— Пока спрашиваю о ней.

— Пятнадцать. А мне двадцать.

На мгновение они посмотрели друг на друга без прежней неловкости.

— Мне двадцать шесть, — сказала Гермиона.

Анжелика удивлённо подняла брови.

— Я думала…

Она замолчала, глядя на её лицо.

Гермиона знала, что девушка увидела. Желтизну под глазом, ещё заметную припухлость у скулы. За последние дни Анжелика чаще смотрела на это, чем ей в глаза.

— Что я старше?

— Да. Простите, — смущённо призналась девушка.

Из-за двери донеслись голоса.

Анжелика сразу выпрямилась. Положила яблоко на стол.

Гермиона успела заметить, как исчезла её улыбка.

* * *

Дниас вошёл, держа сложенные листы.

Посмотрел на завтрак, на дочь возле кресла. Затем его взгляд остановился на туфлях Гермионы.

— Наконец-то. Я велел принести их ещё вчера.

Анжелика опустила глаза.

— Эти мои.

— Хоть на что-то ты годишься.

Он подошёл к Гермионе, коснулся пальцами её подбородка. Она застыла, позволив повернуть лицо к ближайшей свече.

Дниас рассматривал щёку.

— Уже лучше.

Гермиона смотрела на застёжку его камзола и чувствовала, как трудно не отстраниться.

Он убрал руку.

— Анжелика, иди к себе.

Девушка поднялась.

Гермиона едва удержалась, чтобы не попросить её остаться. Было стыдно за это желание. Анжелика тоже хотела уйти — она видела по тому, как та уже повернулась к двери.

Дниас развернул один из листов.

— Я нашёл это в старом сундуке.

Гермиона увидела строчки выцветших чернил. Почерк был мелким, неровным. Несколько слов зачёркнуты.

— Ты прислала мне это, когда я уехал на несколько дней. Сердилась, что не возвращаюсь.

Он поднёс бумагу ближе.

— Помнишь?

Гермиона промолчала.

Анжелика остановилась возле кровати. Дниас не смотрел на неё.

— Прочти.

— Зачем?

Он нахмурился.

Гермиона взяла лист прежде, чем он успел повторить приказ. Бумага была плотной, хрупкой на сгибах. Внизу стояло имя.

Тиана.

— С начала, — сказал Дниас.

Гермиона посмотрела на первую строчку.

— «Если ты снова пришлёшь мне письмо вместо того, чтобы приехать…»

Он улыбнулся.

Она оборвала себя. Смотрела на эту улыбку и вдруг поняла, чего он ждёт. Не чтения. Голоса, который когда-то слышал, произносящего знакомые слова.

— Дальше.

Гермиона опустила глаза.

— «…я сама приду за тобой».

Дниас тихо рассмеялся.

— И ведь пришла.

Он говорил с ней, но видел другую женщину. Гермиона держала чужое письмо и никак не могла заставить себя прочесть следующую строку.

— Я вернулся, а ты сидела у самых ворот. Сказала, что всё равно дождалась бы меня.

Он шагнул ближе.

Гермиона невольно отступила, и бумага смялась под пальцами.

Дниас сразу перехватил её запястье.

— Осторожно.

Она разжала руку. Он забрал письмо, осмотрел сгиб.

— Ему столько лет. Неужели нельзя бережнее?

Гермиона посмотрела на его пальцы, обхватившие её руку.

Он встряхнул лист, расправляя уголок. Запястье не отпустил.

— Я не нарочно.

— Тогда зачем ты от меня отходишь?

Ответа, который мог его устроить, не существовало.

Гермиона заставила себя поднять голову. Только до губ, выше смотреть не стала.

— Ты хочешь услышать её. Но я не она.

Дниас замер.

Анжелика шагнула к ним.

— Отец, пожалуйста, не приказывай избавиться от Серебрянки. Дай ей ещё неделю.

Дниас не сразу обернулся. Несколько мгновений смотрел на Гермиону, потом медленно повернул голову к дочери. Пальцы на запястье Гермионы чуть разжались.

— Я велел тебе идти к себе.

Анжелика остановилась. Рука потянулась к браслету, но она опустила её, так и не коснувшись запястья.

— Я уйду. Только позволь сначала попробовать мазь. Джош обещал достать её, а я даже не знаю, привезли ли…

— Вчера я сказал, что больше не хочу об этом слышать.

Девушка прикусила губу. Гермиона видела, как она готовится снова попросить, как набирает воздух — и медлит, не решаясь заговорить.

— Она же не просит ничего плохого, — произнесла Гермиона. — Дай ей попробовать вылечить лошадь.

Дниас резко повернулся к ней. Гермиона невольно подалась назад и тут же остановилась: за спиной был стол. Она узнала это выражение лица. Несколько дней назад после такого взгляда у неё зазвенело в ухе.

— Не вмешивайся.

Гермиона сглотнула. Его рука всё ещё удерживала её, и на мгновение ей захотелось согласиться, лишь бы он отпустил.

— Ей нужно немного времени, — сказала она чуть тише.

Дниас стиснул челюсть.

— Я уже дал ей три дня. Теперь ей нужна неделя. А потом? — Он снова посмотрел на дочь. — Ты думаешь, достаточно поплакать, и я каждый раз буду уступать?

Анжелика стояла молча, сцепив руки перед собой. Глаза блестели, но она не отворачивалась.

В дверь постучали. Гермиона стиснула зубы, когда пальцы Дниаса снова сжались на её запястье.

— Что ещё?

— Джош, господин, — ответил стражник. — Принёс письмо из мастерской.

Дниас наконец отпустил её.

— Впусти.

Джош вошёл с запечатанным листом. Его взгляд скользнул по лицу Гермионы, задержался на Анжелике.

— Оставь на столе, — бросил Дниас. — Моя дочь опять решила, что весь замок должен спасать её кобылу.

Джош положил письмо возле кувшина.

— Мазь доставили утром, господин. Мартин уже начал лечение.

Анжелика вскинула голову. На губах мелькнула улыбка, но она тут же спрятала её, заметив взгляд отца.

— Ты всегда ей потакаешь, — сказал Дниас.

— Лекарство уже привезли. Можно подождать несколько дней и посмотреть, поможет ли оно. Я сам проверю и доложу вам.

Дниас провёл большим пальцем по краю старого письма. Гермиона следила за его рукой, боясь, что он снова потребует читать. Но тот убрал лист к остальным и повернулся к дочери.

— Неделю. Если эта кляча не поправится, содержать её никто не будет. Поняла?

Анжелика выдохнула, плечи чуть опустились.

— Да. Спасибо, отец.

— И больше никаких походов в конюшню. О лошади тебе расскажет Джош.

Девушка кивнула, уже не пытаясь возражать.

— Теперь — вышла! — Он махнул ей к двери.

Анжелика взяла корзину. Проходя мимо Гермионы, на мгновение коснулась её локтя, так легко, что Дниас мог ничего не заметить.

Гермиона не повернула головы.

Только после того, как дверь закрылась, поняла, насколько сильно ей хотелось удержать эту руку.

* * *

Дниас сломал печать.

Пробежал глазами письмо, вернулся к началу. Джош оставался возле стола.

На скатерть посыпались крошки красного воска. Дниас смахнул самую крупную, не отрываясь от написанного. После ухода Анжелики в комнате стало слышно, как шуршит бумага у него в руках и потрескивает фитиль ближайшей свечи. Гермиона всё ещё смотрела на дверь. Девушка ненадолго задержалась снаружи, ответила что-то стражнику, а потом стих и её голос.

Гермиона потянулась к кубку. Вода плеснулась через край, и она сразу поставила его обратно. Несколько капель осталось на пальцах. Она вытерла их о юбку, сердясь на себя: Дниас замечал каждое такое движение. Уже нельзя было просто взять воду, не выдав, как сильно хочется отойти от него.

Дниас поднял глаза.

— Что?

— Ничего.

Он некоторое время смотрел на неё. Потом отложил письмо.

— Ты устала.

Гермиона уже слышала это. После каждого разговора, в котором не отвечала так, как ему хотелось, оказывалось, что она устала.

— Я три дня не выходила из этой комнаты.

— Здесь есть всё необходимое.

— Мне нужен воздух.

Пахло воском и деревом. Гермиона почти перестала замечать этот запах, но сейчас от него снова замутило. Хотелось вдохнуть ветер, почувствовать его на лице, пройти хоть несколько шагов по саду, чтобы никто не следил за каждым движением.

— Откроют ставни.

Она посмотрела на окно.

— Я хочу выйти.

— Нет.

Он ответил сразу, даже не задумавшись. Из коридора донёсся лязг какого-то металла. Гермиона прислушалась, и от этого стало только тяжелее: за дверью люди продолжали ходить по своим делам. Ещё три дня назад ей не нужно было спрашивать разрешения, чтобы выйти в сад.

Гермиона обхватила кубок обеими руками. Смотрела на воду, пока не перестала ощущать, как дрожат пальцы.

— Ты собираешься держать меня здесь до самого затмения?

Дниас подошёл ближе.

— Я собираюсь сохранить тебя.

Она подняла голову.

Он произнёс это с такой убеждённостью, что Гермионе стало холодно.

— Для неё.

Дниас коснулся её волос.

— Потом ты поймёшь.

— А если не будет никакого «потом»? Для меня?

Ей вдруг представилось, как кто-то другой открывает её глаза, поднимает эти руки, говорит её голосом. А она сама где будет? Сможет ли услышать Люциуса, когда он позовёт её? От этой мысли пальцы на кубке похолодели.

Он убрал прядь ей за ухо. Движение было осторожным, почти нежным.

Гермиона вцепилась в кубок.

— Ты слишком много думаешь о том, чего не понимаешь.

— Тогда скажи, что со мной будет.

Дниас посмотрел ей в глаза.

Она сразу отвела взгляд, но ощущение чужого внимания уже заставило напрячься.

Гермиона сосредоточилась на краю скатерти. Там осталась крошечная восковая чешуйка. Она смотрела на неё, стараясь удержать в голове собственный вопрос. Ей нужен был ответ. Не забыть бы об этом, если он опять начнёт убеждать, что она дома и всё хорошо.

— Тебе не нужно бояться, — сказал Дниас.

Гермиона медленно поставила кубок.

— Ты уже говорил мне это.

Он замолчал.

Несколько мгновений она слышала, как потрескивает свеча. Дниас всё ещё стоял рядом. Пальцы лежали у неё на плече, и Гермиона не могла заставить себя сдвинуться. Через ткань чувствовалось даже лёгкое движение его руки. Он мог отойти, заговорить снова, стиснуть плечо. Она ждала, не зная, что из этого произойдёт.

Наконец он убрал руку.

— Сегодня больше не будем спорить.

Он забрал со стола старые письма, тщательно сложил их. Новое протянул Джошу.

— Пусть подготовят ответ. Я спущусь.

Гермиона следила, как исчезают выцветшие строчки. С облегчением, которое тут же сменилось страхом: он может принести их завтра. Попросить прочитать ещё одно письмо. Вспомнить прогулку, которой в её жизни никогда не было.

Она попыталась представить ещё одно такое утро и не смогла. Лучше было думать только о том, что сейчас он уберёт письма, возьмётся за ручку и выйдет.

Дниас остановился возле двери.

— Ставни откроют после обеда. Не пытайся трогать засов.

Она ничего не ответила.

Он подождал.

— Хорошо, — произнесла Гермиона.

Лишь тогда он вышел. Она проводила взглядом его руку на дверной ручке и разжала пальцы, только когда он исчез за порогом. На ладонях осталась прохладная влага от кубка.

Джош сложил полученное письмо и повернулся к выходу.

— Подождите, — позвала Гермиона.

Он остановился. Она посмотрела на лист в его руке.

— Что ответили из мастерской? Речь о той рукописи, которую вы ждали в первый вечер?

Джош помедлил, прежде чем ответить:

— Сообщили, когда вернут недостающие листы.

Гермиона подалась к нему. Он ещё был здесь, держал письмо, знал хотя бы часть того, о чём она могла только догадываться. Нельзя было позволить ему уйти, не попробовав расспросить.

— Там какая-то важная информация?

Он посмотрел на дверь. Снаружи послышались шаги, и Гермиона невольно понизила голос:

— Он ведь ещё не готов к обряду?

Джош снова повернулся к ней. Теперь смотрел прямо в глаза, и от его серьёзности надежда, с которой она задала вопрос, начала таять. Гермиона уже успела ухватиться за мысль о недостающих листах. Пока их нет, можно что-нибудь придумать, попросить задержать, спрятать. По его лицу она поняла, что он не даст ей держаться за это.

— Не рассчитывайте, что его остановит недостающая страница.

— Но что там написано? Я должна знать, что он собирается…

— Джош! — позвал Дниас из коридора.

Тот сразу отступил к двери.

— Я вернусь после обеда, когда нужно будет открыть ставни.

Гермиона хотела задержать его, но за дверью уже ждал Дниас. Джош вышел, и она осталась возле стола, так и не договорив.

Завтрак давно остыл. Рядом с тарелкой лежало яблоко, к которому Анжелика так и не притронулась.

Гермиона села на её место. Подвинула к себе хлеб, отломила кусочек, но так и осталась держать его в руке. За дверью удалялись два голоса. Она пыталась разобрать слова, пока не перестала слышать даже шаги.

* * *

Ставни открыли, когда принесли обед.

Джош вошёл следом за служанкой. Дождался, пока она выйдет, и подошёл к окну.

Гермиона отодвинула кресло, чтобы не мешало.

Он коснулся крепления, вынул небольшой ключ. Засов сдвинулся с усилием. Джош потянул ставню, и в комнату хлынул дневной свет.

Гермиона зажмурилась. Отвыкшие от него глаза заслезились. Несколько секунд она стояла, прикрыв их ладонью, потом осторожно раздвинула пальцы. На скатерти проступили мелкие неровности плетения, на полу вытянулась тень кресла. Комната вдруг стала отчётливой, до последней царапины на столе.

Она представляла, как увидит сад, дорогу, ворота. Сможет хотя бы понять, где находится её комната.

За окном оказалась стена противоположного крыла и узкая часть двора внизу. Камень, водосточный желоб, край крыши. Слишком высоко, чтобы спуститься без верёвки. Отдельных створок у окна не было.

Гермиона всё равно подошла вплотную. Внизу кто-то окликнул работника, стукнуло ведро. Она подалась вперёд, стараясь увидеть хоть немного больше двора, и задержалась так, почти прижавшись лбом к стеклу.

На подоконник легла полоса света. Она положила в неё ладонь. Камень ещё оставался холодным, но Гермиона не убрала руки. Пыль возле пальцев казалась золотистой, и почему-то от этой обыкновенной солнечной полосы захотелось заплакать.

Джош отодвинул штору и убрал ключ.

— Крепление не трогайте, — сказал он, заметив, как Гермиона посмотрела на засов. — Дниас узнает, если вы попытаетесь его сломать.

Она задержала руку над подоконником.

— Он чувствует, когда нарушают чары?

— На этом окне — да.

Гермиона оглянулась на дверь.

— А дверной замок?

Джош проследил за её взглядом.

— Он тоже зачарован. Но даже если вы сумеете его открыть, за дверью стоит стража.

Он помолчал. За дверью снова что-то скрипнуло, и оба невольно повернули головы. Стражник прошёл мимо и остановился чуть дальше. Гермиона ждала следующего шага, злясь на то, что даже говорить здесь приходится между чужими движениями.

— Вы вернули мне кольцо. Дниас запретил его носить, а вы всё равно вернули. Почему?

Джош посмотрел на её пустой палец.

— Это очень важная для вас вещь, миледи.

От знакомого обращения у Гермионы сжалось горло. Он и тогда называл её так, и в его голосе за прошедшие здесь годы ничего не изменилось. Она прижала ладонь к животу. Ей хотелось поверить, что он помогает. Хотелось так сильно, что приходилось напоминать себе: этот человек каждый день приходит сюда по приказу Дниаса.

Он знал дорогу к воротам, мог выйти из комнаты, спуститься во двор, заговорить с кем угодно. Гермиона смотрела на него и боялась обнаружить, что для него всё происходящее здесь давно стало привычным.

— Я не понимаю, чего от вас ждать, — призналась она. — Вы возвращаете мне кольцо, предупреждаете о чарах… Но об обряде я по-прежнему знаю только то, что говорит Дниас.

Джош отвёл глаза. Она заметила, как плотно он сжал губы, прежде чем ответить:

— При нём я не мог говорить с вами об этом.

— А сейчас можешь?

Гермиона даже не заметила, что перешла на «ты». За дверью было тихо. Джош всё ещё стоял возле окна и не собирался уходить, а она вдруг испугалась, что потратит эти несколько минут на недоверие и недомолвки, так ничего и не узнав.

— Что он изменил? В прошлый раз ему требовалось моё согласие. Теперь он говорит, что оно больше не нужно. Это правда?

— Да, миледи. Теперь он может провести обряд без него.

Гермиона медленно убрала руку от живота и опёрлась о подоконник. На запястье легла полоса солнца, но ладони всё равно оставались холодными.

До сих пор ей удавалось надеяться, что Дниас лжёт. Хочет напугать, заставить сдаться, поверить, что сопротивляться бесполезно. Услышать то же самое от Джоша оказалось гораздо страшнее.

— И ты знаешь, как ему помешать? — спросила она, стараясь говорить ровно.

Он не сразу ответил. Посмотрел на дверь, словно проверяя, хорошо ли она закрыта, и только потом снова повернулся к Гермионе.

— Я старался помешать ему найти вас. И сейчас… кое-что ещё удаётся задержать.

Она всмотрелась в его лицо.

В первый вечер Дниас разозлился, когда Джош заговорил о недостающих листах. Сегодня опять пришло письмо из мастерской. Всё это время Гермиона пыталась понять, что в той рукописи. Ей и в голову не приходило, что задержки могут быть не случайными.

— Значит, эти листы…

— Пожалуйста, не спрашивайте меня об этом при нём.

В его голосе послышалась тревога, и Гермиона сразу замолчала.

— Если я начну мешать ему открыто, то больше никому не смогу помочь, — продолжил он. — Не ищите у меня поддержки, когда он рядом, миледи. Даже если вам покажется, что я должен вмешаться.

Она опустила взгляд на его руки. Ей вспомнился первый вечер, собственная отчаянная попытка поймать его взгляд. Как он отвернулся, оставив её перед Дниасом.

Понимать, почему он так поступил, было легче сейчас, когда хозяина не было в комнате.

— Я не выдам тебя, — тихо сказала Гермиона.

Джош чуть склонил голову. Она ждала, не скажет ли он ещё что-нибудь о рукописи, но он посмотрел на отвёрнутый портрет.

— Иногда мне кажется, что он уже не различает вас и Тиану.

Гермиона невольно оглянулась на тёмную спинку рамы.

— Сегодня он велел мне читать её письма.

Она вспомнила, как Дниас рассмеялся, услышав чужие слова её голосом. Как смотрел на неё, пока она держала лист, стараясь не выдать дрожи. Он был счастлив в ту минуту. От этого воспоминания ей захотелось вытереть губы, хотя он тогда даже не поцеловал её.

— Он слушал так, будто я сама всё это писала, — добавила она. — Будто просто напоминаю ему.

Джош помолчал.

— Внушение редко подводит его, миледи. Не знаю, почему с вами оно не действует как прежде, но Дниасу это тоже непонятно. И оттого он злится всё сильнее.

Гермиона потёрла ладонью лоб. Хотелось спросить, что ещё она может сделать, чтобы не поддаться, но взгляд задержался на лице Джоша. При дневном свете особенно ясно было видно, насколько молодым он выглядел. Тот же человек, которого она встретила здесь в прошлый раз. Почти сто лет назад.

— Ты совсем не изменился, — негромко произнесла она. — Всё пытаюсь понять, как это возможно.

Он отвёл глаза, и Гермиона заметила, как напряглась его челюсть.

— Что он с тобой сделал?

Из коридора донёсся голос стражника. Кто-то ответил, остановившись возле двери, и Джош чуть повернул голову, прислушиваясь. Гермиона тоже замолчала, хотя отступать от него не стала.

Когда разговор снаружи стих, он заговорил тише:

— Это случилось задолго до вашего появления. Я расскажу, но не сейчас. Нас могут услышать.

Она хотела возразить, однако удержалась, глядя на дверь. Даже отсюда можно было различить кашель стражника и звяканье его ключей.

Джош взял со стола пустой кувшин, потом посмотрел на платье возле подушки.

— Вашу одежду могут унести в стирку. Не держите кольцо в кармане.

Гермиона обернулась к кровати. Она всё время следила за дверью, за Дниасом, прятала платье, когда он приходил, — и ни разу не подумала, что служанка может просто забрать его вместе с бельём.

— Кольцо хранит клятвы, которые вы с вашим защитником дали друг другу по любви, миледи, — добавил Джош. — Возможно, оно тоже помогает вам помнить.

Гермиона посмотрела на него, машинально коснувшись пустого пальца. Ей вспомнилось, как она лежала ночью, сжимая кольцо в ладони и повторяя про себя имя Люциуса. Тогда это было единственное, от чего становилось хоть немного легче.

Джош уже направился к выходу.

— Подожди.

Он остановился.

Гермиона шагнула к нему и коснулась рукава. Нужно было сказать самое важное, но, стоило подумать о Люциусе, голос перестал слушаться.

— Джош, если Люциус появится здесь, найди его, пожалуйста. Дниас ждёт, когда он придёт за мной. Он сам мне сказал… Это ловушка.

Она всё ещё держала его за рукав, невольно сжимая ткань всё крепче.

— Не дай ему попасться. Предупреди, что Дниас знает о нём, что он готовится к его приходу. — Гермиона сглотнула, но голос всё равно дрогнул. — Только не позволяй ему идти сюда, ничего не зная. Пожалуйста.

Джош помедлил с ответом, и она заговорила снова, почти не переводя дыхания:

— Со мной всё в порядке. Скажи ему это, если увидишь. Пусть сперва узнает, что здесь приготовили для него.

Произнести это оказалось мучительно трудно. Она хотела к Люциусу сейчас, в эту самую минуту, хотела уткнуться лицом ему в грудь и наконец перестать прислушиваться к каждому шороху за дверью. Но если он попадётся Дниасу…

Гермиона зажмурилась, не позволяя себе додумать.

— Помоги ему, Джош. Мне больше некого попросить.

Он осторожно накрыл её пальцы ладонью.

— Если узнаю, что он здесь, я предупрежу его о ловушке, миледи. Сделаю всё, что смогу.

Она всмотрелась в его лицо, потом медленно кивнула и отпустила рукав. На тёмной ткани остались складки. Гермиона машинально провела по ним ладонью и лишь тогда отступила, давая ему уйти.

Дверь за ним закрылась. Гермиона дождалась, пока шаги стихнут, и только тогда подошла к кровати.

Кольцо было в кармане.

Она вынула его и подержала на раскрытой ладони. В дневном свете знакомый ободок выглядел совсем обыкновенно. Гермиона повернула его пальцем и вспомнила, как Люциус иногда брал её руку, перебирал пальцы, пока они разговаривали. Она привыкла к этому настолько, что порой даже не смотрела на него.

Гермиона сжала кольцо и потянулась за оставленными Анжеликой нитками. Долго не могла попасть в игольное ушко. Пришлось сесть ближе к окну, расправить нить и попробовать ещё раз.

Она распорола несколько стежков на внутреннем подгибе рукава, вложила кольцо и начала зашивать ткань поверх него. Нитка цеплялась за край манжеты. Гермиона осторожно высвобождала её, каждый раз проверяя, не сдвинулось ли кольцо.

Из двора донёсся мужской смех.

Она замерла, вслушиваясь, но голос был незнакомым. Внизу кому-то ответили, загрохотали колёса, и всё стихло.

Гермиона снова наклонилась над шитьём.

Джош не сказал, что Люциус здесь. Она даже не знала, верит ли он, что муж сможет найти её второй раз. Но теперь он хотя бы знал, о чём она просит.

Она остановилась, выравнивая последний стежок. Очень хотелось, чтобы Люциус уже был близко. И так же сильно — чтобы он не торопился к ней, ничего не зная о том, кто ждёт его за этими дверями.

Закончив шов, Гермиона завязала узелок и опустила рукав. Нащупала кольцо сквозь ткань, осторожно поднесла запястье к губам.

Так и осталась на несколько мгновений, закрыв глаза.