




| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Дочь Миранды приехала в субботу утром. Я знал, что она приедет, потому что всю пятницу Баронесса нервничала, пила вино и повторяла: «Только не позорь меня». Я не понимал, о чём она. Я всегда произвожу только положительное впечатление. Ну, почти. Ну, хорошо, не всегда. Но я стараюсь. Иногда.
Кэссиди оказалась девчонкой семнадцати лет. Волосы в хвост, наушники на шее, телефон в руке, взгляд такой, будто она уже всё видела и ей всё надоело. Она вошла, скинула рюкзак и сказала:
— Где тут можно зарядить телефон?
И всё. Ни «здравствуйте», ни «как дела», ни «ой, какой милый котик». Я, между прочим, сидел на видном месте. На кресле в гостиной. В лучшей позе. Пузо вперёд, хвост веером. Она даже не посмотрела.
— Кэссиди, — сказала Миранда, — поздоровайся с Баронессой. И с Людовиком.
— С кем? — Кэссиди оторвалась от телефона.
— С котом.
Кэссиди посмотрела на меня. Я посмотрел на неё. В её взгляде было что-то среднее между «фу» и «уберите это».
— У меня аллергия, — сказала она.
— На кошек? — уточнила Миранда.
— На всё, — отрезала Кэссиди и ушла наверх.
Баронесса, стоявшая в дверях с бокалом, сделала большой глоток. Миранда вздохнула. Я остался на кресле. Ну и ладно. Я не обиделся. Я просто запомнил. Я же кот. Коты запоминают. Особенно такое.
* * *
Первые два дня Кэссиди меня игнорировала. Демонстративно. Проходила мимо, поджав губы, как будто я был не котом, а куском грязи на её ковре. Я отвечал тем же. Я же не дворовый кот, чтобы за мной бегали.
Но я заметил: когда она думала, что её никто не видит, она косилась в мою сторону. С опаской. Как будто ждала, что я в любой момент прыгну и сделаю что-нибудь страшное. Я это дело знаю. Это называется «боится, но не признаётся». Далматинцы точно так же смотрели на меня в первые дни. А потом привыкли. Кэссиди, в отличие от далматинцев, была умнее. То есть опаснее.
Я решил проверить теорию.
Вечером, когда Кэссиди пошла в ванную, я запрыгнул на её кровать и улёгся на подушку. Она вернулась, застыла в дверях.
— Ты что здесь делаешь?
Я моргнул. Медленно. По-королевски.
— Уйди. У меня аллергия.
Я не ушёл. Вытянул лапы и зевнул. Демонстративно. Она постояла, вздохнула и села на край кровати. Не прогнала. Прогресс.
На следующий день я стащил её наушники. Не со зла — они лежали на столе, а я кот, и мне было скучно. Она гонялась за мной по всей комнате, кричала: «Отдай, это дорогие наушники, ты, пушистая сволочь!» — а я носился под кроватью, на кровати и по подоконнику. В итоге она поймала меня в углу, отобрала наушники и… засмеялась. Зло. Не как Баронесса. Как будто уже придумывала план мести.
Я понял: это война. И я не собирался проигрывать.
* * *
На третий день я подключил далматинцев.
Они сначала не хотели. Сказали, что Кэссиди их гладит и даёт вкусняшки. Я напомнил, что Кэссиди — временная. А я — постоянный. И вообще, я знаю, где хранится их корм. И могу случайно его рассыпать. Далматинцы переглянулись и согласились. Ну, то есть они согласились «проверить, насколько Кэссиди стрессоустойчивая». Это они так сказали. Я сказал: «Да, именно это я и имел в виду».
План был простой. Кэссиди боялась не котов, а неожиданностей. Значит, нужно было устроить ей неожиданность. И не одну.
Утром я спрятался под её кроватью. Далматинцы заняли позиции в коридоре. Когда Кэссиди вышла из ванной, я выскочил с громким «мяу». Она подпрыгнула, взвизгнула и выронила телефон. Экран треснул. Кэссиди посмотрела на меня так, будто я только что съел её любимую пиццу.
— Ты…
Я уже убежал. А в коридоре её ждали далматинцы. Три морды, три хвоста, три пары глаз. Просто стояли и смотрели. Кэссиди застыла.
— Что… что вы делаете?
Далматинцы молчали. Я научил их не двигаться. Просто стоять и смотреть. Это работало лучше любого лая. Кэссиди попятилась, наткнулась на меня — я сидел за её спиной — и закричала:
— МАМА!
Миранда вышла с чашкой кофе и посмотрела на картину: Кэссиди вжалась в стену, три далматинца сидят полукругом, а я сижу на тумбочке и делаю вид, что я тут вообще ни при чём.
— Что происходит? — спросила Миранда.
— Они меня преследуют! — закричала Кэссиди.
— Кто? — Миранда посмотрела на далматинцев. — Они сидят.
— Они смотрят!
— Ну, они собаки. Они смотрят.
— Этот кот! — Кэссиди ткнула в меня пальцем. — Он выскочил из-под кровати! Он меня напугал! Он сломал мой телефон!
Миранда посмотрела на меня. Я моргнул. Медленно. По-королевски.
— Кэссиди, — сказала Миранда, — ты уверена, что у тебя аллергия? Потому что мне кажется, у тебя не аллергия. У тебя страх.
— У меня не страх! У меня… у меня… этот кот — псих!
— Он кот, — сказала Миранда. — Коты не бывают психами. Они бывают котами.
Баронесса, стоявшая в дверях с бокалом, тихо засмеялась. Кэссиди посмотрела на неё с ужасом. Баронесса подняла бокал.
— За знакомство.
* * *
На четвёртый день я решил действовать тоньше. Не пугать, а издеваться.
Кэссиди сидела в комнате и что-то печатала. Я зашёл, запрыгнул на стол и уселся перед ней. Она подняла глаза.
— Что тебе надо?
Я посмотрел на неё и очень медленно, очень демонстративно скинул лапой ручку со стола. Кэссиди посмотрела на ручку. Потом на меня.
— Ты что, специально?
Я скинул вторую ручку. И третью. Кэссиди встала.
— Хватит.
Я скинул ластик.
— Я сказала: хватит!
Я скинул точилку.
Кэссиди закричала. Не от страха — от ярости. И тут в комнату вошли далматинцы. Просто вошли. Сели в дверях. И стали смотреть. Кэссиди застыла.
— Опять вы, — прошипела она.
Далматинцы молчали. Я скинул ещё одну ручку. Кэссиди посмотрела на меня. Потом на далматинцев. Потом на ручку. И поняла, что это не закончится.
— Ладно, — сказала она. — Ладно. Ты победил. Я не буду тебя трогать. Только убери этих… этих собак.
Я мурлыкнул. Далматинцы встали и ушли. Кэссиди выдохнула. А я остался на столе. И скинул ещё одну ручку. Просто на всякий случай. Чтобы она не расслаблялась.
* * *
А на пятый день Кэссиди нанесла ответный удар.
Я проснулся утром на своей подстилке у камина и обнаружил, что она… исчезла. Ну, то есть подстилка была. А я на ней — нет. Я лежал на полу. Подстилка была аккуратно сложена и убрана в шкаф. А на её месте лежал лист бумаги с надписью: «Аллергия. Не могу. Прости».
Я посмотрел на лист. Потом на шкаф. Потом на Кэссиди, которая стояла в дверях с чашкой чая и улыбалась.
— Что? — сказала она. — У меня аллергия на подстилки. Врач сказал.
Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. И я понял: она не просто боится. Она играет. И она играет грязно.
К обеду я обнаружил, что моя миска с водой стоит в другом углу. Не там, где обычно. А в самом дальнем. За дверью. В коридоре. Я посмотрел на Кэссиди. Она пожала плечами.
— Я думала, тебе там удобнее. Там сквозняк. Освежает.
Я посмотрел на неё с ненавистью. Она посмотрела на меня с невинностью. И тут я понял: это не война. Это холодная война. С элементами партизанской.
Вечером я обнаружил, что моя любимая игрушка — та самая мышка на верёвочке — висит на люстре. Я посмотрел на люстру. Потом на Кэссиди. Она сидела на диване и читала книгу.
— Что? — сказала она, не поднимая глаз. — Я не знаю, как она там оказалась. Может, далматинцы.
Далматинцы, которые сидели рядом, посмотрели на неё с ужасом. Они не умели врать. И они не умели вешать мышек на люстру. Кэссиди умела. И она это делала.
Я решил, что пора переходить к тяжёлой артиллерии.
* * *
На шестой день должны были состояться фотографии для кампании Баронессы. Мадам Коко прислала фотографа — молодого парня с бородой и таким видом, будто он фотографировал всё, что движется, и всё, что не движется, тоже. С ним приехала ассистентка с чемоданом реквизита: шляпы, перчатки, веера, какие-то бусы и — о боги — клетка с белыми голубями.
— Голуби? — спросила Баронесса.
— Для атмосферы, — сказал фотограф. — Свобода, полёт, роскошь.
Я посмотрел на голубей. Голуби посмотрели на меня. Я понял: это не голуби. Это оружие.
Фотограф начал снимать. Я сидел на кресле, Баронесса стояла рядом. Всё шло хорошо. Я позировал. Пузо вперёд, хвост веером, взгляд — «Я король, а вы все — мои подданные». Фотограф щёлкал и щёлкал.
А потом в комнату вошла Кэссиди. Не просто вошла — она несла поднос с чаем для съёмочной группы. И улыбалась. Так, как умеет улыбаться только человек, который уже придумал план.
Я понял: это ловушка. Но было поздно.
Кэссиди поставила поднос на столик рядом с моим креслом. Слишком близко. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. И подмигнула.
Я не стал ждать. Я спрыгнул с кресла и встал у неё на пути. Кэссиди остановилась.
— Отойди.
Я не отошёл. Я сел. И посмотрел на неё. Тем самым взглядом.
— Кэссиди, — сказала Миранда из угла, — не обращай внимания. Он просто кот.
Кэссиди попыталась обойти меня слева. Я перешёл влево. Она попыталась справа. Я перешёл вправо. Она посмотрела на меня с ненавистью. Я посмотрел с невинностью.
— Мам. Он меня не пускает.
— Людовик, — сказала Баронесса. — Отойди.
Я не отошёл. Я лёг. Прямо на пол. Посреди комнаты. И вытянул лапы. Кэссиди перешагнула через меня. Я схватил её за штанину. Не когтями — просто лапой. Она застыла.
— Он меня держит.
Фотограф засмеялся.
— О, отличный кадр! Не двигайтесь!
Он начал щёлкать. Кэссиди стояла с поднятой ногой, я держал её за штанину, Баронесса смотрела на это с бокалом, а Миранда тихо умирала от смеха в углу.
— Отпусти, — прошипела Кэссиди.
Я не отпустил. Я потянул. Она потеряла равновесие и села на пол. Прямо рядом со мной. Фотограф щёлкал как бешеный.
— Прекрасно! Это же готовая реклама! Кот и подросток! Конфликт поколений!
Кэссиди встала, отряхнулась и посмотрела на меня. А потом сделала то, чего я не ожидал. Она улыбнулась. Не зло. А как человек, который только что придумал что-то очень, очень плохое.
— Знаешь что, — сказала она. — Ты прав. Это война. И я не собираюсь проигрывать.
И ушла. А я остался на полу. И впервые за всё время почувствовал что-то среднее между «ой» и «ой, мамочки».
Фотосессия продолжалась. Фотограф попросил Баронессу встать у окна с бокалом. Я должен был сидеть на подоконнике. Кэссиди стояла в углу и наблюдала. Слишком спокойно. Слишком довольно.
Я запрыгнул на подоконник. Фотограф начал щёлкать. И тут я увидел: Кэссиди что-то держит в руке. Нить. Тонкую, почти незаметную. Она тянулась от её пальцев к клетке с голубями. И к люстре. И к стопке бумаг на столе. И к шторе.
Она подготовилась. Пока я воевал с ручками, она готовила ответку. Умно. Очень умно. Я бы даже загордился, если бы это не было направлено против меня.
Я решил действовать первым.
Я спрыгнул с подоконника, подбежал к клетке с голубями и лапой открыл дверцу. Голуби вылетели. Все. Сразу. Три белых голубя, которые, как оказалось, были не голубями, а маленькими белыми торпедами с крыльями. Они полетели прямо в фотографа. Фотограф закричал. Фотограф уронил камеру. Камера упала на штатив. Штатив упал на столик с реквизитом. Столик перевернулся. Реквизит полетел на пол. Шляпы, перчатки, веера — всё смешалось.
Кэссиди замерла. Нить в её руке дёрнулась. Люстра покачнулась. Штора дёрнулась. Стопка бумаг на столе покачнулась. И всё это — одновременно.
Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. И я понял: она не ожидала, что я начну первым.
Голуби носились по комнате. Фотограф прыгал за камерой. Ассистентка визжала. Баронесса стояла у окна с бокалом и смотрела на это с выражением «Я даже не удивлена». Миранда сидела на диване и смеялась так, что чуть не выронила кофе.
А Кэссиди… Кэссиди попыталась дёрнуть за нить. Но я уже был рядом. Я прыгнул на неё. Не с когтями — я же не варвар. Я просто прыгнул. Она упала на диван. Нить выскользнула из её руки. Люстра качнулась, но устояла. Штора дёрнулась, но не упала. Бумаги разлетелись, но не вспыхнули.
— Ты! — закричала Кэссиди.
— Мяу, — сказал я. Что в переводе означало: «Я же говорил, что это война».
Она попыталась скинуть меня. Я вцепился в её кофту. Не когтями — зубами. Легонько. Она закричала. Я не отпустил. Она засмеялась. Не от радости — от отчаяния. Я не отпустил. Она посмотрела на меня. Я посмотрел на неё. И мы оба поняли: это тупик.
— Ладно! — сказала она. — Ладно! Ты победил! Отпусти!
Я отпустил. Она села на диване, тяжело дыша. Я сел рядом. Голуби всё ещё носились по комнате. Фотограф всё ещё прыгал за камерой. Баронесса всё ещё стояла у окна с бокалом.
— Знаешь что, — сказала Кэссиди, глядя на меня. — Ты не кот. Ты… ты… — она не нашла слов.
Я мурлыкнул. Я знаю.
Фотограф, к его чести, не сдался. Он поймал камеру, поймал одного голубя (второго поймала ассистентка, третьего — Джон, который прибежал на шум с огнетушителем), и сказал:
— Знаете что? Это было эпично. Я такое не каждый день снимаю. Давайте ещё раз. Только без голубей. И без кота. И без подростка. Только Баронесса.
Баронесса вздохнула.
— Ладно. Но если он ещё что-нибудь уронит, я вас предупредила.
Я сидел на подоконнике и делал вид, что я тут вообще ни при чём. Просто кот. Просто мимо шёл. Просто голуби сами вылетели. Просто клетка сама открылась. Просто Кэссиди сама упала. Ну, почти.
Фотограф сделал несколько кадров Баронессы. Она позировала как королева. Я смотрел на неё с подоконника и думал: «А она ничего. Даже с вином на блузке. Даже с этим выражением лица. Даже когда орёт. Ну, почти».
А потом Кэссиди подошла ко мне. Тихо. Без нити. Без плана. Просто подошла.
— Знаешь, — сказала она, — я думала, что ненавижу котов. Оказалось, я ненавижу только тебя. Лично. Это уже прогресс.
Я посмотрел на неё. И моргнул. Медленно. По-королевски.
— Но это не значит, что я сдалась, — добавила она. — Это значит, что я буду мстить. Долго. Скучно. По-настоящему. Например, я могу начать прятать твою рыбу. Каждый день. В разные места. И ты никогда не будешь знать, где она.
Я застыл. Это было хуже обрыва. Хуже подвала. Хуже купания. Это была рыба. Моя рыба. И она угрожала моей рыбе.
Я посмотрел на неё с ужасом. Она посмотрела на меня с улыбкой. И я понял: это не перемирие. Это эскалация. И я не был готов. Но я был кот. А коты не сдаются. Особенно когда речь идёт о рыбе.
* * *
Вечером Баронесса сидела на диване с бокалом. Миранда рядом. Кэссиди на полу — гладила одного из далматинцев. А я сидел на подлокотнике и смотрел на неё сверху. Она посмотрела на меня снизу. И улыбнулась. Опять.
— Знаешь, — сказала она, — я думала, коты — это скучно. Спят, едят, ходят в лоток. А этот… этот — как маленький террорист. С пушистым хвостом. И с голубями.
— Это комплимент, — сказала Миранда.
— Это правда, — сказала Кэссиди.
Баронесса подняла бокал.
— За Людовика. Кота-перформера. Кота-акциониста. Кота, который спас мой контракт и чуть не сжёг мой дом. И чуть не устроил голубиную революцию.
— И чуть не довёл меня до нервного срыва, — добавила Кэссиди.
— И это тоже, — согласилась Баронесса.
Я мурлыкнул. Повезло так повезло.
А потом Кэссиди добавила:
— Но это ещё не конец. Я только начала. И я уже придумала, куда спрячу твою рыбу завтра.
Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. И мы оба поняли: это не мир. Это холодная война. С элементами голубей. И рыбы. И это только начало.
* * *
P.S. Фотографии получились отличные. Мадам Коко в восторге. Контракт подписан. Джон стал лицом кампании «Безопасность в моде». Кэссиди всё ещё иногда вздрагивает, когда я захожу в комнату. Но уже не кричит. Ну, почти. А далматинцы теперь смотрят на меня с уважением. Я им сказал, что это была операция «Голубиный террор». Они согласились, что название хорошее. И что Кэссиди теперь знает своё место. Ну, то есть моё место. Ну, то есть… ладно, вы поняли.
А на следующее утро я обнаружил, что моя миска с водой снова переехала. В сад. За дверь. Под дождь. А в миске плавала записка: «Рыба в другом месте. Ищи».
Война продолжается.
Мораль: иногда, чтобы тебя полюбили, нужно просто довести человека до нервного срыва. Ну, или до смеха. Главное — не перепутать. И чтобы рядом был кто-то с бокалом вина. И голуби. И рыба. Много рыбы. И чтобы у тебя было три далматинца в запасе. И чувство юмора. И девять жизней. Ну, восемь. Одну я уже потратил на лестницу. Но это того стоило.





| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|