Гольдберг-вариации. Подарок Аслана. (джен)

После хрупкой молитвы живым людям нужно было вспомнить, что они живы.

После Aria da capo никто не говорил громко. Нирэи смотрел на свои руки, будто только что понял, что он не только хроникёр великих людей, но и часть ground bass. Мафую тихо убирал скрипку. Рицука вышел из технической зоны и молча положил руку ему на плечо. Минато подошёл к Эйджи и спросил, можно ли в следующем проходе оставлять чуть больше тишины перед канонами. Эйджи ответил, что тишина здесь тоже голос.

Никайдо всё ещё сидел с тем самым выражением просветления.

Никайдо: Канон — это форма доверия.

Нанао: Опасное знание. Теперь мы все обречены быть философами.

И тут Нанао встал.

Он сделал это с таким видом, будто сейчас будет объявлено нечто государственного значения. Поставил альт на стул, торжественно полез в рюкзак и извлёк оттуда аккуратную стопку партий.

Хаято: Кисараги-кун... почему у тебя в рюкзаке партии?

Нанао: А почему бы им там не быть?

Сакура медленно повернул к нему голову.

Сакура: Ты таскал с собой Мендельсона всё это время?

Нанао: Для закрепления светлого успеха.

Нирэи моргнул.

Нирэи: Чего?..

Нанао: Октет.

В зале стало тихо.

Эйджи: Весь?

Нанао: Нет-нет. Только финал. Presto.

Сакура зажмурился.

Сакура: “Только финал”, говорит он...

Эйджи повернулся к Эшу. Он ещё не отошёл от культурного шока, но уже светился.

Эйджи: Сыграем?

Эш посмотрел на него с лисьей улыбкой.

Эш: Я уже вижу, мой хороший, что ты весь светишься, хехе.

Эйджи: Ещё бы! Это же всё-таки... октет.

Эш: Всё. Его уже не остановить.

И началось распределение партий. Не обсуждение — буря.

Майки, который уже минут десять ёрзал на стуле, вскочил первым.

Майки: Первая скрипка моя.

Сакура: Ты даже не спросил.

Майки: Я объявил.

Сакура: Вот именно.

Дракен: Дайте ему первую. Иначе он всё равно будет играть её глазами.

Сасаки, сидевший на краю сцены рядом с Мияно, лениво протянул:

Сасаки: Тогда вторую скрипку забил я.

Мияно: Ты когда успел?

Сасаки: Только что.

Он наклонился и поцеловал Мияно в висок. Тот вспыхнул мгновенно.

Нанао: Вот у нас и дополнительный источник освещения.

Мияно: Кисараги-кун!

Эйджи взял третью скрипку с видом человека, которому выдали билет в детство.

Эйджи: Я третью.

Эш: Ты уверен? Там не будет времени дирижировать глазами всех сразу.

Эйджи: Я попробую не быть профессором ровно четыре минуты.

Хаято: Запишем это историческое обещание.

Мафую тем временем уже тихо наигрывал начало партии четвёртой скрипки.

Рицука: Мафую, ты уже играешь?

Мафую: Угу.

Рицука: Ты хотя бы сделал вид, что сомневаешься?

Мафую: Забыл.

Альты договорились пугающе быстро. Нанао — первый альт. Хаято — второй. Сакура смотрел на них так, будто стал свидетелем незаконной сделки.

Сакура: Вы что, вообще без драки?

Хаято: Сакура-кун, альтисты — цивилизованные существа.

Нанао: Мы просто заранее знаем, кто красивее страдает в среднем регистре.

Сакура: Вы оба невозможные.

Нанао и Хаято: Спасибо.

Сакура: Вы репетировали?!

Виолончелисты решили вопрос первобытно и честно: камень, ножницы, бумага. Эш выиграл первую виолончель. Рин, хитро и опасно улыбаясь, взял вторую.

Эш: Победителей не судят.

Рин: А вторую виолончель часто недооценивают.

Эш: Вот поэтому я и рад, что ты там.

Рин: Это была похвала?

Эш: Это было предупреждение.

Они расселись. В октетном ядре оказались Майки, Сасаки, Эйджи, Мафую, Нанао, Хаято, Эш и Рин. Остальные остались слушать. Саэ сидела рядом с Сю, совершенно спокойно, будто после лестницы в небо всё дальнейшее было естественным.

Эйджи посмотрел на всех.

Эйджи: Готовы?

Майки улыбнулся так, что Дракен сказал:

Дракен: О нет.

Эш: Вот теперь точно начнётся.

И началось.

Финал Октета Мендельсона буквально влетел в зал и выбил дверь с ноги.

Майки стартовал первой скрипкой как молния, но теперь это была радостная молния, не разрушительная. Сасаки подхватил вторую скрипку с лисьей лёгкостью. Эйджи на третьей сиял настолько, что его обещание не быть профессором продержалось почти целую страницу. Мафую на четвёртой скрипке оказался быстрым, живым, почти улыбающимся — не исповедальным, не трагическим, а просто счастливым музыкантом.

Нанао на первом альте был совершенно в своей стихии. Хаято рядом играл с невозмутимой дерзостью. Альтовая середина не проваливалась и не скромничала: она подпрыгивала, сверкала, перебрасывала импульсы, как два человека, которые понимают шутку раньше, чем она произнесена.

Эш на первой виолончели получил законное разрешение на азарт. После всей хрупкости Гольдбергов он вдруг снова стал телесным, острым, рысьим. Рин на второй виолончели улыбался опасно и плыл с ним наперегонки — не против, а рядом.

Зал ожил. После Гольдбергов, где каждый звук был почти сакрально бережен, Мендельсон позволил всем вспомнить: свет бывает не только молитвой. Свет бывает смехом, бегом, растрёпанными волосами, сбившимся дыханием и совершенно невозможной скоростью.

У Майки растрепались волосы. Сасаки играл с таким довольным лицом, что Мияно уже не знал, куда смотреть. Эйджи смеялся глазами. Мафую почти улыбался во время игры. Нанао выглядел как человек, организовавший преступление века и очень им гордившийся. Хаято был прекрасен в своей невозмутимости. Эш и Рин на виолончелях явно получали слишком много удовольствия.

Сакура сначала сидел в полном шоке.

Сакура: Они ненормальные.

Макото: Да.

Сакура: И это нормально?

Макото: Конечно.

Сакура: Почему?

Макото: Потому что после неба тоже надо уметь бегать по земле.

Саэ слушала совершенно спокойно. Для неё не было противоречия. Только что взрослые построили лестницу в небо. Теперь они носились по этому небу как птицы, которым наконец разрешили не быть торжественными.

Она подумала: так и должно быть.

Красивое не обязано всё время быть тихим. Иногда красивое выбивает дверь с ноги, смеётся, путает волосы и несётся так быстро, что взрослые вдруг становятся похожими на детей, которые никого не боятся.

Когда финал закончился, звук ещё мгновение летал по залу, словно не хотел приземляться.

Майки: Ещё раз.

Эш: Нет.

Эйджи: Да.

Эш повернулся к нему.

Эш: Эйджи.

Эйджи виновато улыбнулся, всё ещё светясь.

Эйджи: Один раз. Последний.

Аслан посмотрел на него, на остальных, на Саэ, которая уже спокойно ждала продолжения, будто решение было очевидным.

Эш: Ладно. Но если кто-нибудь потеряет смычок, я не отвечаю.

Нанао: История требует жертв.

Сакура: Только не после Гольдбергов!

Хаято: Сакура-кун, ты волнуешься за нас?

Сакура: Да чтоб вас всех...

Зал взорвался смехом.

А потом они сыграли ещё раз. Потому что после самой хрупкой молитвы Коллегиуму действительно нужно было вспомнить: они живы. Не просто спасены, не просто исцелены, не просто собраны в Дом. А именно живы — горячо, смешно, дерзко, по-детски, всем телом.

И маленькая Саэ была совершенно права.

Так и должно было быть.