ВзаперТия (джен)

Они двигались медленно. Не потому, что тело отказывалось слушаться — за прошедшие дни и недели, или месяцы, или годы Луна научилась управлять им уверенно, почти как своим, некогда живым. Но каждый шаг давался с трудом по другой причине. Каждый шаг уводил её все дальше от ненавистного, но знакомого трона. Каждый шаг приближал к чему-то новому. И это новое пугало Луну сильнее, чем тысячелетия ледяного плена.

Селестия чувствовала её страх.

— Мы можем не идти, — мягко сказала она. — Можем остаться здесь. В этом или другом зале. Или вернуться обратно.

— Нет, — голос Луны звучал глухо, но твёрдо. — Я должна увидеть. Я должна знать, что натворила. Без прикрас. Без иллюзий.

— Тогда идём. Я с тобой.

Коридоры и залы замка тянулись бесконечной чередой. Пустые, холодные, молчаливые. Луна шла по ним, переставляя копыта с осторожностью сомнамбулы, и каждый новый поворот демонстрировал лишь очередное свидетельство запустения. Истлевшие ковры рассыпались в труху под тяжелыми шагами. Витражи в окнах были выбиты, и ледяной сквозняк носился меж стен залов, будто призрак. Сосульки свисали с люстр, как сталактиты в пещере. Статуи героев в нишах исчезли — разбились, или были вынесены, или превратились в то, во что превращается всё в этом забытом и брошенном умирать мире.

— Сюда, — подала голос Селестия. — Налево. Там коридор к балкону.

— Ты всё ещё помнишь?..

— Да. Каждый камень. Каждый поворот. Я строила этот замок.

— А я… разрушала.

— Теперь будем восстанавливать.

Луна не ответила. Она повернула налево, прошла ещё несколько десятков шагов и упёрлась в массивную дверь. Когда-то дубовую, резную, украшенную золотом. Теперь — обледеневшую, покосившуюся, с ручкой, примерзшей намертво.

Она толкнула дверь копытом. Дверь не поддалась. Толкнула сильнее — и с хрустом, треском, с протяжным скрипом, похожим на стон умирающего зверя, дверь открылась.

За ней был балкон.

Большой. Обзорный. Тот самый, с которого когда-то — так давно, что это казалось сном — открывался прекрасный вид на Кантерлот, гору Кантерхорн и окрестности. Селестия любила выходить сюда по утрам, встречать солнце, смотреть, как город просыпается, сбрасывает с себя покрывало из сладких снов. Найтмер Мун выходила сюда при свете луны, смотрела на звезды и грезила о том, что когда-нибудь они будут принадлежать только ей, как и весь остальной мир.

Теперь сестры вышли сюда вместе.

Луна остановилась на пороге. Сделала несмелый шаг вперед. Ещё один. Подошла к каменным перилам, покрытым толстым слоем инея, и огляделась вокруг.

Мир умер не в крике. Он умер в тишине.

Небеса нависли непроницаемой свинцовой завесой. Их некогда чистая высь обратилась бездонной мутной глубиной, и там, где когда-то сияло солнце, а после него — луна и звезды, теперь не было ничего, лишь мглистая пустота. Всматриваться в нее было больно — не глазам, а сознанию. Пустота давила, притягивала, обещала забвение. Иногда, если смотреть достаточно долго, в этой пустоте начинали мерещиться очертания — чьи-то крылья, чей-то рог, чьи-то глаза. Но это были лишь миражи умирающего разума. Галлюцинации. Призраки того, чего больше не было и не будет.

Студеная мгла заточила планету в свою скорлупу, отрезав этот мир от остального космоса.

— Солнце… — прошептала Луна. — Я всё же погасила его безвозвратно. Я не хотела навсегда. Я хотела… я не знаю, что я хотела. Я хотела, чтобы они увидели. Чтобы они поняли. Чтобы они оценили. А не это.

— Теперь… это не важно. Важно то, что мы видим сейчас.

Луна перевела взгляд с непроницаемого неба на землю.

Земля простиралась бескрайним полотном льда. Ни холмов, ни рек, ни лесов — только холодное месиво хаоса неумолимой медленной смерти. Голые поля сливались с горизонтом, но горизонта тоже не было — была лишь туманная бесконечность серо-голубого льда, уходящая во все стороны.

Тёмные стволы деревьев торчали из этого льда, как пальцы утопленников, тянущиеся к небу, которого нет. Ни одного листа, ни одной тени — только сморщенная кора, обледеневшие ветви, безмолвные свидетели того, что здесь когда-то была жизнь. Леса. Поля. Реки, которые текли, вились лентами, кормили. Теперь — лед. Только лед.

— Там был Понивилль, — сказала Селестия. — Примерно в той стороне.

— Его больше нет, — ответила Луна. — Я стёрла его с лица земли, подавив последнюю искру восстания. Они сопротивлялись. Они верили в тебя. До последнего… они кричали твое имя. Невыносимо. Я хотела, чтобы они замолчали. И они замолчали. Навсегда.

Воздух застыл. Ни ветерка, ни движения, ни малейшего колыхания. Луна подняла голову, пытаясь почувствовать хоть какое-то дуновение, хоть какой-то признак того, что мир ещё дышит. Ничего. Снежинки, некогда падавшие с небес, будто зависли в воздухе на полпути к земле — время остановилось здесь, застыло, превратилось в лед вместе со всем остальным.

Если прислушаться, можно было уловить едва слышный звон — это лед рос, растрескивался, сжимался в вечном холоде. Это был звук разложения мира. Медленного. Неумолимого. Окончательного.

— Я уничтожила всё, — обреченно продолжала Луна. — Не только пони. Не только Кантерлот. Всё. Каждую травинку. Каждую букашку. Каждую песчинку. Мир мёртв. И я — его палач.

— Ты не одна это сделала, — тихо отозвалась Селестия. — В случившемся есть и моя вина. Я не была рядом, когда ты нуждалась во мне… Я заточила тебя на Луне. Я не пришла, когда ты звала. Я не нашла способа остановить тебя раньше. Мы обе создали эту реальность… Мы обе убили наш мир.

— Ты не убивала. Ты спала. Ты ждала. Ты надеялась.

— Иногда надежда — худшее из преступлений. Надежда на то, что всё образуется само собой, что не нужно вмешиваться, что сестра одумается, что мир выживёт. Я надеялась — и мир умер.

Луна повернулась к городу.

Кантерлот.

Город-призрак сиял в темноте собственным мертвенным свечением. Кристальные шпили, некогда отражавшие солнечный свет, теперь слабо светились бледно-голубой магией, давно потерявшей своего хозяина. Улицы пусты. Площади, где когда-то кипела жизнь, занесены снегом. Фонтаны не текут — вода превратилась в ледяные скульптуры, застывшие в вечном падении. Дома стоят с закрытыми ставнями, двери распахнуты настежь — жители покинули их в спешке или же никогда не покидали, скованные льдом прямо в своих постелях.

Мост, ведущий к замку, покрыт трещинами. Под ним — пропасть, затянутая ледяным туманом. Два скелета в помятых доспехах замерли по обе стороны прохода, их пустые глазницы смотрят в никуда, их копыта всё ещё сжимают древки копий, превратившихся в ледяные палки.

— Они верили мне, — с горечью сказала Луна. — Они присягали мне. Они называли меня королевой. А я заморозила их. Оставила здесь. На вечной вахте. Они даже не знают, что умерли. Они до сих пор стоят на посту. Ждут приказа, который никогда не придет. Который они не услышат. У них нет ушей. У них нет голов. У них есть только кости и лед. И моя вина.

Луна отвернулась от города. Она не могла больше смотреть на этот ледяной некрополь, на этот памятник собственной жестокости. Она смотрела в мглистую тяжёлую пустоту небес — туда, где когда-то были звезды. Теперь — всё утонуло в ничего.

— Я хочу умереть, — наконец, произнесла она. Спокойно. Устало. Тоном подавленного смирения, пробирающим до дрожи. — Не потому, что мне больно. А потому, что я не заслуживаю жить. Я убила мир. Я убила тебя. Я убила всё, что любила. Какое право я имею стоять здесь, дышать — нет, я не дышу, лед внутри меня, я даже дышать не могу по-настоящему — и смотреть на это?..

— Право того, кто может исправить, — возразила Селестия.

— Нельзя исправить мертвых.

— Можно не дать умереть последней надежде.

— Какая надежда?!.. Посмотри вокруг! Нет никого! Ни пони, ни драконов, ни грифонов, ни яков!.. Даже насекомые вымерли! Мы одни в мёртвом мире. Два огонька в ледяной пустоте. Что мы можем сделать?!

— Не знаю. Но мы можем попытаться. Пока горит наш свет — мы можем попытаться сделать хоть что-нибудь.

Луна закрыла глаза. Иней на ресницах хрустнул, осыпался мелкими кристаллами. Она стояла на балконе, и чувствовала — впервые за тысячелетия — не холод. Не боль. Не отчаяние. Не одиночество.

А присутствие.

Селестия была внутри нее. Теплая. Золотистая. Живая.

— Ты правда веришь, что есть шанс?.. — чуть погодя, неуверенно спросила Луна.

— Я верю в тебя, — ответила Селестия. — Этого достаточно.

Луна приподняла веки. Посмотрела на замерзшую равнину. На непроницаемый купол небес. На мёртвый город. И сделала глубокий вдох — первый настоящий вдох за тысячелетия. Легкие натужно затрепетали, затрещали, грозясь порваться, пытаясь расправиться, наполниться холодным, стоячим воздухом, пахнущим тленом и разложением магии. И они наполнились.

— Я попробую, — наконец, отозвалась она. — Не обещаю, что получится. Не обещаю, что я не сломаюсь. Но я попробую. Ради тебя. Ради них. Ради мира, который я убила.

— Этого достаточно, — повторила Селестия.

Два огонька — золотистый и серебристый — пульсировали внутри замерзшего тела. Снаружи — лёд, пустота и тишина. Внутри — тепло, свет и обещание.

На балконе, на краю мёртвого мира, стояла королева, уничтожившая всё. И внутри неё теплилась надежда — маленькая, хрупкая, почти нереальная.

Но она теплилась.