Диета для пустоты (гет)

— ДЖАРВИС, ПОЧЕМУ ОН УЖЕ В ЦЕНТРЕ ГОСТИНОЙ?!

Голос Тони Старка прокатился по пентхаузу, ударился о стекло, металл и потолочные балки, ушёл в глубину башни и растворился где‑то среди коридоров.

Настоящей злости в нём не было.

Раздражение — да. Усталость — много. Театральность — как всегда.

Но главным было другое: человеку требовалось выплеснуть напряжение прежде, чем снова вернуться к цифрам, встречам, документам и наказанию по имени Пеппер Поттс.

Галан уловил это сразу.

После короткой паузы из встроенной акустики прозвучал безукоризненно спокойный голос Джарвиса:

— Полагаю, сэр, по причине геометрического центра помещения.

Из глубины квартиры донеслось невнятное:

— Вот именно это меня и бесит...

Щёлкнула дверь.

Шаги удалились.

И наступила тишина.

Не настоящая.

Настоящая тишина — редкость даже в мёртвом космосе. Пространство всегда чем‑то заполнено: реликтовым фоном, дрожью полей, остатками света, памятью взрывов звёзд. Что уж говорить о человеческом мегаполисе, где миллионы существ одновременно дышат, спорят, боятся, едят, спят и производят шум как побочный эффект существования.

Но для места, где ещё минуту назад находился Тони Старк, это уже считалось тишиной.

Галан открыл глаза.

Он действительно сидел в центре гостиной.

Скрещённые ноги. Прямая спина. Руки на коленях.

Три энергетические сферы размером с яблоко медленно вращались вокруг него по наклонной орбите. Их слабое свечение отражалось в лакированном полу и панорамных окнах.

Место было выбрано не случайно.

Отсюда пространство читалось лучше всего.

Линии нагрузки здания. Точки теплопотерь. Распределение звука. Движение воздуха. Микровибрации лифтовых шахт. Электромагнитный шум серверных этажей.

Даже биение города за стеклом здесь складывалось в наиболее понятную картину.

Человеческое жильё редко строилось рационально.

Это — частично.

С поправкой на эго владельца.

Галан медленно поднялся.

Сферы растворились в воздухе без следа.

Он ещё мгновение стоял неподвижно, прислушиваясь к отсутствию Тони. Это тоже было заметным явлением. Некоторые существа занимали пространство телом. Другие — вниманием.

Старк относился ко вторым.

Пока он находился рядом, помещение словно ожидало следующей реплики, жеста, вспышки идеи или случайной катастрофы.

Теперь этого поля не стало.

Пентхауз будто выдохнул.

Галан подошёл к окнам.

Под ногами мягко поддался ковёр. Дорогой материал, плохо рассчитанный на распределённую нагрузку. Он отметил это автоматически.

За стеклом лежал Манхэттен.

Дневной город не был красив в привычном смысле.

Он был перегружен.

Башни спорили высотой. Реклама — яркостью. Люди — скоростью. Дороги спорили с собственным назначением, превращаясь в медленные реки из машин.

И всё же в этой перегруженности было что‑то цельное.

Город хотел жить.

Снизу тянулись автомобильные гудки. По соседней улице пробиралась машина скорой помощи, буквально проталкивая себе путь сиреной. На крыше соседнего здания рабочие меняли стеклянную панель фасада. Где‑то далеко в парке кто‑то играл на саксофоне так плохо, что даже расстояние не спасало мелодию.

Галан долго смотрел вниз.

Люди были малы.

Не в смысле ценности. В смысле масштаба.

Они двигались короткими траекториями, проживали короткие жизни, принимали решения в пределах нескольких кварталов и десятков лет.

И при этом строили города так, будто собирались существовать вечно.

Самоуверенность.

Или мужество.

Он ещё не решил.

— Вы наблюдаете уже шесть минут и двадцать одну секунду, — вежливо сообщил Джарвис. — Предположу, что вам нравится вид.

— Вид вторичен, — ответил Галан, не оборачиваясь. — Интересна плотность процессов.

— Сэр обычно называет это дорогой недвижимостью.

— Он многое упрощает.

— И многое усложняет, если быть точным.

Галан повернул голову к потолку.

— Ты обладаешь самосознанием.

— Я обладаю достаточным уровнем самоиронии, чтобы не отвечать однозначно.

— Ты копируешь хозяина.

— Проживание рядом с мистером Старком формирует защитные механизмы.

Галан отметил паузу.

— Это была шутка.

— Это был крик о помощи, замаскированный под шутку.

Он двинулся дальше.

Гостиная плавно переходила в кухню, затем в рабочее пространство, затем в область, которую Тони, вероятно, называл чем‑то вроде «место, куда складываются вещи, пока я не решу, зачем они мне».

Предметы рассказывали о владельце лучше любых досье.

На столике лежали журналы о технологиях, бизнесе и авиации. Поверх них — книга по истории Рима. На спинке кресла висел пиджак стоимостью как небольшой автомобиль. Рядом лежала отвёртка с обгоревшей рукоятью.

На барной стойке стояла коллекционная бутылка виски рядом с деталью двигателя, которой там быть не полагалось.

Несочетаемость как стиль жизни.

Галан подошёл к длинному столу и провёл ладонью над поверхностью.

Тонкая сетка энергии скользнула по дереву.

Следы кружек. Царапины от металла. Остаточное тепло планшета. Отпечатки пальцев. Крошечные следы локального взрыва, который кто‑то быстро убрал.

— Он создаёт беспорядок с высокой частотой, — сказал Галан.

— Наиболее научное описание мистера Старка из всех возможных, — отозвался Джарвис.

— Зачем он хранит так много объектов?

— Многие были подарены. Некоторые куплены импульсивно. Часть — эксперименты. Остальное — эмоциональные решения.

— Нерационально.

— Поразительно, но человечество на этом держится.

Галан остановился у стеклянной ниши с часами.

Десятки механизмов.

Карманные. Наручные. Настольные.

Некоторые редкие. Некоторые почти бесполезные.

— Он измеряет время устройствами, которыми не успевает пользоваться.

— Сэр ценит механику.

— Нет. Он пытается договориться со временем.

Джарвис ответил не сразу.

— Любопытная формулировка.

Следующей была мастерская.

И вот здесь пентхауз резко переставал выглядеть как дорогая демонстрация статуса.

Никакого дизайнерского порядка. Никакой попытки впечатлить.

Только работа.

Воздух пах металлом, перегретой электроникой и недавней пайкой. Инструменты лежали в том особом состоянии между хаосом и системой, которое понимает только человек, ежедневно работающий в одном и том же пространстве.

На столах — разобранные элементы брони. Голографические схемы. Незавершённые расчёты. Старые прототипы.

Помещение выглядело как разум, вывернутый наружу.

Галан подошёл к одной из перчаток брони.

Даже без прикосновения система начала раскрываться слоями.

Силовые контуры. Компенсаторы. Стабилизаторы. Аварийные ограничения.

Избыточные решения. Гениальные решения. Решения, принятые человеком глубоко после полуночи.

— Он талантлив, — произнёс Галан.

— Передам сэру, что космическая сущность не считает его посредственностью.

— Он нестабилен.

— А вот это он слышит регулярно.

Галан продолжал рассматривать броню.

Технология выглядела как постоянная попытка компенсировать человеческую хрупкость количеством инженерии.

Больше мощности. Больше защиты. Больше контроля.

Словно человек внутри металла искренне верил, что однажды сможет подготовиться ко всему.

— Он строит системы так, будто ожидает катастрофу, — заметил Галан.

— Обычно потому, что катастрофа действительно приходит, сэр.

На одном из столов лежал реакторный модуль.

Рядом — кофейная кружка с высохшим следом на дне.

Приоритеты Тони Старка удивительно хорошо читались по поверхностям.

У дальней стены находился частично разобранный дрон.

Без внешней обшивки. Без корпуса. Только каркас и внутренние узлы.

— Он редко завершает работу полностью.

— Сэр предпочитает термин «постоянная модернизация».

— Это не одно и то же.

— Да. Но звучит значительно оптимистичнее.

Галан ещё раз оглядел мастерскую.

На схемах. На инструментах. На следах бессонных ночей, оставленных почти в каждом углу.

— Тони Старк пытается быть быстрее собственных ошибок.

На этот раз Джарвис молчал несколько секунд.

— Это пугающе точное описание, сэр.

Следующая комната оказалась неожиданно тихой.

Книги.

Много.

Стеллажи занимали почти всю стену. Инженерия соседствовала с историей войн, физикой, биографиями изобретателей и авиацией. Между серьёзными научными изданиями стояли потрёпанные комиксы и научная фантастика с загнутыми уголками страниц.

Это задержало внимание Галана сильнее остального.

Он вытащил один из томов.

Старое издание. Пожелтевшая бумага. Следы частого использования.

Люди удивительно часто писали о будущем с уверенностью существ, почти ничего не понимающих о собственном настоящем.

Галан пролистал несколько страниц.

Космические войны. Империи. Технологии. Попытки представить бесконечность через знакомые человеческие конфликты.

— Он возвращается к этим книгам, — заметил Галан.

— Мистер Старк перечитывает удивительно много вещей, хотя обычно утверждает обратное.

Галан аккуратно поставил книгу обратно.

— Он пытается собрать мир в понятную схему.

— Я бы сказал: выиграть спор со Вселенной.

Это звучало ближе к правде.

Следующая дверь вела в спальню.

И вот здесь контраст ощущался особенно резко.

Комната выглядела дорогой. Большой. Безупречно спроектированной.

И почти необитаемой.

Огромная кровать. Панорамные окна. Минимум личных вещей.

На прикроватной тумбе — планшет, очки для чтения и стакан воды, к которому давно не прикасались.

Всё выглядело временным.

Как номер отеля, в котором человек регулярно появляется, но почти не живёт.

— Он редко бывает здесь.

— Статистически вы правы.

— Тогда зачем ему это помещение?

— Людям нравится мысль о возможности отдыха. Даже если они не умеют ею пользоваться.

Галан подошёл ближе к окнам.

Манхэттен продолжал светиться внизу.

Даже отсюда город не выглядел сонным.

Скорее уставшим.

Но продолжающим двигаться.

— Ваш вид плохо переносит бездействие.

— Боюсь, большинство людей остаются наедине с собой именно в тишине.

— И это проблема?

Джарвис выдержал короткую паузу.

— Для некоторых — да.

Галан ещё раз осмотрел спальню.

Слишком чисто. Слишком мало следов жизни.

В мастерской Тони Старк присутствовал в каждой детали.

Здесь — почти исчезал.

— Он избегает этой комнаты.

— Мистер Старк очень занятой человек.

— Это был не ответ.

На этот раз пауза длилась дольше.

— Нет, сэр. Не был.

Когда Галан вернулся в общую зону, день снаружи заметно сдвинулся.

Солнце стояло ниже. Свет — теплее. Тени — длиннее.

Башня сменила ритм.

Часть сотрудников уже уходила. Часть только входила в вечерние смены. Где‑то начинался клининг. Где‑то, наоборот, — аврал.

Тони всё ещё находился в рабочем крыле.

Галан ощущал его не как тело, а как вспышки активности: быстрые перемещения, голосовые команды, резкие пики внимания, короткие всплески раздражения.

Старк работал так, будто спорил с физическим пределом собственного организма.

Это было неэффективно.

Но впечатляло.

В центре гостиной стоял кофейный сервиз.

Галан остановился перед ним.

Чайник. Кофемашина. Чашки. Сахар. Молоко. Подносы.

Всё заранее подготовлено под человеческую привычку к удобству.

Он поднял чашку.

Обычный предмет.

Хрупкий.

Практически бесполезный без содержимого.

— Вы собираетесь что‑то приготовить? — спросил Джарвис с заметным интересом.

— Исследую.

— Предыдущий опыт исследования кухни завершился заменой двух квадратных метров покрытия.

— Это была калибровочная ошибка.

— Как скажете, сэр.

Галан изучил кофемашину.

Устройство выглядело примитивным.

И одновременно чрезмерно самоуверенным.

Он вставил капсулу.

Не той стороной.

Исправил.

Нажал кнопку.

Машина загудела.

Через секунду струя кофе ударила мимо чашки и растеклась по стойке.

Галан проследил за этим с полной невозмутимостью.

— Любопытно.

— Режим очистки, сэр.

Галан посмотрел на панель.

Красная кнопка. Надпись CLEAN.

— Человеческие интерфейсы намеренно унизительны.

— Мистер Старк использует почти идентичную формулировку. Обычно — с большим количеством ругательств.

Со второй попытки кофе всё же оказался в чашке.

Галан сделал глоток.

Замер.

— Напиток горький.

— Это эспрессо.

— Он агрессивен.

— Это тоже характеристика эспрессо.

Он сделал ещё один глоток.

— Мне интересно, почему люди добровольно начинают день с подобного опыта.

— Могу предложить чай.

— Предлагай.

Через минуту из выдвижного блока плавно появился поднос с чайником.

Галан кивнул.

— Ты заботишься.

— Я программно вежлив.

— Это близко.

С чашкой в руке он снова подошёл к окну.

Снаружи Манхэттен менял цвет.

Здания медленно переходили из дневного света в вечерний металл. Огни ещё не победили солнце, но уже спорили с ним.

Люди спешили домой. Другие — только на работу. Некоторые, вероятно, вообще не имели дома.

Галан ощущал это почти физически.

Чем дольше он находился среди людей, тем чаще отдельные сигналы складывались не в цифры, а в смысл.

Это раздражало.

И одновременно затягивало.

— Вы стали дольше смотреть на город, — заметил Джарвис.

— Он шумный.

— И?

— В этом есть структура.

— Звучит почти как симпатия.

— Не преувеличивай.

Галан допил чай.

Поставил чашку.

После короткой паузы спросил:

— Почему Старк остаётся один?

Джарвис ответил не сразу.

— Потому что быть рядом с ним непросто.

— Это ответ о других. Я спросил о нём.

Новая пауза.

— Потому что он редко умеет останавливаться вовремя.

Галан принял это без комментариев.

Некоторые истины действительно были универсальны.

Он снова сел в центре комнаты.

Без сфер. Без попытки медитации.

Просто чтобы слушать башню.

Этажами ниже Тони Старк в очередной раз повысил голос на кого‑то по видеосвязи, почти сразу извинился, предложил решение проблемы и, вероятно, создал ещё две новых.

Галан едва заметно наклонил голову.

— Он утомителен.

— Да, — ответил Джарвис с редкой теплотой. — Но обычно стоит усилий.

Время в башне двигалось иначе, чем в обычных домах.

Не бытовыми признаками.

Не шумом соседей. Не возвращением людей с работы.

Здесь его измеряли: совещания, телефонные звонки, смены сотрудников, изменение света в офисах, непрерывная работа серверов, вентиляции, лифтов, систем безопасности.

Башня не отдыхала.

Она только меняла режим.

Галан сидел неподвижно почти два часа.

Со стороны это могло выглядеть бездействием.

Но внутри шла работа.

Он привык измерять мир энергией: силой, плотностью, импульсом, распадом, устойчивостью.

Однако Земля постоянно подсовывала другие параметры.

Усталость. Привычка. Привязанность. Терпение. Иррациональная забота.

Последнее раздражало особенно сильно.

Потому что не укладывалось в стройные схемы.

Где-то там Тони всё ещё работал.

Галан ощущал короткие перемещения, всплески раздражения, резкие пики концентрации и паузы длиной в несколько секунд — будто человек пытался вспомнить, зачем вообще начал этот разговор.

И кофе.

Слишком много кофе.

Галан открыл глаза.

— Он употребил четыре порции стимулятора за последние два часа.

— Пять, если быть точным, — отозвался Джарвис. — Последнюю сэр взял с собой в кабинет.

— Это вредно.

— Я сообщаю ему об этом различными формулировками с две тысячи восьмого года.

— Он не слушает.

— Это крайне распространённая проблема среди знакомых мистера Старка.

Галан поднялся.

— Тогда требуется внешнее вмешательство.

— Позволю себе уточнить, — голос Джарвиса стал осторожнее. — Под внешним вмешательством вы не подразумеваете структурную перестройку организма с заменой вредных привычек?

— Нет.

— Уже легче.

— Пока.

Он направился к кухне.

Кухонная зона пентхауза выглядела так, будто её проектировали люди, любящие готовить исключительно на словах.

Безупречные поверхности. Дорогая техника. Холодный свет. Точная геометрия.

И почти полное отсутствие следов регулярного использования.

— Он редко готовит сам, — заметил Галан.

— Формально сэр умеет, — сообщил Джарвис. — Практически это приравнивается к техническому инциденту.

— Тогда зачем здесь кухня?

— Потому что наличие кухни входит в комплект представлений о взрослом человеке.

Галан принял объяснение без удивления.

Он открыл холодильник.

После второго взгляда содержимое стало понятнее.

Продукты здесь хранились не для жизни.

Для возможности жизни.

Свежие овощи с истекающим сроком. Яйца. Несколько видов сыра. Готовая еда в контейнерах. Соусы в количестве, несовместимом с необходимостью. Энергетики, которые Джарвис явно пытался прятать.

— Что Старк употребляет регулярно?

— Кофе. Иногда пищу между встречами.

— Это объясняет многое.

Галан достал яйца.

Потом хлеб.

Потом замер.

— Люди используют термическую обработку для повышения усвояемости и вкусовых качеств.

— Совершенно верно, — ответил Джарвис. — Не могу поверить, что мы начали с научной части.

— Я не намерен проиграть плите.

— Она уже нервничает.

Первая попытка разобраться с сенсорным управлением оказалась неудачной.

Слишком много символов. Слишком много режимов. Слишком мало логики.

— Почему нагревательное устройство требует отдельного интерфейса управления космическим кораблём?

— Производители называют это интуитивным дизайном.

— Это заболевание?

— Хроническое.

Галан выбрал режим наугад.

Плита мгновенно включилась на максимальную мощность.

Сковорода издала звук существа, осознавшего собственную судьбу.

— Слишком много.

— Я бы сказал: драматично много.

Он уменьшил нагрев.

Разбил яйцо.

Скорлупа частично упала в миску.

— Неэффективно.

— Но смело.

Вторая попытка выглядела лучше.

Третья — уже почти как навык.

Через несколько минут на кухне появился запах жареного хлеба, масла и чего‑то неожиданно домашнего для этого места.

Галан работал молча.

Движения были точными, но ещё слишком прямолинейными. Он резал овощи идеально ровно, словно готовил не еду, а лабораторный образец. Переворачивал хлеб с геометрической своевременностью. Следил за температурой лучше большинства поваров.

Не хватало только понимания, зачем люди делают это каждый день добровольно.

— Вы стараетесь, — заметил Джарвис.

— Я исследую.

— Разумеется.

— И устраняю очевидную проблему.

— Кофеинозависимого миллиардера?

— Да.

— Это почти забота.

Галан поставил тарелки на стол.

— Это почти расчёт.

— Несомненно.

Он остановился и снова прислушался.

За стеной — пауза.

Потом тяжёлый выдох.

Шаги.

Короткий разговор по телефону.

Сдержанное раздражение.

Ещё шаги.

Тони Старк двигался уже иначе, чем днём.

Медленнее. Менее пружинисто. Точнее.

Так двигаются люди, у которых ресурс ещё есть, но они уже знают его цену.

— Он истощён сильнее, чем признаёт, — сказал Галан.

— Это также крайне распространённая жалоба среди знакомых мистера Старка.

— Почему никто не исправит это?

— Потому что, боюсь, сэр окружил себя людьми, которые любят его достаточно, чтобы переживать, но недостаточно, чтобы победить упрямство.

Галан на секунду задумался.

— Нерационально.

— Опять же — человечество держится именно на этом.

Он посмотрел на готовое блюдо.

Скромное.

Омлет с овощами. Поджаренный хлеб. Нарезанные фрукты. Чайник с горячей водой.

Не пир. Не демонстрация силы. Не технология.

Просто пища для уставшего человека.

Странно, что именно такие действия требовали от него большего внутреннего усилия, чем вмешательство в материю.

— Стоит ли добавить украшения? — спросил он.

— Простите?

— Люди иногда выкладывают еду бессмысленными узорами.

— Оформление.

— Да. Зачем?

— Чтобы почувствовать контроль над хаосом бытия.

— Тогда нет.

Он сел в центре гостиной.

Посмотрел на стол.

Потом на дверь коридора.

Потом снова на стол.

— Вы ждёте? — осторожно уточнил Джарвис.

— Я фиксирую завершение эксперимента.

— Конечно.

Дверь внутреннего коридора открылась без торжественности.

Тони вошёл в гостиную так, как входят люди, которые весь день держались на инерции, кофеине и привычке не показывать слабость посторонним.

Галстук исчез где‑то по дороге. Рукава рубашки были закатаны неровно. Верхние пуговицы расстёгнуты. Волосы уже перестали притворяться частью продуманного образа.

В одной руке он держал планшет.

Во второй — кружку.

Пустую.

Он сделал машинальный глоток, обнаружил отсутствие содержимого, посмотрел в кружку с выражением преданного человека и только потом поднял взгляд.

И замер.

Пентхауз пах едой.

Не рестораном. Не доставкой. Не алкоголем. Не кофе.

Едой.

Тёплой, свежей, простой.

Тони медленно перевёл взгляд на стол.

Тарелки. Хлеб. Омлет. Фрукты. Чайник. Приборы.

Потом — на Галана, сидящего в центре комнаты в позе лотоса, будто происходящее не имело к нему отношения.

Потом — в потолок.

— Джарвис.

— Да, сэр.

— Я умер?

— По текущим данным, нет.

— Тогда почему в моём доме кто‑то заботится обо мне?

— Необычная ситуация, согласен.

Тони поставил кружку на ближайшую поверхность и осторожно подошёл к столу, словно это могла быть ловушка.

— Это что?

— Пища, — ответил Галан, не открывая глаз.

— Нет, это я вижу. Вопрос философский. Что это делает здесь?

— Предназначена к употреблению.

— Он сегодня в форме, — пробормотал Тони.

Он ткнул вилкой в омлет.

Понюхал.

Посмотрел на Галана.

— Ты это приготовил?

— Да.

— Сам?

— Да.

— По доброй воле?

Галан открыл глаза.

— Ты весь день употреблял стимуляторы и раздражение. Это неустойчивая стратегия.

Тони несколько секунд молчал.

Затем сел за стол.

— Джарвис.

— Сэр?

— Запиши это. Меня сейчас отчитало за питание существо, способное разорвать пространство.

— Уже внесено в архив унижений.

Тони отрезал кусок омлета.

Попробовал.

Перестал двигаться.

Галан наблюдал.

Джарвис молчал с редким электронным достоинством.

Тони медленно прожевал, проглотил и снова посмотрел на тарелку.

— Это... хорошо.

— Я знаю.

— Нет, серьёзно. Это раздражающе хорошо.

— Я адаптировался.

— К чему? К плите за сорок минут?

— К задаче.

Тони съел ещё кусок.

Потом ещё.

Затем отложил вилку и с подозрением посмотрел на Галана.

— Скажи честно. Ты считал рецепты из интернета?

— Нет.

— Просканировал мозг какого‑нибудь шеф‑повара?

— Нет.

— Поглотил знания вселенной?

— Нет.

— Тогда откуда это?

Галан слегка наклонил голову.

— Я понял, что уставший человек нуждается не во вкусе, а в восстановлении. Остальное вторично.

Тони замолчал.

Фраза оказалась слишком точной для человека, привыкшего прятать всё важное за шутками.

— Отлично. Теперь меня психологически разобрал подросток цвета бетона.

— Цвет исправлен.

— Эмоционально — нет.

Он взял хлеб.

Попробовал.

Закрыл глаза на секунду.

Когда снова открыл — усталость никуда не делась, но в ней появилось что‑то мягче.

— Ладно, — сказал он. — Признаю. Это лучший момент моего дня.

— День был плохим.

— Да.

— Ты допустил это.

— Спасибо за поддержку.

Первые минуты Тони ел быстро — так едят люди, которые слишком долго игнорировали голод.

Потом темп замедлился.

— Ты понимаешь, насколько это странно? — спросил он, указывая вилкой на Галана. — Обычно космические гости либо разрушают города, либо говорят загадками. Ты решил меня накормить.

— Ты полезен.

— Вот она. Романтика.

— Также ты был близок к перегрузке нервной системы.

— Это ещё более романтично.

Тони налил себе чай.

Понюхал.

— Не виски.

— Очевидно.

— Но, возможно, именно поэтому и лучше.

Он отпил.

Снова посмотрел на Галана.

— А ты почему не ешь?

— Мне не требуется.

— Тогда зачем всё это?

Галан ответил не сразу.

Он будто подбирал честную формулировку.

— В доме, где много энергии, слишком мало восполнения.

Тони уставился на него.

— Джарвис.

— Да, сэр?

— Он случайно не становится мудрым, пока я не смотрю?

— Прогресс трудно отрицать.

Тони доел половину тарелки и впервые за день откинулся на спинку стула не как человек в перерыве между делами, а как человек, который на минуту перестал тащить всё на себе.

Он посмотрел на город за окнами.

Огни уже начали побеждать закат.

Манхэттен зажигался снизу вверх, как плата с тысячами индикаторов.

— Знаешь, что забавно? — спросил он.

— Нет.

— Я могу построить реактор, броню, ИИ, спутниковую систему слежения, лазерный резак из деталей тостера...

— Это преувеличение.

— Красивое преувеличение. Но приготовить себе нормальный ужин — нет.

— Потому что ты распределяешь интеллект неравномерно.

Тони расхохотался.

И смех этот был уже не нервный.

Настоящий.

— Это в топ‑3 моих любимых оскорблений.

Он доел всё.

Без остатка.

Посмотрел на пустую тарелку.

Потом демонстративно подвинул её вперёд.

— Ещё есть?

— Есть фрукты.

— Это оскорбление после такого ужина.

— Тогда нет.

Тони покачал головой.

— Ты быстро учишься.

— Я окружён сильным источником плохих примеров.

— Снова в топ‑3.

Он встал, взял тарелку и направился к кухне.

Сделал три шага.

Вернулся.

Поставил тарелку на стол.

— Нет. Сегодня я достаточно взрослый человек. Уберу позже.

— Это ложь, — заметил Галан.

— Да. Но с намерением.

— Намерение не моет посуду.

— Всё. Хватит. Ты слишком хорош в этом.

Джарвис тихо вмешался:

— Если позволите, сэр, посудомоечная машина существует.

Тони указал пальцем в потолок.

— Вот за это я тебя и держу.

— За базовые бытовые функции?

— За эмоциональную поддержку.

Несколько секунд никто не говорил.

Тони стоял у окна с чашкой чая.

Галан снова сидел в центре комнаты.

Башня гудела далёкой жизнью.

В странном сочетании миллиардера, космической сущности, искусственного интеллекта и домашнего ужина внезапно возникло ощущение почти нормальности.

Настолько редкое, что Тони заметил его сразу.

И потому немедленно попытался разрушить.

— Ладно, признаюсь, — сказал он. — Если ты продолжишь так готовить, я могу даже позволить тебе остаться.

— Я и так остаюсь.

— Да, но теперь с одобрением.

— Мне оно не требуется.

— Мне требуется думать, что требуется.

— Это слабость.

— Это бренд.

Тони допил чай, посмотрел на часы и болезненно поморщился.

— О нет.

— Что?

— Я наелся, расслабился и почти забыл про работу.

— Это плохо?

— Это хуже, чем плохо. Это Пеппер.

Он резко развернулся к выходу.

Потом остановился.

Посмотрел на Галана.

— Ничего не ломай.

— Уточни диапазон.

— Вообще ничего.

— Нереалистичный запрос.

— Ничего моего.

— Уже лучше.

— Ничего дорогого.

— Слишком расплывчато.

— Джарвис, следи за ним.

— Сэр, это моя новая постоянная задача.

Тони пошёл к двери, но на пороге обернулся.

— И... спасибо.

Сказано было быстро. Почти неохотно. Почти мимоходом.

И потому особенно честно.

Галан кивнул.

— Восстановись.

Тони скривился.

— Терпеть не могу, когда ты говоришь разумные вещи.

— Это взаимно.

— Это даже не подходит по смыслу.

— Тогда иди работать.

Тони ткнул в него пальцем, не найдя ответа, и исчез за дверью кабинета.

Через секунду из коридора донеслось:

— ДЖАРВИС, ПОЧЕМУ МНЕ ТЕПЕРЬ СТЫДНО ЗА СВОЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ?!

— Потому что, сэр, вас покормили.

К тому моменту, когда вечер окончательно победил день, пентхауз снова стал слишком неподвижным.

Не пустым — пустота и тишина были разными состояниями. Башня продолжала жить: работали системы, двигались лифты, где‑то этажами ниже спорили о цифрах, а технический персонал устранял последствия дневных амбиций.

Но для Галана всё это было фоном.

Тони не возвращался.

Пеппер, судя по остаточным эмоциональным всплескам, держала его в кабинете с эффективностью тюремной системы, но без её жестокости. Старк периодически что‑то возмущённо говорил, потом замолкал, потом работал, потом снова говорил.

Процесс был стабильным.

Галан ещё какое‑то время сидел в центре гостиной.

Потом открыл глаза.

— Мне стало тесно.

— Это первое человеческое заявление, которое я от вас слышал, — отозвался Джарвис.

— Я не человек.

— Но жалуетесь на интерьер как человек.

Галан поднялся.

Подошёл к окнам.

Ночью Манхэттен становился проще.

Огни. Линии улиц. Движение. Редкие тёмные окна среди всё ещё бодрствующих башен.

Он приложил ладонь к стеклу.

Стекло бесшумно растворилось на уровне молекулярной связки, образовав идеально круглое отверстие.

— Сэр будет недоволен, — сообщил Джарвис.

— Я восстановлю.

— Именно эта фраза обычно предшествует дополнительным расходам.

Галан шагнул вперёд.

И исчез в ночном воздухе.

Свободное падение длилось ровно столько, сколько он позволил.

Потом тело замерло в нескольких десятках метров от фасада башни и плавно выровнялось в горизонталь. Потоки воздуха обтекали его, не касаясь. Свет города ложился на лицо движущимися полосами.

Он двинулся вперёд.

Без вспышек. Без грома. Без показной скорости.

Просто скольжение сквозь пространство, словно законы движения были лишь рекомендацией.

Сверху Нью‑Йорк был честнее.

Днём город умел изображать порядок. Ночью признавал правду: он держался на людях, которые не спят тогда, когда спят остальные.

Таксисты. Медики. Повара. Полиция. Уборщики. Охрана. Программисты. Курьеры.

Одинокие окна с настольными лампами. Люди у автоматов с кофе. Те, кто возвращался слишком поздно. Те, кто уходил слишком рано.

Человечество продолжало себя усилием.

Это вызывало уважение.

И недоумение.

Он пролетел над Гудзоном, где чёрная вода резала город пополам. На мостах тянулся плотный поток фар. На одной из крыш трое подростков запускали дешёвый квадрокоптер, считая себя инженерами. На соседнем квартале двое мужчин спорили так яростно, будто от исхода зависела судьба мира, хотя речь шла о парковочном месте.

Дальше, в переулке, кто‑то вырывал сумку у женщины.

Галан заметил.

Не вмешался.

До того, как грабитель успел сделать третий шаг, сверху опустилась красно‑синяя фигура на паутине, врезалась в него плечом, уронила в мусорные баки и одновременно успела извиниться перед баками.

Человек‑Паук.

Он говорил быстро, двигался ещё быстрее и создавал ощущение, будто героизм на этой планете часто начинается с переизбытка энергии и отсутствия самосохранения.

Галан завис в воздухе на расстоянии, наблюдая.

Парень помог женщине подняться, неловко пошутил, получил благодарность, запутался в собственных словах, зацепился паутиной за пожарную лестницу и едва не рухнул с фасада.

Затем эффектно ушёл в ночь, словно так и было задумано.

— Нестабильный, — тихо сказал Галан.

После короткой паузы добавил:

— Но полезный.

Он продолжил путь.

В Адской кухне воздух был другим.

Плотнее. Жёстче.

Улицы уже не играли в благополучие, а просто выживали.

Там он ощутил знакомое присутствие раньше, чем увидел.

Мэтт Мёрдок двигался по крышам с уверенной экономией движения, которая рождается не от силы, а от необходимости. Ни одного лишнего прыжка. Ни одного жеста ради красоты.

Только маршрут, расчёт и привычка.

Галан завис над соседним зданием, скрытый тенью.

Мэтт остановился.

Медленно повернул голову точно в ту сторону, где находился Галан.

Это было невозможно.

Галан не издавал звука. Не смещал воздух. Не давал тепловой сигнатуры, заметной человеку. Даже обычные сенсоры не увидели бы его так легко.

И всё же Мэтт смотрел прямо туда.

Несколько секунд.

Потом едва заметно усмехнулся.

— Подглядывать невежливо, — сказал он в пустоту.

После чего сорвался вперёд и исчез между зданиями.

Галан остался неподвижен.

— Любопытно.

В груди возникло странное ощущение, которое нельзя было назвать ни тревогой, ни раздражением.

Скорее — отсутствием привычного ответа.

Ночь продолжалась.

Он видел пожары, которые тушили быстрее, чем они успевали стать бедой. Видел драки, не стоившие вмешательства. Видел пьяных, счастливых, злых, влюблённых, потерянных.

Видел полицейского, который отдал свой ужин бездомному и сделал вид, что это случайность.

Видел девушку, сидящую на крыше с книгой и фонариком.

Видел мужчину в дорогом костюме, который десять минут не решался войти домой.

Мир был полон событий.

И почти ни одно не требовало космической силы.

Иногда хватало присутствия. Иногда — времени. Иногда — одного звонка. Иногда — просто того, чтобы кто‑то остался рядом.

Это было неприятно осознавать.

Потому что разрушало красивую простоту силы.

Когда он вернулся к башне, было уже близко к полуночи.

Галан коснулся фасада башни, поднялся вдоль стеклянной стены и вошёл через восстановленное им отверстие, не оставив следов.

Пентхауз встретил его мягким светом и почти полной тишиной.

Тони не было в гостиной.

Не было в мастерской. Не было на кухне.

Он оказался в спальне.

Дверь была приоткрыта.

Тони лежал поперёк кровати поверх покрывала, в футболке и спортивных штанах, с книгой в руках и очками для чтения на носу. Лампа у изголовья давала тёплый круг света. На тумбочке стояла вода. Планшет лежал экраном вниз — знак крайней усталости или временного просветления.

Он не спал.

Но и не читал уже несколько минут.

Просто смотрел в страницу.

— Ты слишком тихо вошёл, — сказал Тони, не поднимая глаз.

— Ты слишком шумно думаешь.

— Это грубость.

— Это наблюдение.

Галан вошёл в комнату.

Тони снял очки и отложил книгу.

— Ну? Как прошёл твой вечерний захват города?

— Я наблюдал.

— И?

Галан посмотрел в окно.

— Он одинокий.

— Кто?

— Город.

Тони усмехнулся.

— Ты быстро учишься пафосу.

— Я серьёзен.

— Я тоже. Просто иначе.

Он похлопал ладонью по краю кровати.

— Садись. Раз уж мы оба не спим как нормальные люди.

Галан сел в кресло напротив.

Несколько секунд они молчали.

Это была не неловкая тишина.

Скорее редкая.

Тони первым нарушил её:

— Ты встретил кого‑то интересного?

— Человека‑Паука. Он неэффективен.

— Но?

— Но компенсирует это искренностью.

— Хорошая рецензия.

— И Мэтта.

Тони приподнял бровь.

— Красного адвоката?

— Он меня почувствовал.

— Да. Он раздражающе хорош в этом.

Снова тишина.

Тони покрутил книгу в руках.

— Знаешь, что странно? — спросил он тише обычного. — Когда живёшь шумно, начинаешь думать, что это и есть жизнь. А потом наступает такой момент... когда кто‑то просто готовит тебе ужин, и оказывается, что ты устал сильнее, чем признавал.

Галан посмотрел на него.

— Тогда почему ты продолжаешь?

Тони улыбнулся без веселья.

— Потому что если остановлюсь — догонит всё остальное.

— Нерационально.

— Да.

— Человечески?

Тони усмехнулся.

— Очень.

Он лёг обратно, положив книгу на грудь.

— А ты? Что тебя догоняет?

Вопрос повис между ними.

Для человека это был бы просто поздний разговор.

Для сущности вроде Галана — почти вторжение.

Он ответил после паузы:

— Голод.

Тони не пошутил.

Не переспросил.

Лишь кивнул, будто понял больше, чем следовало.

— Тогда нам обоим повезло, — сказал он. — Я умею заедать проблемы. Ты умеешь готовить.

Галан едва заметно наклонил голову.

— Это слабая стратегия.

— Других у меня пока нет.

Свет лампы мягко ложился на стены.

За окном шумел город.

Внутри башни впервые за долгое время кто‑то просто разговаривал без цели победить, впечатлить или убедить.

Иногда этого было достаточно.

— Спи, Старк, — сказал Галан.

— Командный тон тебе не идёт.

— Спи.

— Уже почти.

Тони закрыл глаза.

Через несколько секунд добавил:

— Завтра будет хуже.

— Вероятно.

— Хорошо.

— Почему?

— Значит интересно.

Он уснул прежде, чем дождался ответа.

Галан ещё какое‑то время сидел в кресле, слушая дыхание человека, шум города и собственную непривычную тишину внутри.

Утро в башне Старка начиналось не с солнца.

С систем.

Ещё до первых лучей внутри уже шли процессы: серверы держали ритм, лифты запускали маршруты, климат‑контроль перераспределял температуру, а кофемашины проходили автодиагностику — важнейший элемент инфраструктуры, если верить сотрудникам.

Башня просыпалась как организм.

Очень дорогой.

И слегка самовлюблённый.

В пентхаузе было тихо.

Галан стоял у панорамных окон и смотрел, как город медленно выходит из темноты. Сначала серело небо. Потом проявлялись здания. Потом вспыхивали окна ранних работников. Затем улицы наполнялись движением.

Нью‑Йорк не просыпался мгновенно.

Он набирал скорость.

За ночь Галан почти не двигался. Сон ему не требовался, но теперь он лучше понимал, зачем он нужен людям. Их сознание слишком быстро изнашивалось об собственные мысли.

За спиной послышалось недовольное ворчание.

— Джарвис... если сейчас меньше семи, я считаю это нападением.

— Доброе утро, сэр. Сейчас семь ноль две.

— Это всё ещё нападение.

Тони вошёл босиком, в футболке с выцветшим логотипом рок‑группы и спортивных штанах. В одной руке — подушка. В другой — телефон.

Он посмотрел на Галана.

Потом на часы.

— Ты вообще когда-нибудь выглядишь хуже?

— Да.

— Лжёшь.

— Возможно.

Тони направился к кофемашине.

— Кофе?

— Нет.

— Всё ещё не понимаешь, зачем люди добровольно пьют горечь?

— Всё ещё не понимаю.

— Потому что взрослая жизнь — это серия компромиссов.

— Слабая цивилизационная позиция.

Машина зашипела и выдала первую чашку.

Тони сделал глоток, закрыл глаза и на секунду стал похож на человека, вернувшего веру в существование мира.

— Всё. Теперь можно снова ненавидеть обязанности.

— У тебя их много.

— Это называется успех.

— Это называется перегрузка.

Тони посмотрел на него поверх чашки.

— Ты очень быстро освоил токсичную заботу.

Галан спокойно ответил:

— Ты спал четыре часа двадцать одну минуту. Пульс ночью был повышен. Фаза глубокого сна недостаточна.

Тони замер.

— Джарвис.

— Да, сэр.

— Почему он знает, как я сплю?

— Вероятно, потому что способен считывать микровибрации, тепловые изменения и биоритмы.

— Почему ты говоришь это так, будто это нормально?

— Работа заставила адаптироваться.

Тони ткнул пальцем в Галана.

— Вот это и называется отсутствие границ.

— Ты живёшь в стеклянной башне.

— Это архитектура. Не аргумент.

Он сел за кухонный остров.

Перед ним уже лежала стопка документов.

Тони посмотрел на неё как на личное оскорбление.

— Почему бумаги существуют в цифровую эпоху?

— Потому что мисс Поттс знает: физические объекты вы игнорируете реже.

— Она меня слишком хорошо изучила.

— Это её профессиональный подвиг.

Тони открыл первую папку.

Закрыл.

Потом снова открыл.

— Нет. Сначала еда.

— Вы уже завтракаете кофе, сэр.

— Это напиток-переходник.

Он с осторожной надеждой посмотрел на Галана.

— Скажи, вчерашний ужин был разовой акцией?

— Нет.

Тони заметно оживился.

— То есть ты снова готовил?

— Да.

— Я знал, что у этой вселенной есть шанс.

На столе уже стояла тарелка.

Омлет. Тосты. Фрукты. Вода.

Тони несколько секунд смотрел на неё.

— Это становится слишком хорошей привычкой.

— Тогда не привыкай.

— Поздно.

Он ел уже без вчерашнего театра.

Быстро. Между кусками подписывая документы.

— Что это?

— Одобрение закупок.

Подпись.

— Это?

— Перенос совещания.

Подпись.

— Это?

— Судебная претензия.

Подпись.

— Ты даже не читаешь.

— Это магия доверия к Пеппер.

На словах о благотворительном вечере Тони поморщился сильнее обычного.

— Почему подписал?

— Потому что она всё равно победит.

Галан кивнул.

— Теперь я понимаю структуру власти в этой башне.

В восемь утра город за окнами уже окончательно проснулся.

Тони закончил завтрак, допил второй кофе и посмотрел на часы.

— Так. План на день.

— Мне он неизвестен.

— Мне тоже.

В этот момент двери лифта открылись.

Пеппер Поттс вошла быстрым шагом, с планшетом в руках и лицом человека, уже решившего несколько проблем до восьми утра.

Она остановилась, увидела Тони за документами, пустую тарелку и Галана у окна.

Подозрительно сузила глаза.

— Что случилось?

— Ничего, — слишком быстро ответил Тони.

— Почему ты работаешь добровольно?

— Я иногда это делаю.

— Ложь.

Она посмотрела на Галана.

— Это ты.

— Вероятно.

Пеппер медленно кивнула.

— Хорошо. Оставляем.

Тони моргнул.

— Подожди, что значит оставляем?

— Это значит, Тони, что за одну ночь ты поел нормальную еду, поспал больше трёх часов, подписал бумаги и сидишь на месте. Если для этого нужен космический надзиратель — я готова расширить программу.

— Предательство.

— Менеджмент.

Она положила на стол новую стопку документов.

Тони посмотрел на неё так, будто ему подложили кирпич.

— Это жестоко.

— Это вторник.

Галан перевёл взгляд с одного на другую.

— Теперь структура власти окончательно ясна.

Пеппер впервые за утро позволила себе короткую улыбку.

— Отлично. Тогда следующая новость. В одиннадцать ноль‑ноль за Галаном приедет Стив Роджерс. У вас есть почти три часа, чтобы не разрушить башню, не поссориться с прессой и не создать международный инцидент.

Тони нахмурился.

— Почему в одиннадцать?

— Потому что у Стива тренировка утром. Потому что у него расписание. Потому что он взрослый человек.

— Это обвинение?

— Это сравнение.

Тони откинулся на стуле.

— Три часа — это мало.

— Для тебя — слишком много.

Она ткнула пальцем в документы.

— Через десять минут жду тебя внизу на совещании с советом по энергетическому сектору.

— Я болен.

— Нет.

— Эмоционально.

— Это хроническое.

— У меня температура.

— У тебя кофеин.

— У меня внутренняя боль.

— Подпишешь после совещания.

Тони сжал переносицу.

— Ты не оставляешь мне пространства для манёвра.

— Оставляю. Но ты используешь его во зло.

Она развернулась к лифту, затем остановилась.

— И, Тони?

— Что ещё?

— Если к одиннадцати вы исчезнете — я узнаю.

Тони расплылся в самой невинной улыбке, на какую был способен.

— Как ты могла такое подумать?

Пеппер посмотрела на него несколько секунд.

— Благодаря опыту.

Двери лифта закрылись.

В комнате повисла тишина.

Тони медленно повернулся к Галану.

Лицо у него было слишком задумчивым.

— Мне не нравится этот взгляд, — заметил Галан.

— Это взгляд человека, внезапно осознавшего ценность свободы.

— Тебя ждёт работа.

— Именно поэтому свобода особенно ценна.

— Ты планируешь бегство.

— Я предпочитаю термин «тактическая перегруппировка вне офиса».

— Это ложь.

— Но красивая.

Он встал, схватил кофе и направился к выходу.

— Ладно. Час я дам ей иллюзию сотрудничества.

— А потом?

Тони остановился в дверях.

Улыбнулся.

— Потом, мой серокожий друг, мы поедем покупать тебе одежду. И делать это настолько долго, насколько потребуется ради науки.

— Это месть.

— Это самосохранение.

Если бы кто‑то спросил Тони Старка, способен ли он вести себя как взрослый человек продолжительное время, он бы уверенно ответил:

— Конечно.

Если бы затем попросили уточнить, что считается продолжительным временем, он бы уже начал юлить.

На практике предел составлял пятьдесят семь минут.

И это был выдающийся результат.

После ухода Пеппер он действительно спустился вниз.

Присутствовал на совещании.

Даже слушал первые десять минут.

Представители энергетического сектора говорили цифрами, рисками, перспективами, интеграцией, устойчивостью и прочими словами, которыми взрослые люди прикрывают скуку.

Тони кивал с лицом заинтересованного собственника.

Периодически задавал один точный вопрос, чтобы никто не расслаблялся.

Потом снова отключался.

Потом смотрел на часы.

Потом на окно.

Потом на Пеппер.

Пеппер не смотрела на него ни разу.

Именно это пугало сильнее всего.

На сороковой минуте совещания он начал переписку с Джарвисом.

Тони: Сколько камер в коридоре северного крыла?

Джарвис: Достаточно, сэр.

Тони: Неконструктивно.

Джарвис: Тридцать две.

Тони: Слепые зоны?

Джарвис: Вас читают как книгу.

Тони: Это не ответ.

Джарвис: Две. Но мисс Поттс знает о них.

Тони: Она не может знать всё.

Джарвис: Вы удивительно упрямы для человека с историей поражений.

Тони улыбнулся.

Совет директоров ошибочно решил, что это знак согласия с финансовой моделью.

На пятьдесят пятой минуте один из партнёров включил презентацию на сорок два слайда.

На пятьдесят шестой минуте Тони внутренне умер.

На пятьдесят седьмой он поднял руку.

— Прошу прощения. Срочная инженерная ситуация.

Пеппер даже не подняла головы.

— Какая именно?

— Если я скажу сейчас, все запаникуют.

— Попробуй.

Тони выдержал драматическую паузу.

— Потенциальный перегрев критически важной системы.

Пеппер листала документы.

— Кофемашина на пентхаузе?

В комнате кто‑то кашлянул, пряча смех.

Тони медленно встал.

— Я не чувствую здесь поддержки.

— Никто и не обещал.

— Вернусь через десять минут.

— Нет, не вернёшься.

— Это обидно, когда люди не верят в тебя.

Пеппер впервые посмотрела прямо на него.

— Это опыт, Тони.

Он приложил руку к груди.

— Ты ранишь лучше любого оружия.

И вышел прежде, чем она успела ответить.

Коридор он преодолел почти бегом.

— Джарвис, статус объекта?

— Если вы имеете в виду мистера Галана, он у окна и анализирует утреннюю логистику Манхэттена.

— Отлично. Подготовь машину.

— Какую именно?

— Самую незаметную.

— Это уже интереснее.

— И скажи мне честно. Пеппер знает?

— Сэр, мисс Поттс знала в тот момент, когда вы посмотрели на часы в третий раз.

— Я ненавижу компетентных людей.

— Однако постоянно ими себя окружаете.

Двери лифта открылись на пентхаузе.

Галан стоял там же, где Тони его оставил, только теперь перед ним висела голографическая карта города.

— Ты вернулся раньше прогнозируемого времени, — заметил он.

— Потому что я человек действия.

— Потому что ты сбежал.

— Потому что я человек действия, который сбежал.

Тони прошёл мимо, схватил ключи, очки, куртку, планшет, затем бросил планшет обратно.

— У нас есть окно возможностей.

— У тебя совещание.

— Уже нет.

— Оно завершилось?

— Для меня — да.

— Это ложь.

— Но энергичная.

Галан спокойно наблюдал.

— Зачем спешка?

Тони резко обернулся.

— Потому что через два часа приедет Роджерс. А до этого я намерен успеть испортить хотя бы часть планов организованной вселенной.

— Это инфантильно.

— Это традиция. Идём.

Они направились к лифту.

На полпути двери другого лифта открылись.

Оттуда вышла Пеппер Поттс.

С папкой. С планшетом. С идеальной осанкой. С выражением лица человека, который пришёл не ловить преступника, а закрыть рутинный кейс.

Тони остановился.

— Привет.

— Нет.

— Я просто показываю гостю город.

— Нет.

— Ему нужна одежда.

Пеппер перевела взгляд на Галана.

Оценила его внешний вид.

Кивнула.

— Вообще-то да.

Тони победно улыбнулся.

— Видишь?

— Но не с тобой.

— Что?!

— С тобой это займёт шесть часов, две аварии, три спора и какой-нибудь публичный скандал.

— Ты слишком низко меня оцениваешь.

— Я слишком высоко оцениваю статистику.

Галан вмешался:

— Мне действительно требуется одежда?

Пеппер посмотрела на него уже мягче.

— Хорошо. Тогда условия.

Тони простонал:

— Конечно будут условия.

— Первое: без гонок по городу.

— Субъективно.

— Второе: без прессы.

— Практически невозможно.

— Третье: в одиннадцать ноль-ноль ты передаёшь Галана Стиву Роджерсу.

— Я не вещь, — заметил Галан.

— Благодарю, — сказала Пеппер. — Хоть кто-то это сказал.

— И четвёртое? — обречённо спросил Тони.

— Если ты опоздаешь, неделю работаешь без права жаловаться.

Тони задумался.

— Это жестокий контракт.

— Или оставайся на совещании.

Он вздрогнул.

— Машина уже ждёт.

Пеппер чуть улыбнулась.

— Конечно ждёт. Я попросила Джарвиса подать её десять минут назад.

Тони посмотрел в потолок.

— Предательство повсюду.

— Нет. Система.

Она шагнула в сторону, освобождая путь.

— Идите уже, пока я не передумала.

Лифт закрылся.

Тони стоял молча секунд пять.

Потом выдохнул:

— Я только что получил официальное разрешение на побег.

— Она контролирует тебя с пугающей точностью.

— Это называется отношения со взрослым человеком.

— Звучит опасно.

— Так и есть.

На парковке их ждала тёмная низкая машина, слишком дорогая, чтобы быть скромной.

Тони сел за руль с выражением человека, вернувшегося к стихии.

— Джарвис, маршрут без пробок.

— Сэр, это Нью-Йорк.

— Маршрут с минимальным количеством лжи.

— Уже строю.

Галан устроился рядом.

— Ты радуешься так, будто избежал казни.

— Хуже. Таблиц.

Мотор ожил.

Машина выскользнула наружу.

Город встретил их обычным утренним хаосом.

Сигналы. Такси. Курьеры. Люди, уже опаздывающие туда, куда сами согласились идти.

Тони маневрировал с уверенностью человека, который считает правила дорожного движения рекомендательным жанром.

— Ты нарушаешь нормы, — заметил Галан.

— Я интерпретирую пространство.

— Ты подрезал автобус.

— Он был медленный.

— Там сорок человек.

— Значит, я помог им проснуться.

— Это слабая логика.

— Но быстрая.

По дороге они спорили о цветах одежды, человеческой моде, практичности обуви и смысле брендов.

— Зачем на одежде чужое имя? — спросил Галан.

— Чтобы другие знали, сколько ты переплатил.

— Это добровольный обман.

— Добро пожаловать в цивилизацию.

Через сорок минут машина въехала к ряду дорогих магазинов, где стекло было чище, чем совесть владельцев.

Тони припарковался, снял очки и улыбнулся.

— Отлично. У нас есть время, деньги и плохое влияние.

— И лимит до одиннадцати.

— Не порть момент.

Они вышли из машины.

Перед ними распахивались двери бутиков.

А где-то в другой части города человек с щитом уже ехал сюда, постепенно начиная раздражаться заранее.

* * *

Если бы Галану заранее объяснили, что один из наиболее сложных человеческих ритуалов связан не с войной, политикой или верой, а с покупкой одежды, он бы счёл это преувеличением.

Через семь минут после входа в первый магазин он признал ошибку.

Бутик встретил их тем особым воздухом дорогих мест: кондиционированной прохладой, едва уловимым парфюмом и уверенностью в собственной значимости.

Пол отражал обувь.

Музыка играла тихо и дорого.

Сотрудники двигались с выражением людей, обученных продавать ткань как философию.

Тони вошёл первым — как человек, которому всё это давно принадлежит по праву наглости.

Галан — следом, с видом исследователя, ступившего в чуждую экосистему.

К ним тут же подошёл консультант — безупречно одетый мужчина с улыбкой, натренированной на высокий чек.

— Доброе утро, мистер Старк. Чем можем помочь?

— Моему другу нужен полный комплект человеческой маскировки.

Консультант даже не моргнул.

— Разумеется. Повседневный стиль, деловой, вечерний?

— Да, — ответил Тони.

— На какой бюджет ориентируемся?

— Оскорбительный вопрос.

— Понял. Верхний сегмент.

Галан слегка наклонил голову.

— Он только что определил твою социальную касту по тону голоса.

— Это называется сервис.

— Это называется охота.

Через несколько минут вокруг них уже образовалась полноценная система снабжения.

Пиджаки. Рубашки. Джинсы. Куртки. Обувь.

Галан смотрел на всё это с возрастающим недоверием.

— Почему так много вариантов ткани, выполняющей одну функцию?

— Потому что функция — только начало, — пояснил Тони.

— А продолжение?

— Тщеславие.

— Честный ответ.

— Я умею удивлять.

Первая проблема возникла почти сразу.

— Размер? — спросил консультант.

Тони открыл рот.

Галан изменил пропорции плеч на пару сантиметров шире.

Консультант замер.

Тони тоже.

— Он... вырос? — осторожно спросил продавец.

— Подростковый возраст, — мгновенно ответил Тони. — Бывает внезапно.

— Это ложь, — заметил Галан.

— Это защита общества.

Примерочная быстро стала полем боя.

Галан воспринимал одежду исключительно как инструмент. Если ткань не мешала движению, не рвалась и закрывала тело — задача считалась выполненной.

Тони считал это варварством.

— Нет. Нет-нет-нет. Ты не можешь выйти в этом.

— Почему?

— Потому что ты выглядишь как человек, победивший шкаф.

— Форма удобна.

— Но социально агрессивна.

— Я не вижу проблемы.

— Именно в этом проблема.

Следующие сорок минут прошли в непрерывном цикле:

Галан надевал вещь.

Выходил.

Тони морщился.

Иногда восхищался.

Чаще критиковал.

Консультанты нервно смеялись.

Джарвис по внутренней связи иногда давал оценки.

— Сэр, тёмно-синий жакет повышает воспринимаемую надёжность.

— Спасибо, Джарвис.

— Бежевый свитер снижает уровень угрозы на сорок процентов.

— Берём два.

— Кожаная куртка делает его похожим на лидера проблемной рок-группы.

— Тоже берём.

— Почему? — спросил Галан.

— Потому что потенциально смешно.

Особенно тяжело далась обувь.

— Люди добровольно ограничивают стопу жёстким корпусом? — спросил Галан.

— Да.

— Зачем?

— Улицы грязные.

— Тогда почему не изменить улицы?

Тони посмотрел на консультанта.

— Я хочу, чтобы ты видел, как сложно жить с человеком, задающим логичные вопросы.

В какой-то момент Галан вышел из примерочной в чёрной футболке, тёмных джинсах и лёгкой куртке.

Молчание продлилось две секунды.

Потом Тони присвистнул.

— Вот это уже нечестно.

— Что?

— Ты выглядишь так, будто стилист мечты и генетика объединились против остальных мужчин.

Консультант тихо добавил:

— Сэр, это правда.

— Предатель.

Галан посмотрел в зеркало.

— Я просто стою.

— Именно, — устало сказал Тони.

Когда с одеждой было временно покончено, Тони объявил:

— Теперь главное. Телефон.

— У меня нет потребности.

— У тебя нет выбора.

Они перешли в соседний магазин электроники.

Там всё было белым, стеклянным и настолько стерильным, будто устройства продавали не для жизни, а для поклонения.

Сотрудник в однотонной футболке улыбнулся им с религиозной убеждённостью.

— Добро пожаловать! Чем могу помочь?

— Ему нужен телефон, — сказал Тони. — И терпение к человечеству.

— Второе у нас закончилось, сэр.

— Честно. Нравится.

На витрине лежали десятки моделей.

Галан провёл рукой над ними, считывая схемы.

— Все они избыточны.

— Да, — согласился Тони. — Но красиво избыточны.

— Этот слабее этого на двадцать два процента, но стоит дороже.

— Ты сейчас уничтожаешь рынок.

— Этот перегревается при высокой нагрузке.

— Перестань.

— Этот следит за пользователем активнее прочих.

— Все следят, не драматизируй.

Сотрудник медленно сделал шаг назад.

Тони взял новейшую модель.

— Вот. Берём.

— Почему именно этот?

— Потому что лучший.

— Нет. Потому что самый новый.

— Иногда это одно и то же.

— Редко.

— Ты невозможен.

— Ты импульсивен.

— Мы это уже обсуждали.

Настройка телефона стала новым испытанием.

— Имя пользователя? — спросил Тони.

— Галан.

— Слишком подозрительно.

— Это моё имя.

— Именно. Люди с одним именем либо поп-звёзды, либо опасны.

— Я могу использовать другое.

— Например?

Галан задумался.

— Материализованный аспект космической необходимости.

Тони закрыл глаза.

— Нет.

— Почему?

— Потому что форма регистрации не выдержит.

В итоге записали просто: Галан Харт.

— Почему Харт? — спросил Галан.

— Потому что звучит нормально. И немного героически.

— Это ложная биография.

— Это вторник.

Телефон пикнул.

Первое сообщение пришло через секунду.

Пеппер: Не ломайте ничего.

Тони посмотрел на экран.

— Она пугает даже через технику.

Второе сообщение пришло сразу следом.

Пеппер: Где вы?

Пеппер: Не отвечай. Я и так знаю.

Галан поднял взгляд.

— Она знает всё?

— Нет. Хуже.

— Что может быть хуже всеведения?

— Организованность.

С пакетами одежды и новым телефоном они вышли на улицу.

Город уже вошёл в активный дневной ритм.

Люди проходили мимо, не замечая, что рядом стоят один из богатейших людей мира и существо, способное спорить с устройствами на уровне микросхем.

Тони посмотрел на часы.

Замер.

— О нет.

— Что?

— Десять пятьдесят восемь.

— И?

Тони медленно повернулся.

На противоположной стороне улицы остановился чёрный внедорожник.

Из него уже выходили два человека.

Один — в идеально сидящем костюме, с папкой под мышкой и выражением профессиональной вежливости.

Второй — высокий, прямой, со щитом за спиной и лицом человека, который уже знает, что опоздал не он.

Стив Роджерс.

Тони выдохнул:

— Ну всё. Папа приехал.