Раскалённые (гет)

«Постой, я один не смог. Постой, нас услышал Бог»

Май ворвался в город сиренью и теплыми ночами. Дариус стоял на заднем дворе спортзала, прислонившись к стене, и смотрел на звезды. Кот тёрся о его ноги, но он не замечал.

Он думал.

Год назад в это время они уже были вместе — но ещё не знали, что их ждёт. Не знали, что август станет последним хорошим месяцем, а февраль разорвёт их на части. Не знали, что она будет стоять на мосту, а он — разбивать кулаки о грушу в пустом зале. Не знали, что скажут друг другу «я люблю тебя» только спустя год — по-настоящему, без утайки.

Теперь они знали всё. И он стоял во дворе, глядя на небо, и впервые за долгое время — молился. Не словами. Просто стоял и чувствовал: кто-то там, наверху, их услышал.

— Я один не смог, — сказал он тихо, и кот поднял голову, будто понимая. — Без неё — не смог. Спасибо, что вернул.

Он не был религиозным. Но в этот момент ему казалось: Бог — или судьба, или случай, или что-то большее — действительно существует. Потому что иначе как объяснить, что они оба живы? Что она не прыгнула? Что он пришёл к ней в январе? Что они сидят сейчас на кухне, пьют кофе и обсуждают, какого цвета повесить шторы?

— Нас услышал Бог, — повторил он, и в этих словах не было пафоса. Только благодарность.

«Постой, и последний вздох я истрачу на в любви признание»

Вейн нашла его во дворе. Вышла босиком, в одном его свитере, и встала рядом.

— Ты чего тут? Кот тебя потерял.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что если бы мне остался один вздох — я бы потратил его на признание. Тебе. Что люблю.

Она моргнула. Потом улыбнулась — мягко, без обычной колючести.

— У тебя ещё много вздохов впереди, Дариус. Не надо тратить последний.

— Знаю. Но я хочу тратить каждый. Не только последний. Ты понимаешь?

— Понимаю.

Она взяла его за руку — мозолистую, тяжёлую, тёплую. Ту самую, которая когда-то забинтовала ей ногу, нарисовала звезду на стекле, сжала кулак, чтобы не ударить в стену, когда она ушла.

— Я тоже, — сказала она. — Каждый вздох. Каждый чёртов вздох — тебе.

Они стояли под звёздами, посреди майской ночи, и в этом не было ничего особенного. Просто два человека. Просто любовь. Просто жизнь, которая продолжается.

«Я спел тебе все песни, написанные мной. Один на всей планете, смешался с толпой»

У Дариуса не было песен. Он не пел. Не играл на гитаре. Не писал стихов. Но у него были другие песни — те, что он исполнял без нот и без слов.

Каждое утро он вставал раньше неё, чтобы заварить кофе. Это была его песня. Каждый раз, когда он проверял давление в шинах её машины — не говоря, просто делал, — это был припев. Каждый вечер, когда он клал ладонь на её плечо и спрашивал: «Как ты?» — это был куплет.

— Ты спел мне все песни, — сказала она однажды.

— Я не умею петь.

— Умеешь. Просто твои песни не слышно. Их видно. В том, как ты завариваешь кофе. Как смотришь. Как ждёшь.

— Странная песня.

— Самая лучшая. Её никто не повторит. Ты один на всей планете.

Он хмыкнул, но в груди разлилось тепло. Он, человек, который всю жизнь чувствовал себя чужим в толпе, наконец нашёл того, кто понимал его без слов. Кто слышал песни, которые он не пел.

«Я как птица, да с белым крылом, от стаи отбился. Я зачем-то тебя повстречал и влюбился»

Вейн часто думала: почему она? Почему из всех людей он выбрал её — колючую, тревожную, со шрамом на глазу и привычкой стучать по столу три раза перед важным делом?

— Ты как птица с белым крылом, — сказала она ему в один из майских вечеров. — Знаешь, есть такая притча? Про птицу, которая отбилась от стаи, потому что у неё одно крыло белое. Её не принимали свои, боялись чужие. А потом она встретила другую такую же.

— И что дальше?

— Они создали свою стаю. Из двух птиц.

Дариус долго молчал. Потом сказал:

— Я отбился от стаи, когда мне было десять. Отец ушёл, мать работала на трёх работах, я был предоставлен сам себе. Зал стал моим домом. Тренер — отцом. Но всё равно я был один. Всегда. А потом ты зашла в зал — в красных очках, опоздавшая на сорок минут, и сказала: «Ну и духота тут у вас». И я подумал: вот. Вот она.

— Кто?

— Птица с белым крылом. Моя стая.

Вейн почувствовала, как защипало в глазах. Она не плакала — уже почти научилась. Но иногда слова Дариуса пробивали её броню быстрее, чем любые слёзы.

«Я пытался найти к тебе ключ, подобрать пароль. Но ты просто сумасшедшая. Бешеная»

Это была правда. Он долго пытался её понять. Разложить по полочкам, как он привык — техника удара, стойка, защита, атака. Но Вейн не раскладывалась. Она была непредсказуемой: то смеялась, то замолкала на полдня, то горела идеями, то лежала без сил. То целовала его, то отталкивала. То говорила «останься», то «уходи».

— Я пытался подобрать пароль, — признался он. — Думал, есть какая-то система. Логика.

— И что?

— Никакой логики. Ты просто сумасшедшая.

— Эй!

— В хорошем смысле. Ты — бешеная. Живая. Настоящая.

— Ну спасибо, — она фыркнула, но было видно, что не обиделась. — А ты — слишком спокойный. Бесишь иногда.

— Знаю. Но ты всё равно со мной.

— Потому что из двух зол я выбираю меньшее, — сказала она с ухмылкой. — Шучу. Здесь любовь ни при чём.

— А что при чём?

— Всё. Ты при чём. Я при чём. Мы при чём.

— Сумасшедшая.

— Зато твоя.

Он притянул её к себе.

— Моя, — подтвердил он. — И я твой.

«Постой, я один не смог»

В середине мая они поехали за город. «Мустанг» летел по трассе, Вейн сидела на пассажирском — теперь уже без напряжённой спины, без скрещённых рук. Она научилась расслабляться в этой машине. Доверять ему. Доверять дороге.

Они остановились на холме, с которого открывался вид на долину. Солнце садилось, окрашивая небо в розовый и золотой. Вейн вышла из машины и встала на краю обрыва — но на этот раз не смотрела вниз. Смотрела вперёд.

— Я чуть не прыгнула тогда, — сказала она тихо. — И ты бы прыгнул за мной. Мы бы оба... А теперь посмотри. Это всё — наше. Это небо. Этот закат. Эта жизнь.

Дариус встал рядом.

— Ты рада, что не прыгнула?

— Рада. А ты?

— Я рад, что ты не прыгнула. И рад, что пришёл к тебе в январе. И рад, что мы здесь.

— Мы дошли? — спросила она. — Ну, до финала? До хэппи-энда?

— Нет, — сказал он. — Мы не дошли. Мы идём. И будем идти. Долго.

— Хорошо, — она взяла его за руку. — Идти я согласна. Лишь бы с тобой.

«Я истрачу на в любви признание»

Солнце село. Зажглись первые звёзды. Где-то внизу, в долине, загорались огни города — того самого, где они встретились, расстались, чуть не погибли и нашли друг друга снова.

Дариус повернулся к Вейн. Она стояла, запрокинув голову, и смотрела на звёзды. Ветер трепал её волосы, выбивая пряди из небрежного хвоста. На левом глазу — тонкий шрам, который она больше не прятала. На носу — красные очки, которые стали не бронёй, а просто аксессуаром.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Она повернулась.

— Ты уже говорил.

— Буду говорить каждый день. Каждый вздох. Чтобы ты помнила.

— Я помню. Но говори. Мне нравится.

— Я люблю тебя. С тобой хотел прожить всю жизнь. И проживу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она шагнула к нему ближе. Прижалась. Почувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, спокойно.

— Постой, — сказала она.

— Что?

— Просто постой. Так. Со мной. Ещё минуту. Ещё час. Ещё жизнь.

— Стою, — сказал он. — Никуда не ухожу.

И они стояли на холме, под звёздами, посреди мая, и мир был огромным и прекрасным. И где-то там, наверху, Бог — или судьба, или просто жизнь — улыбался, глядя на двух птиц с белыми крыльями, которые наконец нашли свою стаю.

Постой. Я один не смог.

Постой. Нас услышал Бог.

Постой. И каждый вздох

Я истрачу на в любви признание.