Бен 10: Генезис Омнитрикса (джен)

ПОДГЛАВА № 01: СОМАТИЧЕСКИЙ СБОЙ И ОФТАЛЬМОЛОГИЧЕСКИЙ КОЛЛАПС

Хлопковая марля на левом предплечье намертво присохла к сукровице. При каждом толчке фургона на стыках асфальта ткань натягивалась, сдирая свежую тонкую пленку эпителия и посылая в локтевой сустав тупой, пульсирующий зуд. Бен лежал на правом боку, поджав колени почти к самому подбородку. Пружины старого дивана мерно и скрипуче впивались в бедро через вытертый дерматин, отсчитывая мили ночного шоссе 101.

В салоне стоял густой, тяжелый дух: аптечная горечь изопропилового спирта смешивалась с запахом жженого воска, остывающим армейским цикорием и застарелым чадом прогорклого свиного жира от сосисок, которые дед второпях жарил еще на закате.

В полутора метрах напротив, на узкой кушетке, спала Гвен. Ее голова в тяжелых очках в тонкой оправе съехала на раскрытый планшет, и холодный синеватый отсвет экрана выхватывал бледное детское веко, мелкую россыпь веснушек на переносице и приоткрытый в неровном дыхании рот. На полу под ее свисающей рукой валялся учебник по квантовой механике — корешок треснул от падения, страницы замялись о ножку стола.

Бен потянул носом холодный воздух, шедший из щели между оконной рамой и кузовом. Пахло сырой орегонской хвоей, но этот лесной запах не приносил облегчения. Во рту до сих пор стоял сладковато-металлический привкус собственной запекшейся крови и жженой меди — привкус огня, который два часа назад выжигал его гортань изнутри.

Левая рука казалась налитой чугуном. Тяжесть шла не от поверхности кожи. Она гнездилась глубже, прямо в мозговом канале лучевой кости, где двенадцать сотен микроскопических гальванических игл намертво спаяли титановый корпус с надкостницей. Стоило расслабить пальцы, как по сухожилиям пробегала мелкая, холодная рябь — точно под кожей ползли тонкие стальные черви, прощупывая нервные узлы.

В трех метрах впереди, за узким проходом кухонного блока, темнела широкая спина деда. Макс вел кемпер на скорости сорок пять миль в час. Его массивные плечи под полинявшей фланелевой рубашкой оставались неподвижными, ладони в толстых замшевых перчатках монолитно держали руль, а взгляд из-под густых седых бровей не отрывался от мокрого серого полотна дороги, выхватываемого фарами из тумана. На матовой консоли под приемником ровно мерцал круглый синий экран армейского локатора.

Никакого доброго пенсионера. За рулем сидел чужой, страшный старик, который умел стрелять из плазмореза на звук и сжигать чудовищ одним нажатием кнопки.

Бен судорожно сглотнул вязкую слюну. В солнечном сплетении пусто и холодно сосало от голода — метаморфоза сожгла все калории, оставив в мышцах свинцовую слабость.

— Дед... — голос сорвался, прозвучав тонко, шелушаще, как треск сухого листа.

Макс не повернул головы. Только в зеркале заднего вида блеснули его прищуренные глаза.

— Не спится? — низкий, рокочущий бас деда прошел сквозь монотонный гул семилитрового двигателя V8, скрадывая дорожную вибрацию.

— Печка... тянет холодом, — соврал Бен. Правая рука судорожно скомкала край простыни, пальцы побелели.

— И рука. Она... она словно гудит. Внутри.

Макс на секунду задержал взгляд на отражении внука, затем большим пальцем правой руки щелкнул тумблером на приборной панели. Вентилятор печки под торпедой глухо заворчал, меняя тональность и выбрасывая в салон струю сухого теплого воздуха, пахнущего перегретой пылью.

— Регенерационный гель стягивает ожог, — сухо, без лишних эмоций произнес Макс.

— Наниты адаптируют сосудистую сетку. Терпи, Бенджамин. Твоему телу нужно время, чтобы привыкнуть к чужой массе.

— Ты знал, — Бен приподнялся на правом локте, преодолевая тошноту. Металлическая окантовка часов царапнула фанерную кромку стола.

— Ты знал про этот браслет. Про огонь. Про роботов. Ты все это знал еще до того, как мы выехали из Беллвуда.

Спина Макса натянулась. Сквозь плотную фланель проступили контуры застарелых шрамов на лопатках. В тишине салона было слышно только, как мерно щелкает плохо смазанная петля верхнего шкафчика: цик-цик, цик-цик.

— Я надеялся, что этот день не наступит, — после длинной паузы ответил дед. Голос звучал глухо, словно из глубины бетонного шурфа.

— Спи. До рассвета еще четыре часа.

— Дед... оно внутри кости шевелится...

Макс не ответил. Его пальцы в замше лишь плотнее сжали виниловый обод руля, вдавливая его до белых заломов на коже.

В этот момент левое предплечье Бена прошила внезапная, жестокая судорога. Мышцы глубокого сгибателя пальцев самопроизвольно сократились с сухим, щелкающим хрустом в суставах. Руку дернуло в сторону, локоть соскользнул с дивана, и тыльная сторона левого запястья со всего маха впечаталась в острый ламинированный угол стола.

УДАР.

Прямоугольный корпус прибора принял кинетический импульс.

В глубине серо-черного сплава что-то коротко, маслянисто щелкнуло. Клац-вж-ж-ж.

Центральное кольцо циферблата, спавшее вровень с металлом, с тихим гидравлическим присвистом выбросило вверх на пятнадцать миллиметров. В образовавшемся зазоре вспыхнула ядовитая микро-паутина световодов.

Бен замер, забыв, как дышать. Боль в обожженной руке мгновенно испарилась, вытесненная ледяной волной животного ужаса.

Из-под нависшего края одеяла во тьму салона ударил не привычный зеленый свет.

Прибор пульсировал густым, агрессивным, темно-янтарным угаром.

В глубине глазниц Бена зрачки расширились до предела, поглощая этот чужой, звериный отсвет, а в ушах тонко и мерзко завыл нарастающий ультразвуковой сигнал пробуждающейся био-матрицы.

Янтарный огонь ударил из-под одеяла не вспышкой, а плотной, удушающей волной сырого жара.

Воздух в салоне за доли секунды раскалился до тридцати градусов. Бен захлебнулся вдохом: вместо кислорода в легкие ворвался едкий, маслянистый чад горящего кератина и прелой аммиачной жижи. Хлопковая ткань футболки на спине лопнула с треском перетертого каната — широчайшие мышцы вздулись плотными, бугристыми пластами, раздвигая лопатки в стороны на добрых двадцать сантиметров.

Тело швырнуло с дивана на пол. Колени с глухим костоломным стуком ударились о рифленый настил, сбив со стола граненый стакан. Стекло разлетелось веером мелких, острых брызг, расползаясь в луже вытекшей воды.

Бен попытался упереться ладонями, но пальцы уже не слушались. Ногтевые пластины на указательном и среднем пальцах сорвало с мясом: из-под кровоточащего ногтевого ложа, скребя по фанере, с влажным треском полезли серые изогнутые когти из органического карбида. Фаланги утолщались прямо на глазах, ломая суставные сумки, выворачиваясь под неестественным углом и обрастая жесткой, как проволока, оранжевой щетиной.

— Гв... — попытался вытолкнуть он, но язык распух, превратившись в шершавый, неповоротливый валик, перекрывший гортань.

«Каждый человек принимает границы собственного поля зрения за границы всего мира».

(Артур Шопенгауэр, 1851 г.)

А затем погас свет.

Это не было наступлением темноты — зрительный мир просто вырезали из черепной коробки. В глазницах вспыхнула острая, режущая боль, точно в зрачки вогнали по раскаленной спице. Глазные яблоки начали стремительно усыхать, втягиваясь внутрь черепа; сетчатка отслаивалась, крошась в зрительном канале слепыми искрами, а надбровные дуги и лобная кость с треском сдвинулись вперед. Лоб превратился в монолитный, лишенный впадин и нервных окончаний каменистый щиток, наглухо замуровавший остатки человеческих глаз под пятимиллиметровым слоем хряща и шкуры.

Черная пустота накрыла сознание. Бен забился на полу, царапая когтями линолеум, задыхаясь от накатившей слепоты.

Ш-ш-х-х-х-к-р-р!

Кожа по бокам шеи лопнула. С обеих сторон гортани, разрывая подкожную клетчатку, с влажным чмоканьем распахнулись три пары широких эластичных щелей. В эти отверстия со свистом хлынул воздух.

И мир взорвался.

Он не вернулся картинкой — он ударил в оголенные рецепторы шейных жабр трехмерным, дрожащим акустическим каркасом. Каждое механическое биение семилитрового чугунного мотора отозвалось в мозгу четкой белой вибрационной дугой. Шелест шин по мокрому асфальту нарисовал уходящую вдаль плоскость. Звук упавшей на кушетке книги прочертил точные границы угла, а частое, сбивчивое дыхание за переборкой выделило в пространстве живую, пульсирующую фигуру.

Гвен.

От нее разило кислым, холодным потом животного ужаса.

Она не видела брата. Перед ней, скребя когтями по полу и сминая телом ножку стола, корчилась двухметровая оранжевая туша без лица — сплошной мускульный массив, усеянный редкими иглами на загривке, с раскрытой пастью, полной кривых желтых зубов.

Детские молочные резцы Бена с хрустом выпадали на пол, стуча о металл, как брошенные игральные кости, а из десен, разрезая слизистую, наружу лезли десятисантиметровые клыки.

— Назад! — сорванный, визгливый крик Гвен хлестнул по жаберным щелям с силой прямого удара.

Она дернулась назад, сбила локтем собственные очки, которые со стуком улетели под диван, и в слепом отчаянии обеими руками схватила с пола тяжелый том по квантовой физике.

Учебник весом в два килограмма с размаху врезался в лобный бронещиток зверя.

БУХ.

Удар был ничтожным. Переплет отскочил от кости, осыпав морду обрывками страниц, но в воспаленный мозг Вульпимансера ворвался запах типографской краски, смешанный с запахом пальцев сестры.

Бен попытался податься вперед, попытался опустить морду и заскулить, чтобы показать, что это он, что он не причинит вреда.

Челюсти разошлись на сто двадцать градусов.

— Гх-р-р-а-а-у-у-х!

Вместо человеческого слова из глубин перестроенной трахеи вырвался инфразвуковой, вибрирующий в костях рев. Звуковая волна выбила оставшиеся осколки стакана на полу, ударила по тонким алюминиевым стенкам кузова и заставила оконные триплексы задрожать мелкой дробью.

Впереди, на водительском месте, скрипнул металл.

Макс среагировал мгновенно. Подошва армейского ботинка вбила педаль тормоза в пол. Рессоры фургона взвизгнули, сорок тонн инерции накренили кузов вперед, и тяжелый кемпер вильнул на мокрой трассе, цепляя гравий обочины. Старик бросил руль, перехватил массивное цевье плазмореза на переборке и в полуприседе развернулся в узкий проход, перекрывая собой дорогу к кабине.

Сто восемьдесят килограммов звериной плоти заклинило между кухонным шкафом и краем стола. Массивный загривок уперся в потолочную панель, промяв тонкий пластик обшивки.

В ноздри и открытые жабры хлынул удушающий поток запахов: раскаленная резина тормозов, серный дух аккумуляторной кислоты, соленый запах крови с собственных разодранных десен и горький, въедливый след дедушкиного табака, который теперь воспринимался как прямая, смертоносная угроза.

Рассудок ребенка окончательно затопило паникой. Замкнутое пространство давило, железо вокруг казалось раскаленной клеткой.

Зверь судорожно дернул крупом, пытаясь развернуться. Мышцы бедер сжались, выбрасывая тело назад. Короткий, мускулистый хвост-рудимент с размаху хлестнул по внутренней панели задней распашной двери, снося хлипкий алюминиевый фиксатор и вбивая защелку внутрь паза.

КЛАЦ-ТРЕСК.

Створка шлюза под напором ночного ветра распахнулась настежь, ударив по внешнему борту фургона на скорости сорок миль в час.

В салон хлынул ледяной вихрь орегонского тумана, пахнущий сырым мхом, свободой и открытым пространством каньона.

Стык асфальта и влажного гравия рванул навстречу с яростью циркулярной пилы.

Удар пришелся на правое плечо. Сто девяносто килограммов костей, жил и плотной оранжевой шерсти врезались в дорожный откос на скорости шестьдесят километров в час, пропахав в мокром щебне полуметровую борозду. Плечевой сустав хрустнул, сжимая эластичные ксено-хрящи, и тело закрутило в тяжелом кувырке через хребет. Острые базальтовые иглы на загривке с визгом стесали кусок алюминиевого молдинга с отлетевшего бампера, взметнув фонтан серой дорожной грязи.

Инерция швырнула тушу в глубокий придорожный кювет.

Передние лапы с размаху вошли в ледяную глинистую жижу на дне канавы, спружинили, погасив перегрузку в двенадцать единиц, и когти мгновенно вонзились в грунт на глубину ладони. Челюсти захлопнулись с костяным стуком, прикусив распухший шершавый язык. Соленая, густая ксено-кровь брызнула на зубы, смешиваясь со вкусом прелой хвои и машинного масла.

Зверь вскочил на все четыре лапы одним слитным, рычащим движением.

Шесть жаберных щелей по бокам шеи распахнулись до предела, со свистом стравливая избыток давления из перегретых легких. В открытые дыхательные каналы хлынул ледяной воздух орегонской ночи — плюс девять градусов, стопроцентная влажность, миллионы водяных капель, взвешенных в тумане.

Акустический мир вокруг звенел и переливался.

Каждая падающая с веток капля отзывалась в черепе четким белым щелчком, выстраивая трехмерную сетку пространства. В тридцати метрах позади визжали заблокированные колеса «Rust Bucket». Раскаленные тормозные колодки фургона рисовали в темноте пульсирующие, ядовито-малиновые тепловые пятна. Чугунный блок двигателя V8 тяжело стучал на холостых оборотах, посылая по асфальту низкую, дробную вибрацию, бившую зверю прямо в подушечки передних лап.

Из распахнутой створки фургона вырвался человеческий голос.

— Бен! Стоять!

Звуковая волна ударила по сверхчувствительным шейным рецепторам, как хлыст. Где-то в глубине затухающего детского сознания этот тембр отозвался теплом дедушкиной шерстяной куртки, запахом сушеной мяты и безопасностью. Но для гигантского хищника с планеты Вульпин громкий гортанный звук на частоте трехсот герц был прямым вызовом. Рыком чужого, крупного самца, заявляющего права на территорию.

Загривок зверя встал дыбом. Мышцы вдоль позвоночника натянулись, превращаясь в две стальные струны.

Пффф-х-х-х!

В носовые проходы вместе с сырым ветром затянуло едкий шлейф несгоревшего бензина из выхлопной трубы. Вомероназальный орган обожгло концентрированной химической гарью. Вульпимансер мотнул тяжелой клиновидной головой и оглушительно, по-собачьи чихнул, разбрызгивая слюну по мокрой траве и судорожно скребя морду когтями правой лапы.

изг колодок за спиной смолк. Захлопнулась тяжелая водительская дверь — металл о металл. Тяжелые шаги в подкованных армейских ботинках ударили по гравию обочины, сокращая дистанцию: двадцать восемь метров, двадцать пять, двадцать два.

Металлический щелчок затвора плазмореза разрезал туман сухим, безжизненным звуком.

Опасность. Чужой приближался с оружием.

Внутри черепной коробки вспыхнула слепая паника. Человеческие понятия «семья», «дедушка», «помощь» рассыпались в прах под напором первобытного территориального страха. Остался только один спасительный закон: бежать туда, где нет железа, запаха пороха и ярких тепловых пятен.

Зверь развернулся на месте, вывернув задние лапы под углом в шестьдесят градусов. Когти вспороли глинистый откос кювета, выбрасывая комья грязи назад, прямо в сторону шоссе.

Рывок.

Массивные лопатки ходили под оранжевой шкурой с тяжелым, поршневым ритмом. Каждый прыжок перекрывал четыре метра пространства. Ветки орегонского папоротника хлестали по безглазому лобному щитку, не оставляя царапин на ороговевшем панцире. Земля под лапами пружинила: толстый слой многолетнего перегноя, мох, скользкие корни сосен, пахнущие терпким соком и сырыми червями.

Голоса за спиной начали тонуть в гуле ветра.

— Бен! Не уходи в распадок!

Крик деда отразился от стволов псевдотсуг и растаял, забитый шелестом миллионов хвоинок.

Впереди выросла преграда. Трехметровый ствол упавшей столетней сосны, обросший серым трутовиком и скользким лишайником, перекрывал вход в темный овраг.

Вульпимансер даже не замедлил бег. Мышцы крупа сжались, аккумулируя кинетическую энергию ста девяноста килограммов живого веса.

Толчок задних лап выбил из гнилой древесины фонтан прелой трухи.

Оранжевое тело взмыло в воздух по пологой, идеальной баллистической дуге, перемахнуло через мертвое дерево и ласточкой ушло вниз — в глухой, заполненный ледяным туманом провал ущелья, где звуки человеческой дороги окончательно захлебнулись в первобытной тишине леса.

ПОДГЛАВА № 02: ОБОНЯТЕЛЬНЫЕ КОРИДОРЫ И СЕНСОРНЫЙ ШТОРМ

Сырой мох под подушечками лап сминался с чавкающим, губчатым сопротивлением.

Каждый шаг вдавливал массивные пятипалые ступни в холодную торфяную жижу на глубину сустава, выдавливая из прелой подстилки темную болотную воду. Капли мороси непрерывно секли ороговевший лобный щиток, срывались по жестким вибриссам у пасти и разбивались о выступающие клыки, оставляя на языке горький привкус древесной коры и кислого лишайника.

Мира не существовало в свете и цвете. Он лежал вокруг сложной, вибрирующей архитектурой плотностей и запахов.

Шестнадцать метров влево — старая оленья лежка. От примятого папоротника поднимался густой, остывающий шлейф мускуса, теплого помета и застарелого страха, окрашенный в сенсорном поле вязким бурым оттенком.

Пятьдесят метров прямо — крона векового кедра. Акустический локатор шейных жабр улавливал дробный, едва слышный шелест: ночная совка переступала лапами по сухой ветке, и микроскопические колебания воздуха от ее перьев чертили в черепе тонкую, пульсирующую белую дугу.

Сто двадцать метров на северо-восток — группа из трех косуль. Их сердца стучали с частотой сто сорок ударов в минуту, посылая сквозь толщу сырого грунта мелкую, пугливую дрожь. Они замерли, почуяв его тяжелую, влажную поступь. Запах хищника накрывал распадок.

Пасть приоткрылась. Толстый шершавый язык зачерпнул воздух, прижимая пробу к нёбу. Вомероназальный орган мгновенно разложил лесной туман на десятки химических векторов: тяжелые терпены сосновой смолы тянулись в воздухе липкими желтыми лентами; ледяной ручей на дне ущелья звенел прозрачной синевой; колония серых полевок под корнями гнилого пня пульсировала теплой, аппетитной багровой струей.

Внутри массивного, сплюснутого черепа шевельнулось нечто чужое.

Слабый, едва различимый импульс попытался сложиться в звуковой ряд.

Б... Бен... Бен-джа-мин...

Слово не имело формы. Оно не пахло плотью. Оно не отдавало теплом. Животный мозг сбросил этот ментальный мусор коротким сокращением шейных мышц, заменив абстракцию четкими бинарными категориями: Опасность. Добыча. След.

Под левой лопаткой, прямо в толще лучевой кости, монотонно вибрировал тяжелый металлический набалдашник. Прибор остывал, сбрасывая избыточное давление в надкостницу короткими, холодными уколами нанитов. Но зверь больше не чувствовал чужеродности металла — часы стали плотным костным наростом, балансиром, придававшим левой передней лапе дополнительную ударную массу.

Внезапно под правым ушным валиком вспыхнул острый, зудящий укол. Лесной клещ впился в тонкую кожу между броневыми щитками загривка.

Вульпимансер резко затормозил, взрыхлив мох передними когтями. Задняя правая лапа согнулась в коленном суставе, взлетела к шее и с частым, яростным стуком забарабанила по шкуре. Когти со скрежетом прошлись по шерсти, сдирая паразита вместе с комком подшерстка. Зверь шумно выдохнул сквозь открытые жабры, мотнул мордой, сбрасывая налипшую хвою, и замер.

Ветер на дне распадка дрогнул.

Воздушный поток перевалил через гребень бурелома, неся с собой нечто чужое.

Это не была смола. Не прель. Не кровь дичи.

Тонкая, сухая струя разрезала лесные запахи, как стальное лезвие. Концентрированный фреон. Паленый текстолит. Въедливая синтетическая смазка для высокооборотистых авиационных турбин на основе дисульфида молибдена.

Запах резал носоглотку стерильной, неживой химией.

Загривок зверя мгновенно вздыбился. Базальтовые иглы вдоль позвоночника поднялись под углом в сорок пять градусов, раскрывая терморецепторные пластины. Щелочная слюна во рту стала вязкой, горькой, готовой к выбросу желудочной кислоты.

Клац. Клац.

Челюсти сомкнулись дважды с сухим, костяным звуком. Зверь послал вперед короткий акустический щелчок, замеряя плотность воздуха в хвойном туннеле. Эхо вернулось мгновенно: в восьмидесяти метрах впереди, над старой просекой, в воздухе висело плотное, абсолютно холодное тело диаметром в полметра.

Оно не дышало. Оно не излучало инфракрасного тепла живой плоти. От него исходил лишь тонкий, едва уловимый ультразвуковой свист гироскопов — тридцать тысяч оборотов в минуту.

Зверь опустил грудину почти к самой земле. Сто девяносто килограммов мускулов бесшумно перетекли под поваленный ствол кедра. Когти вжались в мягкую глину, не издав ни единого шороха.

Хищник начал скрадывание.

Впереди, на высоте пяти метров над чернеющим папоротником, воздух вздрогнул от неслышного для человеческого уха щелчка лазерного дальномера.

Шерсть на затылке Вульпимансера встала колом: невидимый инфракрасный луч снайперского наведения уперся точно в центр его лобного бронещитка.

Гранитный карниз под когтями вибрировал мелкой, колючей дрожью.

Каждые три секунды сквозь монолит скалы проходил низкий сейсмический импульс: в двадцати пяти метрах под обрывом каменистое русло ручья перемалывало ледниковые валуны, и этот глухой донный гул поднимался по базальтовым пластам прямо в подушечки лап. Когти передней правой лапы с силой вжались в трещину породы, выбивая серую сухую пыль.

Ветер на краю пропасти дул со скоростью пятнадцать метров в секунду. Ледяные струи воздуха били прямо в раскрытые жаберные щели на шее, остужая слизистую до острой, звенящей чувствительности. Чем холоднее становились рецепторы, тем четче мозг зверя выстраивал объемную акустическую карту ущелья.

Двадцать метров пустоты внизу. Сухие, ощетинившиеся обломанными сучьями верхушки лиственниц торчали из тумана, как частокол костяных копий. А прямо перед мордой, в пятнадцати метрах от обрыва, над клубящейся серой ватой висел Источник.

Он не падал. Он не опирался на ветви.

Три антигравитационных эмиттера на его нижней консоли сжимали сырой воздух с непрерывным, свистящим визгом, создавая под круглым металлическим днищем плотную подушку высокого давления. От вращающихся гироскопов по туману расходились кольцевые волны плотности, которые жабры Вульпимансера считывали с точностью до миллиметра.

Зверь чуть сдвинул челюсти. С нижней губы сорвалась капля густой щелочной слюны, перемешанной со смолой кедра. Горький, вяжущий вкус хвои ожег рецепторы нёба, и Вульпимансер коротко, сдавленно фыркнул, мотнув тяжелой головой и с шумом втянув воздух сквозь зубы.

В глубине звериного черепа вспыхнула чужая, человеческая мысль.

Она пришла не словами — она ударила зрительным слепком: тяжелая ладонь деда на рукояти плазмореза, тусклый свет приборной панели «Rust Bucket» и короткий армейский приказ:

«Держи левый фланг, не дай им перекрыть выход».

Этот летающий кусок железа искал не оленей. Он сканировал полосу леса по направлению к шоссе. Он шел по тепловому следу протектора фургона.

Инстинкт зверя требовал прижаться к камню, забиться в расщелину и ждать, пока добыча повернется уязвимой спиной. Но человеческий узел внутри требовал атаковать сейчас — до того, как чужая машина отправит радиосигнал в небо.

Мышцы бедер начали медленно, плавно сжиматься, подбирая задние лапы под брюхо. Сухожилия натянулись, как взведенные стальные тросы. Короткий хвост вытянулся в горизонталь над бездной, балансируя сто девяносто килограммов тяжелой кости и мяса на узком скользком уступе.

Внезапно дрон дрогнул.

На его плоской верхней панели щелкнуло сервоприводное реле. Узкая щель оптического сенсора провернулась на шарнире, зафиксировав тепловой отпечаток зверя на скале.

ПИ-И-И-И-И-И!

Ультразвуковой сканирующий импульс на частоте двадцать пять килогерц ударил по жабрам Вульпимансера, как пучок стальных игл, вогнанных прямо в барабанные перепонки. Звуковое давление пробило болевой порог. Слизистая жаберных щелей мгновенно сократилась, выбрасывая пенную сукровицу, а в глазничных впадинах под лобным щитком вспыхнул белый слепящий спазм.

Боль сорвала предохранители.

Грудная клетка зверя расширилась, втягивая три литра ледяного воздуха.

Свет — это иллюзия тех, кто привык прятаться за стенами. Настоящий мир начинается там, где гаснут глаза: в дрожи земли под когтями, в шепоте ломающихся веток и в горячей струе воздуха, бьющей из разорванного горла врага

ГХ-Р-Р-Р-О-О-У-У-М-М!

Низкочастотный инфразвуковой рык на частоте восемнадцать герц вырвался из пасти с мощью корабельной сирены. Звуковая волна ударила в гранитную плиту под лапами с такой силой, что мелкая каменная крошка на краю уступа брызнула во все стороны, осыпаясь в бездну. Воздух между скалой и дроном сжался, сбив стабильность антигравитационной подушки машины. Дрон вильнул влево, заваливаясь на правый стабилизатор на пять градусов.

Этих пяти градусов было достаточно.

Угловая скорость смещения цели зафиксировалась в мозгу хищника за сотую долю секунды.

Все четыре лапы с костоломной силой оттолкнулись от базальта.

Гранитная кромка обрыва лопнула под когтями, осыпаясь вниз лавиной битого камня.

Оранжевое тело весом почти в два центнера сорвалось со скалы, рассекая туман по пологой баллистической дуге. Передние лапы распахнулись в воздухе, выпуская восьмисантиметровые серые когти, а челюсти раскрылись на сто двадцать градусов, обнажая желтые клыки навстречу заверещавшему аварийной сиреной металлу.

Передние лапы сомкнулись на холодном металлическом корпусе за десятую долю секунды до того, как сервоприводы дрона успели развернуть турель.

Удар в воздухе был глухим, слитным, лишенным упругости. Сто девяносто килограммов живой мускульной массы сбили полуметровый титановый диск с вектора тяги, сминая стабилизаторы и вдавливая антигравитационные эмиттеры внутрь посадочных гнезд.

Челюсти Вульпимансера захлопнулись на выпуклой оптической башне машины.

ХРУС-С-С-Т!

Давление в четыреста пятьдесят килограммов на квадратный сантиметр раздавило пятислойный кварцевый триплекс как скорлупу грецкого ореха. Органический карбид клыков пробил внешнюю линзу, вошел в кремниевую матрицу сенсора и перекусил медные жгуты видеопроцессора. В пасть хлынул фонтан раскаленного жидкого силикона и горького, вяжущего лития.

А затем гравитация взяла свое.

Сцепка из живой плоти и искореженного железа рухнула вниз с пятнадцатиметровой высоты, ломая сухие ветви лиственниц. Сучья с сухим пулеметным треском хлестали по загривку зверя, сдирая клочья шерсти, но броневые пластины надкостницы гасили удары.

УДАР!

Дно пересохшего ручья встретило их нагромождением базальтовых валунов. Вульпимансер вывернул корпус в падении, подмяв дрон под себя, чтобы использовать металлическую тушу как амортизатор. Титановый диск аппарата с оглушительным лязгом расплющило о полутораметровый гранитный камень. Брызги застоявшейся в расщелинах воды взметнулись в воздух вместе с веером раскаленных искр и обломками антигравитационных лопастей.

Грудную клетку зверя обожгло тупой компрессионной болью — ребра выдержали, но от удара средний коготь на правой передней лапе надломился у самого основания, пустив по пальмарной подушечке густую черную сукровицу.

Эндорфиновый выброс мгновенно заблокировал нервные рецепторы. Боль превратилась в сухую, яростную пульсацию, подстегнувшую боевой раж.

Зверь не разжал челюстей.

Задние лапы уперлись в мокрый валун, когти со скрежетом вспороли нижний отсек дрона, сдирая трехмиллиметровый бронелист защиты аккумулятора. Пальцы рвали проводку, выдирали с корнем конденсаторы и крушили охлаждающие трубки.

В пасть ударил сладковатый, тошнотворный вкус авиационного этиленгликоля вперемешку с едкой щелочью.

Внутри развороченного корпуса что-то коротко, судорожно забилось.

Из смятого динамика на левом борту, захлебываясь электрическим треском, пробился искаженный синтетический голос:

— Об... бъект... Вульпин... Сектор 3814... Ошибка прото...

Вульпимансер с глухим рыком опустил массивную переднюю лапу прямо на динамик. Металлическая мембрана хрустнула под тяжестью подушечки, вдавившись в песок и грязь.

Ш-ш-ш-с-с-т!

Пробитый литий-ионный элемент питания вспыхнул ослепительной синей дугой. Короткое замыкание выжгло передающую антенну радиомаяка за долю секунды до того, как пакет аварийной телеметрии ушел на второй круг трансляции. Высоковольтный разряд прошил пасть зверя, заставив мышцы челюсти судорожно сократиться и окончательно перекусить пополам несущую раму дрона.

Машина сдохла.

Ее внутренности превратились в дымящуюся кашу из оплавленного текстолита, изломанных медных дорожек и капающего на гальку машинного масла.

Вульпимансер разжал челюсти, выплюнув обломки кварцевого стекла.

Едкий белый дым от горящего лития ударил прямо в открытые шейные жабры. Слизистую обожгло химической кислотой. Зверь отшатнулся от дымящихся обломков, затряс головой и начал яростно, со всхлипами чихать, судорожно скребя морду здоровой левой лапой и размазывая черную копоть по оранжевой шерсти.

Глазниц не было, но веки под лобным щитком дергались от фантомного слезотечения.

Кашель вырвался из гортани хриплым, лающим звуком. Зверь несколько раз провел языком по мокрому мху на валуне, пытаясь сбить отвратительный привкус машинной смазки и горелого кремния.

Опасность исчезла. Железо больше не пищало.

Грудная клетка опустилась. Зверь распрямил мощную шею, поднял морду к затянутому туманом небу и распахнул пасть.

ГХ-Р-Р-А-А-У-У-У-Х!

Тяжелый, торжествующий рев альфа-хищника прокатился по дну ущелья, многократным эхом отскочил от гранитных карнизов и ушел вверх, к немым кронам вековых сосен.

И в наступившей после этого рева мерзлой тишине, сквозь монотонный шелест капель, жаберные щели на шее зверя уловили чужой звук.

В двадцати метрах позади, на краю каменной осыпи, сухо и отчетливо клацнул взводимый затвор армейского карабина.

ПОДГЛАВА № 03: ПЕЛЕНГ ЗОНДА КРААБА И ОХОТНИЧИЙ ЗАХВАТ

Окуляр тепловизора прижимался к надбровной дуге холодным резиновым наглазником.

Зеленый электронный монохром прибора рассекал туман на слои разной плотности: серые стволы сосен стояли неподвижными ледяными колоннами с температурой плюс шесть градусов, а между ними, уходя вниз по глинистому откосу, тянулась ровная пунктирная цепочка пылающих оранжевых пятен.

Каждый отпечаток лапы шириной в двадцать сантиметров отдавал в грунт тридцать девять градусов тепла. Влажный дерн под следами еще дымился: ксено-мускулатура Вульпимансера работала с запредельным тепловыделением, выжигая траву до голой земли.

Макс сделал шаг вперед, перенеся вес тела с пятки на носок. Рифленая подошва армейского ботинка мягко вошла в раскисшую колею, не хрустнув ни единой сухой веткой. Правое плечо заныло привычной тупой болью — застарелый артроз в месте старого плазменного ожога, полученного еще при штурме крейсера в семьдесят восьмом, всегда реагировал на сырость. Пульс держался на отметке пятьдесят восемь ударов в минуту. Никакой спешки. На охоте спешка оставляет за собой трупы.

За правым плечом послышался короткий, прерывистый вдох.

Пальцы Гвен вцепились в брезентовую стропу его разгрузочного жилета с такой силой, что швы куртки натянулись. Девочка шла след в след, стараясь не отставать ни на шаг. Ее кеды промокли насквозь еще у обочины, полы ветровки потемнели от мороси, а круглые стекла очков покрылись мелкими каплями конденсата.

К груди она обеими руками прижимала портативный сканер частот Омнитрикса. На монохромном жидкокристаллическом экранчике прибора тревожно мигал желтый индикатор: заряд аккумулятора просел до четырнадцати процентов.

Ветер дул с севера-северо-запада — прямо в спину.

— Дед... — шепот Гвен пробился сквозь шорох падающих с хвои капель. Голос дрожал от холода и невыплаканного страха.

— Сканер показывает наложение. Код Бена совпадает с этой... с этой оранжевой тварью на девяносто девять процентов. Это правда он?

Макс не повернул головы. Ствол нелетального пневмометателя «Аркан-3» оставался опущен к земле под углом в сорок пять градусов. Палец в перчатке из воловьей кожи лежал вдоль предохранительной скобы.

— Правда, — ровно отозвался Макс. Слова выходили тихо, на одних связках, не разносясь по лесу дальше двух шагов.

— Поэтому слушай внимательно. Держи дистанцию в один корпус. Под ноги смотри. Ветер несет наш запах вперед. Он нас уже чует.

— Но он же... он же не нападет? Он помнит нас?

Макс опустился на правое колено у края четырехметрового глинистого обрыва, ведущего на дно ручья. Пальцы левой руки коснулись края свежего следа: глина была горячей и липкой, пахнущей щелочью.

— У Вульпимансера нет понятий «помнит» или «любит», Гвен, — жестко, без армейских прикрас отрезал Макс.

— У него нет глаз. Вся его нервная система — это один сплошной сенсорный радар. Для него любой резкий звук — это взрыв гранаты в ухе. А твой страх пахнет так сильно, что он видит, как в твоей груди колотится сердце. Если дернешься или закричишь — он атакует на чистом рефлексе.

Гвен судорожно втянула воздух через нос, сделала шаг, чтобы обойти торчащий корень лиственницы, но носок кеда соскользнул по мокрой коре. Она взмахнула руками, сбив плечом ветку папоротника, и рухнула на четвереньки прямо в жидкую грязь.

— Ненавижу... эти каникулы... — процедила она сквозь зубы, яростно вытирая испачканную щеку мокрым рукавом.

Очки съехали на кончик носа. В темноте под ее пальцами, вцепившимися в мох, на долю секунды вспыхнула слабая, едва различимая розовая искра — крошечный выброс неконтролируемой энергии, тут же погасший в сырости.

Макс мгновенно зафиксировал вспышку боковым зрением, но промолчал. Печать Вердоны трещала по швам, но сейчас был не тот момент, чтобы объяснять десятилетней девочке, почему ее кровь светится в темноте.

Впереди, на дне ущелья, внезапно смолкли цикады.

Лес замер. Монотонный шелест мороси стал абсолютным, глухим, давящим на уши.

Макс плавно поднял левую руку на уровень плеча, сжав пальцы в тяжелый замшевый кулак.

Сигнал: «Замри».

Гвен затаила дыхание, вжавшись в склон оврага.

В двадцати пяти метрах впереди, за белесой стеной клубящегося тумана, на дне ручья шевельнулась огромная, покрытая острыми иглами оранжевая спина.

Глухой, инфразвуковой рык прокатился по камням, заставив вибрировать пряжку на ремне Макса.

Ледяная вода ручья омывала подушечки лап, затекая между пальцами и унося вниз по течению сгустки черной сукровицы от треснувшего когтя.

Дистанция между ними составляла ровно восемь метров открытого галечного русла.

Вульпимансер замер в низкой, пружинистой стойке. Шесть жаберных щелей на его шее непрерывно втягивали и сбрасывали влажный воздух, улавливая исходящие от двух фигур тепловые волны: тридцать шесть и шесть десятых градуса — живая, уязвимая белковая плоть.

От взрослого человека разило знакомым, въедливым запахом дегтярного мыла, черного цикория и холодной оружейной смазки. Этот запах пробивался сквозь звериную ярость, дергал за тонкие нервные волокна в глубине черепа, пытаясь оживить образы теплой кабины, старого шерстяного пледа и тяжелой ладони на плече. Но чужой металлический предмет в руках человека — длинная ребристая труба со стальным баллоном высокого давления — излучал угрозу.

Металл трубы смотрел точно в центр грудной клетки зверя.

Макс опустился на правое колено прямо в мокрую гальку, не обращая внимания на воду, пропитывающую ткань брюк. Приклад пневмометателя «Аркан-3» намертво вжался в выемку плеча. Застарелый артроз отозвался острой, но привычной вспышкой, которую старик отсек жестким армейским выдохом.

В восьмидесяти сантиметрах за его левым локтем, привалившись к мокрому метровому валуну, стояла Гвен. Дрожащие пальцы девочки держали тяжелый налобный фонарь, направляя желтый дрожащий луч в морду чудовища.

Луч был бесполезен. Безглазый лобный щиток зверя не реагировал на свет.

Вульпимансер слышал лишь, как с сухим хрустом перекатываются мелкие камни под его собственным весом. Мышцы загривка натянулись. Базальтовые иглы вдоль позвоночника встали вертикально. Зверь подобрал задние лапы под брюхо, готовя лобовой полутораметровый бросок с разрывом сонной артерии врага.

— Не стреляй, дед!.. — сорванный шепот Гвен ударил по ушным валикам старика.

— Он же... он же не понимает!

— Молчи, — одними губами выдохнул Макс.

Указательный палец в замшевой перчатке плавно выбрал два миллиметра свободного хода спускового крючка.

Шестеренчатый спуск сработал мгновенно.

ПХУ-У-У-Х!

Клапан высокого давления с громовым хлопком выбросил порцию сжатого азота под давлением в двести атмосфер.

Из широкого раструба «Аркана» со свистом вылетели четыре крестообразно связанных титановых грузила. В воздухе между охотником и зверем с сухим шелестом распахнулась пятиметровая сеть из сверхплотного молекулярного полиамида.

Вульпимансер среагировал на звук выстрела, выбросив передние лапы вперед для встречного удара, но было поздно.

Тяжелая сеть накрыла зверя всем куполом.

Титановые грузила с костяным стуком ударили о камни ручья, закручиваясь вокруг лап и корпуса по спирали. Встроенный в центральный узел сети индукционный микрогенератор щелкнул, посылая по полимерным нитям высокочастотный электромагнитный импульс.

ТР-Р-Р-Ы-К!

Мускулатуру зверя свело мгновенным, каменистым спазмом. Сто девяносто килограммов живой массы с глухим всплеском рухнули на бок, взметнув веер ледяных брызг.

ГХ-Р-Р-А-А-У-У-Х!

Яростный, захлебывающийся рев заполнил каменное ущелье. Вульпимансер бился на гальке, извиваясь всем хребтом. Когти задних лап впивались в ячейки сети, но скользкий полимер толщиной в три миллиметра держал нагрузку на разрыв до двух тонн.

Челюсти зверя с размаху сомкнулись на центральном узле пут. Зубы заскрежетали по бронированному сердечнику, вспарывая десны. Черная, густая ксено-кровь брызнула на белые нити сети, пузырясь от ядовитых энзимов слюны.

Одно из титановых грузил, сорвавшись с рикошета о прибрежный валун, взлетело вверх, срезало тонкую сосновую ветку и с глухим шлепком швырнуло мокрую хвою прямо на матерчатую кепку Макса.

Старик даже не моргнул. Он сбросил опустевший пневмометатель на гальку, сделал два тяжелых, размеренных шага вперед и навис над бьющимся в сетке зверем.

— Ложись, Бен! — гаркнул Макс командным голосом, вбивая звук прямо в открытые жаберные щели на шее чудовища.

— Это дед! Лежать!

Зверь замер на секунду. Взгляд несуществующих глаз метнулся к ботинкам старика.

Запах знакомого табака и тяжелый, вибрирующий тембр голоса пробили животный панцирь. Внутренний ребенок на долю мгновения узнал своего защитника. Рев в пасти надломился, перейдя в низкий, жалобный скулеж.

Но в пяти метрах позади них, на груде обломков разбитого разведывательного дрона, металл ответил чужим звуком.

Ш-ш-ш-с-с-с...

Тонкий, сухой, химический свист прорезал шум ручья. Развороченный корпус батарейного отсека дрона начал раздуваться. Внутри титанового остова пробивалось ровное, нарастающее белое свечение термитного самоликвидатора.

Белый слепящий купол вспух в пяти метрах за спиной без звука — беззвучно, как вспыхивает магниевая вспышка на старых фотоаппаратах.

А затем пришел жар.

Две с половиной тысячи градусов термитного распада мгновенно обратили воду ручья в перегретый пар. Ударная волна от детонации литиевых ячеек сорвала верхушки папоротника, впечатав Гвен спиной в мокрую гальку. Ее налобный фонарь с треском разлетелся о валун.

Вульпимансер не видел белого огня, но акустический и тепловой удар по открытым жабрам на шее был равен залпу из двух десятков плазморезов в упор. Слизистую оболочку дыхательных щелей выжгло до мяса. В черепной коробке лопнули тысячи микроскопических капилляров, заливая мозг зверя чистым, кипящим норадреналиновым безумием.

Берсерк.

Инстинкт самосохранения выключился. Внутренний зверь больше не искал спасения в расщелинах скал. На дне ручья, прижатая к камням взрывной волной, лежала самка. Детеныш. Член стаи.

Мышцы спины и загривка сократились с такой нечеловеческой, запредельной силой, что в позвонках сухо щелкнули межпозвоночные хрящи.

ХРУП-ТР-Р-Р-ЫК!

Полимерные нити сети, рассчитанные на две тонны статической нагрузки, натянулись струнами и лопнули одна за другой, хлестнув по шкуре раскаленными обрывками. Титановые грузила со звоном разлетелись по ущелью.

Зверь не сделал шага — он выбросил сто девяносто килограммов своего тела вперед стелющимся, тяжелым броском, перекрывая русло.

УДАР.

Вульпимансер рухнул на колени прямо над Гвен, сомкнув массивные передние лапы в арку и накрыв ее голову и грудь широким, бронированным загривком.

Через долю секунды на спину чудовища обрушился ливень.

Сотни раскаленных капель жидкого титана и горящего кремния со свистом вонзились в оранжевую шерсть. Шкура шипела. Кератиновые иглы вдоль позвоночника вспыхивали и сгорали дотла за микросекунды, обугливаясь до черных пеньков. Кожа на лопатках трескалась, выпуская пузыри сукровицы, а запах паленого мяса и горелого сала забил весь овраг.

Зверь не сдвинулся ни на миллиметр.

Мышцы его шеи одеревенели, удерживая монолитный купол над девочкой, пока последние осколки разорванного дрона с визгом рикошетили от его лобного щитка и шипели в ледяной воде ручья.

На запястье передней левой лапы, глубоко под обожженной кожей, Омнитрикс забился частым, тревожным рубиновым пульсом: перегрев нервной системы перегрузил гальваническую матрицу на восемьдесят процентов.

Белый едкий дым термита заполнил ущелье непроницаемой, душной стеной.

Акустический радар жабр ослеп. Звуки ручья пропали, сменившись сплошным, сверлящим ультразвуковым писком в височных костях. В этом мертвом, лишенном запахов и эха пространстве остался только один ориентир: слабое, судорожное тепло маленького тела под его грудиной. Тридцать шесть и шесть десятых.

От мокрых рыжих волос Гвен, прилипших к ее бледным щекам, тонкой, едва уловимой струйкой поднимался запах цветочного мыла и соли от катившихся по вискам слез.

Пасть зверя приоткрылась. Тяжелое, прерывистое дыхание вырывалось из обугленной гортани хриплыми, влажными толчками.

Вязкая, густая слюна капнула с нижнего клыка и с глухим шлепком упала прямо на треснувшее стекло очков Гвен, окончательно залепив обзор мутной белесой пленкой.

Девочка судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы, сбросила разбитые очки на гальку и открыла глаза.

Прямо над ней, заслоняя серое предрассветное небо, нависала страшная, обгорелая морда без глаз, из жаберных щелей которой сочилась прозрачная сукровица, смешанная с человеческими слезами.

— Бен?.. — голос Гвен пробился сквозь шипение гаснущего термита тонким, сдавленным всхлипом. Руки девочки, перемазанные в речном иле, дрожали мелкой, непрекращающейся дрожью.

— Это... это ты?

Вульпимансер опустил массивную голову на несколько сантиметров вниз.

Его мокрый, горячий черный нос осторожно, едва касаясь ткани, ткнулся в ее плечо, обтянутое мокрой джинсовой курткой. Из пасти вырвался не рык и не боевой клекот — низкий, надрывный, по-детски жалобный скулеж, в котором билась глухая боль обожженного десятилетнего пацана.

Сквозь редеющий дым в шести метрах позади послышался тяжелый бег. Макс бросил пустой «Аркан», выхватил из разгрузки двухствольный плазморез и замер у кромки воды, глядя на живой щит из базальта и шерсти.

Гвен медленно, не отводя взгляда от страшной безглазой морды, подняла правую руку.

Ее маленькие, исцарапанные пальцы с коротко остриженными ногтями дрогнули в воздухе, преодолевая остатки первобытного страха, и мягко, невесомо опустились на раскаленный, покрытый жесткой проволочной шерстью лоб чудовища.

ПОДГЛАВА № 04: ТАКТИЧЕСКИЙ ЗАГОН И ПРОТОКОЛ СДЕРЖИВАНИЯ

Резьба на алюминиевом тубусе медицинского регенератора «Тип-B4» подалась с сухим металлическим хрустом.

В ночной воздух ударила плотная струя паров жидкого азота и концентрированного ментола, мгновенно перебившая смрад паленой шерсти и горелого магния. Макс сбросил крышку в карман жилета, сжал эластичный корпус тубы большим пальцем и вывел на раневую поверхность загривка зверя первую порцию густого синеватого геля.

Ш-ш-с-с-т!

Холодная субстанция коснулась обугленной плоти с шипением раскаленной сковороды. Под слоем игольчатой щетины на лопатках Вульпимансера зияла полоса коагуляционного некроза глубиной в четыре миллиметра: термит выжег эпидермис до мышечных фасций, оставив после себя пузырящуюся сукровицу и черный шлак от сгоревших кератиновых игл. В земной атмосфере с ее избытком кислорода естественная регенерация тканей Вульпина буксовала, превращая ожог в источник запредельного токсического шока.

Зверь глухо дернулся всем хребтом, но когти лап лишь глубже ушли в мокрую гальку ручья.

— Держи подбородок, Гвен, — голос Макса звучал ровно, с той сухой, монотонной интонацией, с какой полевые хирурги Санитаров диктуют протокол ампутации под артобстрелом.

— Большими пальцами фиксируй угол нижней челюсти. Если начнется судорога — не давай ему сомкнуть зубы. Перекусит язык.

Гвен сидела на коленях в ледяной воде, вжавшись бедрами в мокрый бок чудовища. Ее ладони, перемазанные в грязи и копоти, намертво обхватили широкую клиновидную морду Бена. Девочка больше не отдергивала пальцы от скользкой кожи. Она чувствовала, как под ее ладонями ходит тяжелая кость, как вибрируют дыхательные щели на шее, выбрасывая в ее лицо горячие влажные струи воздуха с запахом железа.

— Ему больно, дед... — прошептала Гвен. Ее налобный фонарь дрожал, бросая теплое желтое пятно на обнажившиеся десны чудовища.

— Он весь горит.

— Сейчас отпустит, — Макс ребром замшевой перчатки размазал гель по ране, втирая полимерную матрицу прямо в открытые сосуды.

Пальцы старика двигались с механической, выверенной точностью. За сорок лет службы он обрабатывал ожоги от плазмы десяткам разных видов — от кремниевых петросапиенсов до амфибий с Пискисса. За каждым движением стоял четкий расчет: если Омнитрикс уйдет в принудительную разрядку прямо сейчас, пока ткани не стабилизированы, десятилетний мальчик получит ожоги третьей степени на человеческой коже, не приспособленной к такому термическому удару.

Холодный синий свет геля растекался по загривку, связывая разорванные капилляры и блокируя ноцицептивные импульсы.

Частота сокращений сердца зверя на глазах начала падать: со ста шестидесяти ударов в минуту до девяноста пяти. Жаберные щели перестали судорожно захлопываться, их края расправились, втягивая прохладный ментоловый пар.

И в этот момент из глубины мощной грудной клетки Вульпимансера вырвался странный звук.

Это не был рык или стон. Низкий, рокочущий, глубокий вибрирующий гул, похожий на мерную работу дизельного генератора на холостых оборотах, сотряс тело зверя от лопаток до кончика хвоста. Чудовище прикрыло безглазую морду, опустило тяжелый лоб прямо на колени Гвен и протяжно, с наслаждением выдохнуло, расслабляя сведенные судорогой мышцы лап.

Гвен на секунду замерла, моргнула, сдувая со лба мокрую прядь волос, и на ее испачканном лице впервые за эту бесконечную ночь проступило слабое подобие улыбки.

— Он... он мурлычет?

— Снимает спазм, — Макс вытер испачканную перчатку о штанину и прижал пальцы к запястью левой лапы зверя.

Там, под слоем шерсти, серо-черный обод Омнитрикса медленно менял цвет. Тревожные красные всполохи на индикаторе погасли, уступив место ровному, неподвижному янтарному свету режима ожидания. Наниты завершили цикл температурной компенсации.

Гвен скосила глаза в сторону, где в шести метрах ниже по ручью догорали остатки дрона. Среди оплавленного титана и вытекшего лития в луче фонаря блестел прямоугольный фрагмент броневой плиты с выштампованным на нем угловатым клеймом — три скрещенных когтя и шестнадцатеричный буквенный индекс.

— Дед, — Гвен указала подбородком на клеймо, не убирая рук с морды Бена.

— Это не знаки Вилгакса. Я видела на его кораблях круглые символы с щупальцами. А здесь другой шрифт. Кто это послал?

Макс не стал смотреть на обломок. Он знал этот шифр наизусть с девяносто второго года.

«Слепой Сектор». Гильдия наемников Ориоса.

— Профессионалы, — сухо бросил Макс, поднимаясь с колен. Суставы отозвались глухим треском.

— Охотники за головами. Вилгакс объявил награду за часы, а кто-то на Земле слил им координаты нашего сектора.

Он захлопнул стальную крышку полевой аптечки.

КЛАЦ.

И в ту же секунду на тактическом браслете на левом запястье Макса сработал зуммер раннего оповещения.

ПИ-И-ИП-ПИП.

Тонкий, двукратный акустический сигнал взрезал тишину ущелья: внешний датчик на гребне холма зафиксировал падение тяжелого кинетического объекта в трехстах метрах выше по склону.

Вода срывалась с гранитного козырька с калиброванной, монотонной частотой: кап... кап... кап.

Каждая капля разбивалась о базальтовую гальку в полуметре от коленей Гвен, разлетаясь мелкими ледяными брызгами. Холод пробирался сквозь промокшие джинсы, сковывая мышцы бедер тупой, ноющей судорогой, но ладони девочки оставались в тепле. Они лежали на широком, шершавом лобном щитке спящего Вульпимансера. Зверь дышал ровно, глубоко; горячий воздух из его шейных жабр овевал пальцы Гвен, и под ее ногтевыми пластинами от этого тепла и нервного возбуждения то и дело вспыхивала едва заметная, микроскопическая розовая ионизация — латентный сброс нерастраченной энергии.

Свободной правой рукой Гвен удерживала титановый стилус, быстро прочерчивая команды на сенсорном экране полевого планшета Санитаров.

«Особь вида Vulpimancer не знает категорий формы и света. Ее зрение — это частотный сдвиг чужого страха и плотность теплового следа... Объект, лишенный вибрации и запаха, классифицируется ею как готовая к броску угроза...»

— Из Наставления Санитаров по Сектору Вульпин, 1984 г.

Экран тускло светился зеленоватым фосфором, отбрасывая блеклые блики на круглые стекла ее очков, которые она кое-как вытерла подолом кофты. На дисплее бежали параллельные графики: в левой колонке пульсировала кардиограмма человеческого тела Бена — сто сорок ударов, критическая гипогликемия, метаболический дефицит; в правой — разворачивалась анатомическая проекция хищника с Вульпина.

— У него нет зрительных нервов в этой форме, дед, — прошептала Гвен, не отрывая взгляда от бегущих строк шестнадцатеричного кода. Ее голос звучал сухо, почти отстраненно: мозг цеплялся за латынь и цифры, как за единственный якорь, способный удержать рассудок от сползания в детскую истерику.

— На месте глазниц сплошной костный конгломерат. Но жаберные щели на шее... они соединены напрямую с височными долями. Это не дыхательные пути в чистом виде. Это пьезоэлектрические резонаторы. Он воспринимает фазовый сдвиг звуковой волны в диапазоне до ста двадцати килогерц.

Макс сидел в метре правее, привалившись спиной к сырому камню. В его узловатых пальцах тускло поблескивало лезвие армейского ножа. Старик методично, миллиметр за миллиметром, вскрывал обугленный корпус извлеченного из дрона чипа памяти, очищая медные контакты от запекшегося силикона.

— На Вульпине атмосфера насыщена метаном и взвесью тяжелых солей, — не поднимая головы, глухо отозвался Макс.

— Прямой солнечный свет не пробивает облачный покров на девяносто процентов. Расы, развивавшиеся там, адаптировали слух и вомероназальные структуры вместо оптики. Для них наше зрение — примитивный двухмерный атавизм.

— Это не снимает главного вопроса, — Гвен резко развернула планшет экраном к деду, и кончик стилуса со стуком уперся в нижнюю строчку дампа данных.

Подсвеченный зеленым пиксельным светом фрагмент схемы дрона отображал архитектуру шины передачи данных.

— Я подключила ридер к разъему их процессора, — пальцы девочки дрогнули, но голос остался холодным, с той въедливой, требовательной интонацией, которой она обычно добивалась победы на школьных олимпиадах по естествознанию.

— Это не гальванский стандарт. И это не армейская кодировка Чимерии. Входной каскад контроллера собран по земной спецификации двадцать шестого года. Шаг контактов — два с половиной миллиметра. Земной интерфейс, дед. На инопланетном боевом роботе.

Макс замер. Лезвие ножа остановилось в миллиметре от кристалла памяти.

В полумраке под скальным козырьком на секунду воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь размеренным капаньем воды и гулким сопением чудовища.

— Кто-то собрал эту платформу здесь, — продолжила Гвен, и в ее тоне прорезалась злая, детская обида на взрослых, превративших ее мир в смертельную ловушку.

— Кто-то на Земле продает им наши микросхемы. На этом чипе зашифрован служебный лог передачи. Заказчик — синдикат «Слепой Сектор». А в графе целевого объекта стоит не Омнитрикс. Там написано: «Субъект 00415. Бенджамин Теннисон. Беллвуд».

Она подалась вперед, сократив дистанцию до полуметра:

— Они знают его имя, дед. Они знают наш домашний адрес. Кто продал Бена?

Макс медленно опустил нож на плоский валун. Его широкие плечи под мокрой фланелью чуть просели, будто на них рухнула плита перекрытия. Старый санитар смотрел на обугленную плату, и в его прищуренных глазах читалась та же самая выжженная, свинцовая горечь, с которой он одиннадцать лет назад швырял значок Магистра на стол инспектора Лабри.

— Тот, с кем я делил сухпайки двадцать лет, — тихо, почти беззвучно произнес Макс.

— Фил. Он вытащил резервные карты из невадского архива, когда мы зачищали «Кадмус».

Вульпимансер у ног Гвен внезапно дернул задней лапой во сне — крупная мускулистая конечность с серыми когтями со стуком задела стопку вскрытых стерильных салфеток, сбросив их прямо в холодную жижу ручья. Белые бумажные квадраты моментально намокли, потемнели и поплыли вниз по течению.

Гвен даже не взглянула на них. Ее пальцы судорожно сжались вокруг стилуса.

— Значит... мы не можем вернуться домой? — в ее голосе взрослая аналитическая броня наконец дала трещину, обнажив чистый страх десятилетнего ребенка.

— Ни в Беллвуд? Ни к маме с папой?

Макс протянул руку в тяжелой замшевой перчатке и накрыл ее узкую, дрожащую ладонь:

— Если мы вернемся в Беллвуд, Гвен, этот лес покажется нам детской площадкой. Следующий залп прилетит прямо в жилой квартал.

И в этот момент разговор оборвался.

В ста метрах выше по течению ручья, сквозь монотонный шум мороси и капель, раздался отчетливый, сырой звук.

ТРЕСК.

Тяжелая, сочная сосновая ветка толщиной в человеческое бедро сломалась под весом массивного металлического тела.

Вульпимансер под руками Гвен не проснулся плавно — его тело среагировало как натянутая пружина. Две пары тонких усов-вибрисс над верхней челюстью зверя с сухим щелчком синхронно развернулись на сто восемьдесят градусов, зафиксировав направление акустического удара в абсолютной темноте каньона.

Замшевая перчатка деда легла на левое плечо зверя с тяжелым, фиксирующим нажимом.

Макс не давил — он передавал импульс покоя. Пальцы ветерана вдавились в мокрую оранжевую шерсть, отсекая малейшее движение мышц.

Вульпимансер замер на брюхе у подножия сланцевой гряды, вжав когти передних лап в мягкий суглинок. Земля поглотила остаточную вибрацию шага. Шесть жаберных щелей на шее работали в режиме тонкой фильтрации, отсекая шум ветра и шелест мороси.

В семидесяти метрах выше по склону, за плотной стеной сосен, двигалась Масса.

Это был не легкий разведывательный диск. Акустический радар в затылочных долях выстраивал тяжелый, трехногий каркас весом не менее восьмисот килограммов.

УДАР... УДАР... УДАР.

Шагоход пробивал лесную подстилку титановыми подпятниками с монотонной частотой один и два десятых шага в секунду. Каждый толчок гидравлического штока отзывался в грунте сухой сейсмической волной, бившей зверю в ребра. В воздухе стоял тонкий, ультразвуковой писк — насосы нагнетали синтетическое масло в контуры сочленений под давлением в триста пятьдесят атмосфер, и этот свист на частоте четырнадцати килогерц резал слуховые рецепторы тоньше хирургического скальпеля.

Позади, в полутора метрах за спиной Макса, в расщелине между двумя базальтовыми плитами сидела Гвен.

Девочка дрожала от сырости, зуб на зуб не попадал. Чтобы капли с нависших лап папоротника не затекали за шиворот, она натянула капюшон куртки до самого кончика носа, дыша через плотную мокрую ткань. Обеими руками Гвен прижимала к груди тяжелый красный баллон огнетушителя, готовая сорвать чеку для создания холодной углекислотной завесы по первому сигналу деда.

Макс медленно, не отрывая взгляда от гребня холма, переместил приклад двухствольного плазмореза на сгиб локтя. Металлическая антабка оружия была замотана изолентой — ни единого лишнего щелчка.

— Сверху идет тяжелый пехотный охотник, — шепот деда скользнул над самым ушным валиком Вульпимансера, сухой и четкий, как щелчок часового механизма.

— Корпус литой, броня шестого класса. В лоб не брать. Работай по нижним шарнирам коленных приводов, Бен. Перекусишь гидравлику — я выжгу оптическую башню.

Зверь не зарычал.

Человеческое сознание Бена, запертое внутри мускульного панциря, удержало горловой резонатор. Массивная, сплюснутая морда чудовища опустилась на два сантиметра вниз и плавно поднялась — короткий, выверенный, армейский кивок соратника по боевому звену.

В пятидесяти метрах впереди сосны дрогнули.

Крона тридцатиметровой лиственницы на гребне с треском надломилась, когда стальная лапа шагохода сорвала пласт дерна.

ПУХ-ПУХ-ПУХ!

С верхней консоли машины с сухим пневматическим хлопком взлетели три цилиндрических контейнера.

На высоте сорока метров над каньоном кассеты раскрылись.

Белый, запредельно яркий магниевый огонь залил склон холма слепящим дневным светом. Тени от деревьев упали на землю длинными черными полосами, превращая туман в светящуюся белесую взвесь.

Гвен инстинктивно зажмурилась, прикрыв лицо локтем от нестерпимой рези в глазах. Макс опустил на глаза защитный поляризационный щиток шлема, перехватывая рукоять оружия.

Но для Вульпимансера магниевый взрыв не значил ничего.

У него не было сетчатки, которую можно выжечь светом. Наоборот — раскаленные парашютные факелы с температурой в две тысячи градусов нарисовали в небе три идеальных неподвижных источника тепла, сделав силуэт приближающегося робота на их фоне абсолютно четким, рельефным и уязвимым.

Зверь видел каждую трубку высокого давления на его сочленениях. Видел, как вращается привод поворотного погона башни.

Шагоход перевалил через гранитный гребень.

Трехметровый треногий монстр из матового черного сплава сделал тяжелый шаг вперед, сминая камни в пыль. Его плоская башня качнулась вниз, сканируя овраг.

ВЖ-Ж-Ж-Ж-У-У-Т!

Сдвоенный блок шестиствольных роторных пулеметов на левом пилоне робота начал раскрутку стволов, набирая четыре тысячи оборотов в минуту с оглушительным, воющим свистом, перекрывшим рев ветра в соснах.

ПОДГЛАВА № 05: СЛЕПОЙ БОЙ В ТУМАНЕ И МЕХАНИЧЕСКИЙ ДЕМОНТАЖ

Свист раскрученного роторного блока перешел в сплошной, оглушительный вой за сотую долю секунды до первого выстрела.

ЩЕЛК.

Акустический радар в жаберных щелях Вульпимансера уловил щелчок соленоида спуска на сорок миллисекунд раньше, чем пороховые газы вырвались из шести спаренных стволов.

Т-Т-Т-Т-Т-Т-А-Х!

Тяжелая очередь калибра двенадцать и семь десятых миллиметра взрезала склон каньона слитным громовым раскатом. Вольфрамовые сердечники с визгом прошивали сосновые стволы, выбивая из древесины фонтаны белой щепы и срезая полуметровые ветви, как сухую солому. Земля перед мордой зверя вспухала полуметровыми разрывами: раскаленные пули впивались в сланцевую породу, дробя камень в слепящий кварцевый песок.

Зверь не отступал.

Он ушел с линии огня стелющимся зигзагом, вжимая брюхо в глинистую жижу. Каждый толчок задних лап выбрасывал сто девяносто килограммов мускульного тарана вперед на пять метров. Когти рвали мох, оставляя за собой глубокие борозды. Пулеметная струя отставала на полкорпуса, пропахивая склон позади его хвоста.

Дистанция сократилась до нуля за три прыжка.

Вульпимансер взмыл вверх, выбросив передние лапы в боковом перехвате, и всем весом обрушился на левую несущую опору шагохода.

УДАР!

Титановый швеллер ноги робота толщиной в пятнадцать сантиметров содрогнулся под кинетическим ударом двух центнеров живой массы. Челюсти зверя распахнулись и с костоломным стуком сомкнулись на центральном гидравлическом цилиндре сочленения.

ХРУС-С-Т!

Два передних клыка не выдержали запредельного сопротивления закаленной броневой стали — кончики зубов со сколом отлетели, полоснув по деснам острой осколочной болью. Черная ксено-кровь брызнула на металл, но давление челюстей не ослабло ни на грамм. Четыреста пятьдесят килограммов на квадратный сантиметр вдавили органический карбид зубов сквозь внешний защитный кожух, сминая шток гидропривода.

ПШ-Ш-Ш-В-Ы-Х!

Магистраль высокого давления лопнула.

Струя раскаленного синтетического масла под давлением в триста атмосфер ударила зверю прямо в распахнутую глотку. Едкая, горькая, обжигающая химическая жижа забила дыхательные пути. Вульпимансер захлебнулся, из гортани вырвался влажный кашляющий клекот, но передние лапы намертво заклинили поврежденную опору, а серые когти задних лап с визгом начали вспарывать нижний бронелист отсека электроники.

Шагоход попытался сбросить хищника.

Поворотный погон башни с металлическим скрежетом провернулся на девяносто градусов, наводя раскаленные пулеметные стволы прямо в бок Вульпимансера.

В пятнадцати метрах правее, из-за базальтового выступа, рявкнул плазморез.

БУМ! БУМ!

Два сгустка бело-голубой плазмы из дедушкиного обреза вошли точно в шейный шарнир турели. Бронеплита вокруг орудийного блока вспучилась жидким серебром, сервоприводы башни закоротило со снопом слепящих искр, и шестиствольный блок бессильно провис, зарывшись раскаленными стволами в мокрую глину.

Зверь сделал последний, решающий рывок.

Мышцы его челюстей сжались до предела. Силовой кабель левой опоры лопнул с сухим хлопком перебитого высоковольтного провода.

ТРЕ-Е-Е-СК!

Несущий швеллер ноги робота согнулся под неестественным углом. Восьмисоткилограммовый шагоход потерял точку опоры, накренился и с сокрушительным грохотом завалился на правый борт, подмяв под себя вывороченную с корнем лиственницу.

Зверь отскочил в сторону, припал на передние лапы и яростно, со всхлипами сплюнул на траву смесь черной крови и отвратительного машинного масла.

Но бой не был окончен.

В полуметре от его морды, на верхней броневой плите опрокинутого корпуса машины, с сухим щелчком открылся скрытый сервисный люк. Из глубины отсека выдвинулся короткий шестигранный ствол плазменного гарпуна.

Пи-и-и-и-и-и!

Конденсаторы установки завыли на ультразвуковой частоте, накапливая заряд в тридцать тысяч вольт для выстрела в упор прямо в грудину Бена.

Зверь замер, не успевая отдернуть лапу.

БА-А-А-У-У-М!

Тяжелый одиночный фазовый разряд, пущенный Максом с предельной мощностью, снес гарпунную башню робота за долю миллисекунды до схода заряда. Раскаленный титановый купол установки сорвало с креплений и швырнуло в сосны, где он взорвался ослепительным шаром синей плазмы.

А на поляне наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием раненого звера и шипением текущего по мокрой траве расплавленного металла.

Жар от разорванного гарпунного отсека оседал в мокрую траву шипящими, сизыми струями пара.

Опрокинутый шагоход больше не гудел. Его трехтонная туша лежала на правом боку, зарывшись разорванной турелью в сырой суглинок, а из развороченной грудины, где плазменный факел выжег силовые кабели, медленно и густо капал расплавленный припой.

Вульпимансер стоял над поверженным железом на дрожащих, одеревеневших лапах. Мышечный раж схлынул за секунды, оставив в загривке и лопатках пульсирующую, свинцовую тяжесть. Ожоги под слоем медицинского геля снова заныли тупым, воспаленным жаром, а сломанные кончики передних клыков отдавали в челюстной сустав мелкой колючей болью.

Человеческое сознание возвращалось медленными, тяжелыми толчками.

Бен опустил морду к сервисному люку на боку машины. От развороченной платы разило перегретым кварцем, жженым лаком и горьким медным купоросом. Среди обугленных проводников тускло мерцал единственный неповрежденный узел — прямоугольный брусок магниевого накопителя данных размером с сигаретную пачку.

Зверь осторожно, контролируя силу челюстей с точностью до миллиметра, сжал брусок резцами. Металл обжигал язык восьмидесятиградусным жаром, но карбидные клыки не дрогнули, с сухим треском сорвав накопитель с обугленных пластиковых защелок.

Сзади захрустела мокрая галька.

Шаги деда были размеренными, тяжелыми. Запах пороховой гари от остывающих стволов плазмореза шел впереди него плотной, въедливой волной.

Макс подошел вплотную, опустив оружие стволом вниз к земле, и протянул вперед правую руку в замшевой перчатке.

Вульпимансер приподнял голову и плавно разжал челюсти. Горячий магниевый брусок с глухим стуком упал точно в ладонь ветерана, не задев замятые медные ножки интерфейса.

Макс сжал пальцы, убирая кристалл в глубокий карман разгрузки, а затем свободной левой рукой тяжело, по-солдатски хлопнул зверя по здоровому, нетронутому огнем правому плечу. Пальцы деда зарылись в жесткую оранжевую шерсть, коротко сжав плотную трапециевидную мышцу.

— Хорошая работа, боец, — глухой бас Макса прозвучал без уставного холода — в нем пробилась та самая тяжелая, скупая отцовская гордость, которой Бен не слышал от него все эти десять лет.

— Чип цел. Мы снимем с него все частоты.

Из-за базальтового валуна в десяти метрах показалась Гвен.

Она шла медленно, осторожно ступая в глинистые лужи и прижимая к животу полевую аптечку. Ее глаза за круглыми линзами очков неотрывно смотрели на массивную, покрытую черной копотью и кровью морду чудовища. В этом взгляде больше не было суеверного ужаса перед пришельцем. Там осталась лишь бездонная, немая жалость к брату, запертому в теле плотоядного монстра.

Вульпимансер шумно выдохнул сквозь открытые жабры, издав горловой звук, похожий на усталое человеческое хмыканье, и с глухим стуком опустил тяжелую переднюю лапу прямо на носок армейского ботинка деда, навалившись на него частью своего центнерового веса.

Макс не отстранился. Только складка у рта старика дернулась.

И в этот момент под кожей левого предплечья зверя что-то резко, сухо щелкнуло.

ПИ-И-И-И-И-П... ПИ-И-И-И-И-П...

Высокочастотный, ультразвуковой зуммер Омнитрикса ударил прямо в слуховые ганглии шеи.

Зеленый свет под шерстью исчез. Вместо него по металлическим сегментам браслета побежали частые, пульсирующие рубиново-красные полосы. Датчик заряда батареи упал до нулевой отметки.

До принудительного биологического сброса оставалось меньше шестидесяти секунд.

Макс мгновенно подобрался, его ладонь на загривке зверя напряглась:

— Держись, Бен. Сейчас будет больно. Трансформация откатывается.

Бен втянул носом воздух. Внутри черепа уже нарастала знакомая ледяная тошнота. Он помнил, как горели мышцы после формы огня. Но тогда тело было камнем. Сейчас его человеческая кожа должна была принять на себя все рваные раны, ожоги от термита и выбитые клыки, полученные в этой овражной мясорубке.

Зверь осел на задние лапы, круп задрожал от мелкой предсудорожной дрожи.

Гвен бросила аптечку на мох, сделала два быстрых шага вперед и опустилась на колени прямо в грязь перед опускающейся мордой чудовища. Ее тонкие, холодные пальцы намертво вцепились в шершавую, покрытую копотью лапу Вульпимансера, сжав ее с отчаянной силой.

— Я держу тебя, Бен, — быстро, захлебываясь словами, зашептала она.

— Слышишь? Я тебя держу!

Красный свет под кожей вспыхнул ослепительным, багровым пламенем, заливая поляну, разбитый шагоход и застывшие сосны нестерпимым рубиновым сиянием.

Наручный хронометр на тактическом браслете Макса отсчитывал обратный таймер: одиннадцать минут сорок секунд.

Ровно столько оставалось до того, как спутник радиолокационной разведки наемников завершит виток над Северным полушарием и начнет зондирование сектора Орегон в тепловом диапазоне. Любой неэкранированный источник тепла свыше ста градусов в этом каньоне станет маяком для орбитальной артиллерии.

Макс резким, отработанным движением сорвал липучку на нагрудном подсумке и выдернул серебристый сверток армейского термоодеяла.

Тонкая майларовая фольга толщиной в двенадцать микрон распахнулась на ветру с оглушительным, трескучим шорохом, похожим на разрыв гигантского пакета из-под чипсов. Этот нелепый бытовой звук на секунду перебил тяжелое дыхание умирающей ксено-матрицы.

В полуметре перед ним, на мокрой от утренней росы траве, оседала туша Вульпимансера.

Рубиново-красный свет Омнитрикса больше не пульсировал — он горел сплошным, ослепляющим пожаром, пробиваясь сквозь поры шкуры и зазоры между базальтовыми пластинами загривка.

А затем начался обратный анатомический сдвиг.

Это был звук ломающегося льда на весенней реке: хруп-клак-хрусь.

Сто девяносто килограммов ксеноморфной массы начали стремительно схлопываться внутрь. Массивные бедренные кости укорачивались на тридцать сантиметров за долю секунды, втягиваясь в суставные сумки с глухим, чавкающим скрежетом. Грудная клетка сжималась, выталкивая из альвеол остатки аммиачного газа.

Шесть жаберных щелей на шее чудовища захлопнулись; края хрящей сошлись встык, спаиваясь обратно в ровную полосу человеческой кожи, из-под которой с шипением вырывались фонтанчики белого конденсата.

Оранжевая шерсть теряла пигмент, серела, высыхала и осыпалась на гальку крупными хлопьями серого пепла.

Лобный бронещиток черепа с треском разошелся по срединному шву. Кости черепа раздвигались, формируя надбровные дуги и глазницы. Веки — тонкие, человеческие, со слипшимися от сукровицы ресницами — судорожно задергались, но зрачки под ними оставались парализованными глубоким офтальмологическим спазмом.

— Накрывай! — рявкнул Макс, падая на правое колено и разворачивая фольгу.

— С головой! Не давай теплу уйти!

Красная вспышка мигнула в последний раз, ослепив до белых кругов перед глазами, и погасла с сухим электрическим щелчком.

На мокрой земле, среди кучи осыпавшейся серой шерсти и обломков сосновых веток, остался лежать маленький, совершенно раздетый десятилетний мальчик.

Бен весил меньше сорока килограммов. Его худое тельце с выступающими ребрами колотила дикая, неконтролируемая судорожная дрожь — температура крови за три секунды рухнула с тридцати девяти градусов до критических тридцати пяти. Кожа на спине и правом плече была покрыта багровыми пятнами контактных ожогов второй степени, оставшихся после термитной вспышки дрона.

Мальчик лежал на боку, поджав колени к подбородку, и слепо скреб тонкими человеческими пальцами по мокрому мху.

— Деда... — голос Бена прозвучал как шелест сухой бумаги, еле слышный за шумом просыпающегося леса. Пальцы мальчика наткнулись на пустоту.

— Деда... почему так темно? Где... где свет?..

Макс подхватил внука под мышки, оторвал от ледяной земли и одним слитным движением завернул дрожащее тело в металлизированный майлар. Фольга зашуршала, удерживая остатки тепла. Старик прижал тридцативосьмикилограммовый сверток к бронепластине своего жилета, фиксируя голову мальчика у себя на плече.

Левая рука Бена — с распухшим синюшным валиком вокруг впаявшегося в кость серо-черного обода Омнитрикса — безвольно свисала из-под одеяла. Зеленый индикатор на циферблате был мертв, прибор ушел в режим глубокой перезарядки.

— Мы с тобой, Бен, — глухо произнес Макс, и его широкая ладонь в замшевой перчатке накрыла затылок внука, прижимая его мокрый лоб к своей шее.

— Всё позади. Ты вернулся.

Гвен уже стояла рядом. Ее лицо под надвинутым капюшоном было бледным, но движения оставались точными: она подобрала полевую аптечку, сунула под мышку тяжелый магниевый накопитель дрона и встала у левого бедра деда, перекрывая сектор спуска.

На востоке, над черными зубьями сосен, небо прорезала первая розовая полоса рассвета.

Холодный утренний ветер шевельнул верхушки псевдотсуг, сбивая последние капли ночного дождя. Где-то высоко в кроне одиноко и робко свистнула ранняя лесная птица.

Макс выпрямился, перехватил внука поудобнее и сделал первый тяжелый шаг вверх по тридцатиградусному глинистому склону — туда, где на обочине шоссе 101 сквозь редеющий туман проступали угловатые контуры старого бронированного фургона.

ПОДГЛАВА № 06: БРАТСКИЙ КЛИНЧ И ЯКОРЕНИЕ МАНОЙ

Фольга армейского термоодеяла сминалась под лопатками с сухим, жестяным треском.

Майлар лип к влажной коже спины, обжигая холодом свежие багровые полосы ожогов, смазанных сульфадиазином серебра. В воздухе стоял тяжелый, душный настой: лекарственная горечь мази перебивала запах разогретого цикория, а из приоткрытого вентиляционного люка тянуло сырым мятным холодком орегонского рассвета.

Бен лежал на диване, судорожно вжимая затылок в мокрую от пота и слез подушку.

Перед глазами стояла сплошная, плотная, непроницаемая чернота. Это не было темнотой закрытых век. Веки были распахнуты до рези в глазницах, ресницы царапали пересохшую роговицу, но зрительный нерв молчал. Мир не просто погас — его стерли, замуровали в холодный базальтовый склеп.

Легкие работали с частотой сорок пять вдохов в минуту. Воздух со свистом продирался сквозь спазмированную трахею, оставляя на корне языка металлический привкус желудочной кислоты.

Правая рука Бена метнулась к горлу.

Пальцы лихорадочно, до ссадин, впились в боковые поверхности шеи, ища привычные жаберные щели. Он пытался вдохнуть ушами, поймать кожей акустический каркас стен, щелчки остывающего мотора, шаги деда — но под ногтями была лишь гладкая, тонкая, беспомощная человеческая плоть. Жабр больше не было. Резонаторы исчезли. А глаза не работали.

— Гвен... — крик вырвался из груди хриплым, сорванным лаем десятилетнего ребенка, запертого в могиле.

— Гвен! Зажги свет! Почему вы не включаете свет?!

Тело забилось на узком диване. Ноги в разорванных штанинах ударили в фанерный борт кухонного блока. Левая рука — тяжелая, с мертвым серым набалдашником Омнитрикса на запястье — безвольно подпрыгивала на животе, скованная послешоковой атонией.

— Бен, тише... тише, слышишь меня?

Холодные, мокрые ладони Гвен накрыли его щеки.

Пальцы девочки были шершавыми от речного песка и ледяными от ночной воды. Они легли на его виски с жесткой, отчаянной силой, фиксируя бьющуюся голову на подушке.

— Включи лампу! — захлебываясь слезами, орал Бен, и его пальцы вслепую вцепились в грубую ткань ее джинсов у колена, сжимая рипстоп до хруста в суставах.

— Я ничего не вижу! Я ослеп, Гвен! Там ничего нет!

— Свет горит, Бен! — ее голос сорвался на визг, но тут же опустился до свистящего, яростного шепота прямо над его ухом.

— Свет горит! Все три потолочные панели включены! Ты в фургоне! Слышишь меня? Твои глаза на месте!

— Ты врешь! Врешь!

— Да посмотри на меня, придурок!

Гвен наклонилась ниже. Кончик ее холодного носа ткнулся в его горячую, испачканную сажей щеку. От ее волос пахло речной тиной и дешевым яблочным шампунем — осязаемый, близкий, единственный живой якорь в этой бесконечной черной пустоте.

У кухонной раковины в двух метрах раздался короткий металлический звяк: дед бросил ложку в кружку, размешивая порошок солей в теплой воде. Макс не вмешивался. Старый санитар знал: сейчас любое взрослое армейское вмешательство только усилит истерический ступор.

Бен судорожно всхлипнул, из носа потекла горячая слизь.

Гвен не отдернула рук. Краем собственного мокрого фланелевого рукава она грубо, с нажимом вытерла ему нос и губы, сердито и глухо выдохнув:

— Ты весь в соплях, герой галактики... Прекрати орать. Дыши носом. Раз. Два. Раз. Два.

Ритм ее голоса начал сбивать паническую волну. Бен замер, судорожно хватая ртом воздух. Пальцы на ее колене чуть ослабили хватку, плечи обмякли на термоодеяле.

— Почему... почему темно, Гвен? — прошептал он, и под закрытыми веками запекло от новой порции бессильных слез.

— Оно... оно сожгло мне глаза, да? Когда я стал этой тварью...

— Твоя сетчатка цела, балда, — Гвен не убирала ладоней с его висков. Ее пальцы медленно, круговыми движениями массировали напряженные надбровные дуги, снимая судорожный зажим круговой мышцы глаза.

— Мозг просто перегружен. Ты три часа слушал каньон жабрами. Твоя зрительная кора спит. Нужно просто... просто дать ей импульс.

Под приборной панелью кемпера ровно, низко и монотонно гудел генератор маскировочного экрана — тяжелый бас камуфляжа Санитаров заполнял салон вибрирующим теплом, отсекая страх перед внешним лесом.

Гвен закрыла глаза.

Она не знала формул. В ее учебниках по квантовой механике не было параграфов о том, как оживить парализованный зрительный тракт брата. Но в глубине ее собственного солнечного сплетения, прямо под ребрами, ворочался горячий, тугой сгусток энергии, проснувшийся еще там, на дне ручья.

Ее пальцы на затылке Бена дрогнули.

Под ногтевыми пластинами девочки запульсировало мягкое, шелковистое тепло. В воздухе над диваном отчетливо пахнуло свежим озоном — так пахнет грозовое небо за секунду до первого удара молнии.

Бен вздрогнул.

В самом центре черного склепа его черепной коробки что-то шевельнулось.

Это был не свет ламп фургона.

Сквозь сплошную пелену слепоты, пробивая парализованные зрительные каналы, медленно и ветвисто проросли тончайшие, вибрирующие капилляры мягкого розовато-фиолетового сияния.

Под подушечками пальцев пульсировала височная артерия Бена — сто тридцать пять ударов в минуту, сухой, горячечный толчок мелкого калибра.

Гвен не разжимала рук.

Ее веки были плотно сомкнуты, но темнота перед внутренним взором не имела ничего общего с пустотой. Мир внутри ее черепной коробки перестроился сам собой: вместо привычных зрительных образов перед ней развернулась живая, мерцающая сеть квантовых связей.

Она чувствовала физиологию брата точнее любого армейского сканера. Сквозь кожу и надкостницу проступали тонкие, спазмированные синие магистрали сосудов, сжатые вокруг зрительного перекреста в тугой, обескровленный узел. Резкий переход от нечеловеческих резонаторов Вульпина обратно к примитивной приматической оптике заблокировал передачу импульсов: зрительная кора Бена была заперта в глухой ишемической блокаде.

В груди Гвен, прямо под мечевидным отростком грудины, шевельнулся тяжелый, тягучий жар.

Это не было повышением температуры тела. Клетки ее собственного организма не сгорали — они расправлялись, пропуская сквозь мембраны поток неисчерпаемой, чистой энергии, спавшей в ее хромосомах десять лет. Проводимость нервных волокон подскочила в тысячи раз. По фалангам пальцев, не обжигая кожу, побежали тонкие, шелковистые нити розовато-фиолетового свечения.

Воздух над диваном сгустился, запахло свежестью озона после грозового ливня.

Гвен не читала заклинаний. Она просто сжала пальцы на висках брата и с силой выдохнула сквозь зубы свое собственное, упрямое детское намерение: Смотри. Смотри, придурок.

Розовый луч вошел в височные кости Бена мягко, без сопротивления плоти.

Свет скользнул по оболочкам мозга, коснулся спазмированного узла зрительного нерва и мягко, ласково расправил сжатые капилляры. Вазоконстрикция рассыпалась в прах. Застойная кровь с глухим толчком хлынула в сосудистую сетку сетчатки, восстанавливая передачу биоэлектрических импульсов со скоростью сто метров в секунду.

У плиты в полутора метрах от них замер Макс.

Глиняная кружка с раствором солей застыла в его замшевой перчатке в сантиметре от столешницы. Старый санитар боялся сделать вдох. Его седые брови поднялись, губы сжались в тонкую белую нить, а в расширившихся зрачках отражался тот самый мягкий, пульсирующий фиолетовый ореол, который тридцать лет назад озарял каюты дальних корветов в секторе Анодин.

«Глаза показывают лишь то, что сгорает в огне, маленькая искра. Если тьма вокруг станет абсолютной — не ищи свет на небесах. Ищи искру в тех, чья кровь звенит в унисон с твоей» — глухой голос Вердоны эхом трех десятилетий ударил ветерану в виски, сдирая остатки армейского хладнокровия.

На левом запястье Бена серо-черный металл Омнитрикса отозвался на чужую чистую энергию. Часы не заблокировали поток — круглый циферблат прибора дрогнул, и сквозь темное стекло пробился спокойный, ровный изумрудный свет, гармонично сливающийся с розовым сиянием Маны.

Дрожь в теле мальчика утихла.

Грудная клетка Бена опустилась в первом длинном, глубоком, естественном выдохе.

Веки под пальцами Гвен затрепетали. Ресницы распахнулись.

Черная стена перед глазами Бена треснула, как тонкий лед на весенней луже. Сквозь осколки тьмы хлынул ослепительный, кристально чистый утренний свет, пробивающийся сквозь занавески фургона.

И прямо в центре этого света, окруженная тающим ореолом розовато-фиолетовых искр, сидела Гвен. Без очков. С мокрыми рыжими прядями, прилипшими к бледному лбу, с веснушками на носу и испачканной сажей щекой, по которой катилась светлая полоса слезы.

Бен моргнул, его зрачки сжались, фокусируя картинку до мельчайших ворсинок на ее свитере.

— Я вижу... — голос мальчика прозвучал тихо, благоговейно, лишенный прежнего животного страха. Губы дрогнули в слабой, неверящей улыбке.

— Гвен... ты светишься. Ты... такая красивая...

Розовые искры на кончиках пальцев девочки мгновенно погасли, втянувшись обратно под кожу.

Щеки Гвен залило густым, пунцовым румянцем. Она отдернула руки от его лица, судорожно одернула подол мокрой кофты и сердито шмыгнула носом, пытаясь вернуть привычную маску язвительного превосходства:

— Еще бы я не была красивой, балда, — буркнула она, отводя глаза и торопливо нашаривая очки на полу у дивана.

— А ты всё еще похож на вареного рака. И слюни свои с моей куртки сам отстирывать будешь.

Она нацепила очки на переносицу, спрятав за стеклами смущенный, сияющий взгляд.

Бен не ответил на подколку.

Он медленно выпростал из-под шуршащего майларового одеяла правую, исцарапанную руку. Пальцы мальчика — тонкие, человеческие, с пятью круглыми ногтями — потянулись вперед и крепко, до белизны суставов, сжали запястье Гвен, притягивая ее ладонь к своей горячей щеке.

Золотой утренний луч солнца пробил стекло кемпера, разрезав полумрак салона по диагонали и осветив две сцепленные детские руки на фоне старой армейской разгрузки деда.

Пар от глиняной кружки пах сушеной перечной мятой и темным лесным медом.

Бен обхватил шершавые бока керамики обеими ладонями, впитывая сухое, живое тепло. Пальцы правой руки все еще слегка подрагивали — мелкий, остаточный тремор после двухчасового мышечного спазма, — но это была нормальная человеческая слабость.

Сквозь чисто вымытое боковое стекло на ламинированную столешницу падал широкий косой луч утреннего солнца. В этом золотом свете мир казался непривычно, почти болезненно ярким: изумрудная хвоя орегонских сосен, рыжие пряди волос Гвен, белая матерчатая повязка на собственном левом запястье. Цвета больше не распадались на холодные радиационные градиенты и тепловые пятна. Они были настоящими.

Напротив, поджав босые ноги на дерматиновый диванчик, сидела Гвен. На ее носу снова ровно сидели очки, а пальцы методично намазывали густое арахисовое масло на поджаренный в тостере кусок белого хлеба. В углу стола тихо шипел эмалированный чайник на газовой конфорке, наполняя тесную кухонную зону фургона сытным, домашним уютом.

В животе Бена внезапно что-то протяжно, сокрушительно заурчало.

Звук был таким громким и утробным, что Гвен замерла с ножом в руке, а затем коротко фыркнула, сдерживая смешок, и молча пододвинула тарелку с горячими тостами на середину стола.

— Ешь, чудовище, — негромко сказала она.

— У тебя гликоген на нуле. Твой зверь сожрал трехдневный запас калорий за сорок минут.

Бен не стал спорить. Он перехватил кружку левой рукой, прижав горячее донышко к бедру, а правой сгреб с тарелки сразу два тоста. Хрустящая теплая корочка, соленая паста и сладкий чай обожгли нёбо, смывая последние фантомные следы машинного масла и болотного ила. Еда падала в пустой желудок тяжелыми, живительными комьями.

Во главе стола сидел дед.

Макс уже сменил прожженную на плече штурмовую куртку на чистую синюю фланелевую рубашку, но не снял кожаный ремень с пустой кобурой. Перед ним стояла такая же кружка с черным армейским цикорием, а рядом лежал разобранный портативный дешифратор, в слот которого был вставлен очищенный от нагара магниевый чип дрона. Зеленый индикатор на торце прибора горел ровным светом: массив данных был скопирован в память бортовой системы «Rust Bucket».

Бен прожевал хлеб, сделал большой глоток горячего травяного отвара и опустил глаза на свои руки.

Пальцы были покрыты мелкими ссадинами от разбитого стекла, на ногте указательного пальца темнела засохшая капля крови, но это были его пальцы. Не пятисантиметровые когти из органического карбида.

— Дед... — Бен поднял голову, глядя прямо в усталые, обветренные глаза старика.

Макс медленно опустил кружку на стол.

— Я слушал, — произнес Бен, и его голос впервые за все это лето прозвучал без капризной мальчишеской дерзости. В нем появилась глухая, тяжелая твердость.

— Там, на скале. Когда этот кусок железа свистел в воздухе. Я помнил твои слова про левый фланг. Но я не умел двигаться. Тело было тяжелым, кости ломались, и я... я просто испугался, что ослепну навсегда.

Гвен замерла, опустив руки на колени, и посмотрела на брата поверх стекол очков.

— Ты не ослеп, — мягко ответил Макс. Его узловатая ладонь легла на столешницу рядом с кружкой Бена.

— Вульпимансер не слеп, Бен. Он видит то, что человек не способен осознать даже с лучшей оптикой. Ты пошел в лобовую атаку против брони шестого класса и удержал рубеж. Ты закрыл собой сестру от термитной детонации.

Дед выдержал короткую паузу, глядя на бинт на руке внука:

— Ты дрался как Санитар Космоса, Бенджамин. Без устава, без подготовки, на чистом упрямстве. А технике... технике я тебя научу.

Бен почувствовал, как к горлу подкатил горячий, щемящий ком, но сдержал его, сжав зубы.

Он посмотрел на Гвен. Девочка сидела прямо, ее плечи больше не дрожали, а на манжете ее кофты темнело мокрое пятно от его собственных слез.

— Спасибо, Гвен, — тихо сказал Бен.

— Если бы ты не прижала руки... я бы не вернулся.

Гвен смущенно отвела взгляд к окну, за которым золотилась залитая солнцем трасса, и едва заметно пожала худым плечом:

— Кто-то же должен вытаскивать тебя из канавы, балда. На то мы и команда.

На приборной панели за переборкой раздался короткий, негромкий зуммер завершения системного процесса. Дешифратор закончил развертывание файла контракта №95-К. Макс скользнул взглядом по экрану, зафиксировал три красные сигнатуры наемников на карте Западного побережья и одним слитным движением сгреб прибор со стола, убирая его в скрытый настенный ящик.

Старик допил остатки цикория, поставил пустую керамическую кружку точно в центр стола и с глухим металлическим стуком положил поверх нее тяжелую латунную связку ключей от зажигания.

КЛАЦ.

— Завтрак окончен, — Макс поднялся на ноги, расправляя широкие плечи.

— До каньона Ред-Рок сорок миль. До полудня нужно успеть проверить рессоры и настроить маскировочный контур.

Он развернулся к водительской кабине, открыл створку и опустился на высокое подпружиненное сиденье.

Тяжелый пятилитровый мотор отозвался на поворот ключа низким, утробным рокотом. Фургон плавно качнулся на рессорах, снялся с ручного тормоза и мягко влился в утренний поток машин на шоссе 101, растворяясь среди сотен ничего не подозревающих земных семей, едущих навстречу обычному летнему дню.

ПОДГЛАВА № 07: ДЕКОМПРЕССИЯ И ПАКЕТ КРААБА

Двутавровый швеллер несущей рамы кемпера отзывался на скорость в пятьдесят пять миль в час мелкой, упругой вибрацией.

Макс сидел на откидном табурете перед фальш-панелью радиоотсека, замаскированной под дубовую обшивку платяного шкафа. В полумраке рабочей ниши тускло гудели две сорокамиллиметровые турбины охлаждения армейского терминала Санитаров. Воздух из вентиляционной решетки процессора пах перегретым гетинаксом, озоном и свежей спиртовой протиркой.

Магниевый брусок накопителя, извлеченный из челюстей Вульпимансера, вошел в интерфейсный слот с сухим, плотным щелчком защелки.

КЛИК.

Зеленый монохромный монитор с толстым триплексным стеклом мигнул, выбрасывая в узкое пространство каскад зеленых шестнадцатеричных строк. Дешифратор «КРАОС-5» начал взлом защитных секторов, перемалывая гальванические алгоритмы шифрования на тактовой частоте в восемьсот мегагерц.

ПИ-И-ИП. 100%. [CRC-OK].

За правым плечом Макса стояла Гвен. Девочка держала в руках школьный блокнот на спирали, быстро записывая кончиком простого карандаша серийные номера перехваченных спутниковых пакетов. От ее волос все еще пахло речным илом, но дыхание было абсолютно ровным, сосредоточенным.

— Корневая директория раскрыта, дед, — прошептала она, указывая пальцем на всплывающий массив данных.

— Это закрытый аукционный лот. Сектор Ориос, брокерский узел «Слепой Сектор». Дата регистрации — восемнадцатое мая девяносто пятого года.

Макс не шевельнулся. Его пальцы в замшевых перчатках легли на жесткие карболитовые клавиши терминала, быстро вбивая команду распаковки вложенных протоколов.

На экране развернулся формуляр контракта:

[ТЕРМИНАЛ-РЕТРАНСЛЯТОР: ОРИОС-ПРАЙМ // СЕКТОР "СЛЕПОЙ СЕКТОР"] [ОТКРЫТЫЙ ОРДЕР ЗАКРЫТОГО АУКЦИОНА №95-К] ========================================================= «Цена за живого носителя: 40 000 кредитов экридиумом. Цена за отсеченное предплечье с вросшим ядром: 40 000 кредитов экридиумом. Синдикат не выплачивает компенсаций за порчу сопутствующего белкового материала». ========================================================= [ЗАКАЗЧИК: АВТОРИЗАЦИЯ 0x01_CHIMERIAN_HAMMER // СТАТУС: В РАБОТЕ] [ИСПОЛНИТЕЛИ: КРААБ, ШЕСТИ-ШЕСТИ, ТЕТРАКС ШАРД]

В глубине салона, за тяжелой шумоизоляционной шторой, спал Бен. Мальчик дышал тяжело, с редкими детскими всхлипами во сне, прижимая забинтованную левую руку к груди под защитой экранирующего майларового одеяла.

Макс сжал челюсти. Желваки на его щеках натянулись до белизны кожи.

Он помнил ориентировку на Шести-Шести из архивов Внутренней Безопасности восемьдесят восьмого года: наемник из сектора Соторагг, не знающий жалости, экипированный кинетическими ускорителями и запрещенными игольчатыми микроракетами. Крааб — изуродованный чимерийский ветеран, заменивший половину тела на титановые манипуляторы. И Тетракс Шард.

Офицер Санитаров перевел взгляд на третью строку. Петросапиен. Один из последних выживших кристаллической расы уничтоженного Петроса. В оперативных сводках Тетракс числился как тяжелый броневой штурмовик, способный выдерживать прямые попадания противотанковых орудий.

— Они не станут вступать в переговоры, Гвен, — голос Макса прозвучал низко, сухо, свинцовым весом армейского приговора.

— Вилгакс нанял синдикат охотников за головами. Для них Земля — бесправная карантинная зона, где нет законов. Они прислали лучших ликвидаторов сектора. Это война на уничтожение.

— Но Тетракс... — Гвен вгляделась в голографическую пиктограмму кремниевого гуманоида на экране.

— Если его планета сожжена Вилгаксом, почему он работает на его деньги?

— Наемники не выбирают заказчиков, — отрезал Макс, нажимая клавишу трассировки орбитальной баллистики.

— Наемники выбирают тех, кто платит экридиумом.

В этот момент гибридная антенна на крыше фургона поймала боковой радиосигнал с местной земной вышки.

Поверх зеленого текста межгалактического смертного приговора на экране на секунду выскочило полупрозрачное текстовое окно автоматического телетайпа дорожной службы Орегона:

[СВЕЖАЯ ВЫПЕЧКА И ПИЦЦА НА ВЫНОС // ЗАПРАВКА «ШЕЛЛ», 42-Й КИЛОМЕТР // СКИДКА ВОДИТЕЛЯМ ТРАКОВ].

Гвен нервно моргнула, сдув упавшую на очки рыжую прядь:

— Земные радиостанции всё еще думают, что сегодня обычный вторник...

Макс смахнул помеху коротким нажатием клавиши сброса.

На экране развернулась карта высот штата Орегон. Процессор просчитал точку пересечения векторов спуска:

[БАЛЛИСТИЧЕСКИЙ СХОД ДЕСАНТНОГО МОДУЛЯ: СЕКТОР КАНЬОНА РЕД-РОК]

[ВРЕМЯ ДО ВХОДА В ТРОПОСФЕРУ: 07 ЧАСОВ 42 МИНУТЫ]

— До полудня у нас есть окно, — произнес Макс, вставая с табурета и защелкивая бронещиток терминала. Металл встал в пазы с глухим, костоломным стуком.

— Нужно доехать до каньона, занять доминирующую высоту и подготовить Бена.

Он повернулся к спящему внуку, глядя на мерный, спокойный ритм его дыхания:

— Следующий бой будет на дистанции прямой наводки.

Палец Макса ударил по клавише ввода, отправляя тактические координаты в аварийный навигатор «Rust Bucket».

Золотой предрассветный свет бил сквозь широкое лобовое стекло под углом в пятнадцать градусов, разрезая пыльный полумрак кабины ослепительной желтой полосой.

Двухполосная лента шоссе 101 уходила вперед, плавно изгибаясь вдоль песчаниковых обрывов каньона Ред-Рок. Асфальт уже прогревался, отдавая в салон сухим, чистым запахом нагретого битума, придорожной полыни и холодного утреннего ветра, врывавшегося в приспущенную форточку со стороны водителя.

Тяжелый семилитровый чугунный блок V8 работал на двух тысячах оборотов с ровным, бархатным басом.

Макс сидел прямо, расслабив плечевой пояс. Замшевые перчатки лежали на виниловом ободе руля в положении «без десяти два», компенсируя мелкие неровности покрытия короткими, выверенными движениями кистей. В правом зеркале заднего вида отражалась пустая трасса: ни хвостов, ни спутниковых помех, ни черных правительственных седанов. Только ровный шлейф пыли, поднимаемый четырьмя спаренными колесами задней тележки.

Рядом, на сдвоенном пассажирском диване, сидели дети.

Гвен держала на коленях развернутый топографический атлас штата Орегон. Ее пальцы, все еще хранившие слабое остаточное покалывание от выброса Маны, вели грифелем карандаша вдоль горизонталей высот, очерчивая естественный каменный мешок на отметке девятьсот метров над уровнем моря.

— До развилки на старый карьер двенадцать миль, — произнесла она, не поднимая головы от карты. Голос девочки звучал спокойно, четко, с той деловой интонацией, с какой штурманы докладывают курс в боевом вылете.

— Там глухой гранитный тупик. Со спутников он закрыт нависающим базальтовым карнизом. Идеальная точка для обороны.

Бен сидел между ними, привалившись плечом к плотной ткани дедушкиной куртки.

Левая рука мальчика — плотно забинтованная чистым хлопковым полотном поверх наложенной мази — покоилась на мягком виниловом выступе приборной панели. Ожоги на лопатках и шее тянуло тугой сухой болью, но это была нормальная боль заживающей человеческой кожи. В глазах больше не плавали черные пятна. Зрачки сузились, жадно впитывая проносящиеся за стеклом красные скалы, золотые стволы сосен и синюю кромку неба.

Пальцы правой руки Бена легли на выступающий обод циферблата Омнитрикса.

Шершавый серо-черный сплав под подушечками пальцев отозвался мягким механическим сопротивлением.

ЧАК. ЧАК. ЧАК.

Мальчик медленно провернул внешнее кольцо на три деления по часовой стрелке.

В глубине прибора с тихим гидравлическим шепотом сработал микропривод. Из темного стекла циферблата вверх поднялась трехмерная изумрудная проекция.

Это не был огненный вихрь Пиронита и не безглазое чудовище с Вульпина. В воздухе над приборной панелью, медленно вращаясь вокруг своей оси, застыл двухметровый силуэт кристаллического гуманоида. Острые грани широких плеч, вытянутый назад граненый затылок, монолитные призматические лезвия вместо пальцев. От проекции исходило ощущение чудовищной, минеральной плотности — миллионы карат сверхпрочного органического кремния, способного выдержать удар артиллерийского снаряда.

Бен смотрел на вращающийся силуэт не отрываясь. Страх, сковывавший горло этой ночью, сгорел без остатка. На его месте осталась холодная, трезвая мальчишеская злость и понимание: если этот прибор врос в его кость, значит, он заставит его работать по своим правилам.

— Дед, — негромко произнес Бен, не отрывая взгляда от кристаллического силуэта.

— Следующий парень в часах сделан из камня. Из твердого камня. Я чувствую, как его решетка давит на руку.

Он поднял глаза на профиль старика:

— Давай проверим в карьере, выдержит ли этот панцирь пули. До того, как прилетят остальные.

Макс скосил глаза на зеленую голограмму, затем перевел взгляд на дорогу. Морщины у рта ветерана дрогнули, складываясь в тяжелую, скупую полуулыбку.

Он снял правую руку с руля, нащупал защелку бардачка и с сухим щелчком откинул крышку. Внутри, среди запасных патронов к плазморезу и мотков изоленты, лежала помятая жестяная коробочка с земными мятными леденцами. Макс подцепил крышку ногтем и протянул открытую банку внуку:

— Сначала леденцы, боец. А алмазы подождут до карьера.

Бен замер, моргнул, а затем коротко и искренне рассмеялся — звонким, чистым детским смехом, которого в этом фургоне не было слышно целую вечность. Он подхватил сразу две белые таблетки, сунул одну себе за щеку, а вторую протянул сестре.

Гвен взяла леденец, с хрустом раскусила его и покачала головой:

— Только попробуй взорвать там еще одну скалу, Теннисон. Я устала отмывать твои трофеи.

На скрытом экране под торпедой ровно и бесстрастно мигал таймер обратного отсчета:

[ОРБИТАЛЬНЫЙ СХОД ДЕСАНТНЫХ КАПСУЛ: 07 ЧАСОВ 28 МИНУТ].

Макс вдавил педаль газа глубже. Пятилитровый мотор отозвался глухим рыком, и старый автокемпер на скорости шестьдесят пять миль в час вошел в затяжной поворот горного серпантина, скрываясь в глубоких тенях каньона Ред-Рок.

А на приборной панели, прямо под утренним солнцем, круглый циферблат Омнитрикса вспыхнул ярким изумрудным светом, намертво зафиксировав выбор следующей формы.