↓
 ↑
Регистрация
Имя:

Пароль:

 
Войти при помощи

Размер шрифта
14px
Ширина текста
100%
Выравнивание
     

Показывать иллюстрации
  • Большие
  • Маленькие
  • Без иллюстраций

Если бы не ты (джен)



Автор:
Бета:
Фандом:
Рейтинг:
R
Жанр:
Драма, Ангст, Пропущенная сцена
Размер:
Макси | 1802 Кб
Статус:
Заморожен
Предупреждения:
ООС, AU, Насилие, Нецензурная лексика, Смерть персонажа
Отношения Северуса и Лили глазами последней - детство, юность, Мародёры, бурная молодость, война. Линия Северуса является продолжением фанфика "Самый удачный день Северуса Снейпа" и содержит АУ и прочий ООС. Линии практически не пересекаются и могут читаться отдельно.

Дорогие читатели, сим уведомляю что замечательная Отиум оказала мне честь быть моим соавтором в линии Северуса и бесценным консультантом в юридических вопросах и здравом смысле.
https://www.youtube.com/watch?v=zHE5hRjQT_M
Тема любви Северуса к Лили.

Ребятушки, пожалуйста, обращайте внимание на предупреждения: ангст и рейтинг (из-за него же, родимого), а также предупреждения о смерти второстепенных персонажей проставлены не зря.
Отключить рекламу
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
  Следующая глава

2. Лили

Поначалу я его не осознавала — этого своего желания нравится всем. И свою инаковость — тоже. Просто знала, что что-то со мной не так — по внимательному взгляду папы поверх воскресной газеты, которым он провожал полёт баночки с шоколадной пастой в мою сторону. По горестному вздоху мамы, которым она провожала этот полёт она. И более всего — по непередаваемому выражению на лице Туньи. Вы сёстры, вы должны быть друг для друга самыми дорогими, самыми близкими людьми, ты должна слушаться Тунью — она же старше, а ты должна заботиться о Лили — она же младше! И я старалась, я правда старалась — но сестра либо игнорировала меня, либо подкалывала, либо провоцировала на очередной всплеск «уродства», а потом бежала жаловаться маме. Сейчас я понимаю, что она чувствовала себя глубоко несчастной, и, наверное, в чём-то даже ущербной — и поэтому отчаянно старалась убедить меня, что это я ущербна, я опасный псих со странностями, которого нужно запереть в зверинце и показывать за деньги на ярмарках. Мама не хотела этого видеть. Мама тоже старалась изо всех сил, но окружающая действительность выпирала из образа идеальной счастливой семьи, как позабытая на кухне квашня. Бедная моя мама — она так хотела девочку, маленькую сладкую куколку, с которой они будут секретничать, как две подружки, и мальчика, с которым папа станет мастерить модели парусников и пускать их вниз по реке, как все другие папы в нашем районе. Мальчика, увы, не получилось. Получилась я.

Папа, кстати, воспринял ещё одну девочку спокойно — он вообще всегда умел радоваться тому, что есть. А мама… в какой-то момент скрывать странности младшей дочери от папы стало невозможным. Папа настоял на всестороннем медицинском обследовании, в результате которого не обнаружилось ничего криминального, кроме лишнего веса у ребёнка (на фотографиях того периода у меня и шеи-то нет). Папа успокоился, мама постаралась сделать вид, что тоже успокоилась.

Я росла в счастливой, обеспеченной семье. Мама много занималась с нами обеими. У меня всегда были лучшие игрушки, красивая одежда, своя комната. В доме вкусно пахло маминой стряпнёй и выглаженным бельём. По воскресеньям после церкви мы ездили на пикники на папином рабочем «Форде», а в дождливые или холодные дни у нас собирались друзья родителей, либо мы шли в гости к ним. Единственным, что отравляло мне детство, была откровенная враждебность старшей сестры и какие-то смутные догадки о собственной ненормальности. Стоило мне «выкинуть одну из этих штучек», как мама становилась такой печальной… и в этот день мы больше никуда не шли, меня оставляли в постели, приносили мне тёплого молока с мёдом и заботились, как о больной. Очень рано я поняла, что для того, чтобы всё было хорошо, мне надо очень постараться быть кем-то другим, кем я не являлась. Нормальной девочкой. Это острое желание стать «хорошей» — самое яркое, что я помню о своём детстве. И ещё — одиночество. Моя «особенность» будто окружила меня глубоким рвом, по ту сторону которого находились «нормальные» дети, а по эту — я, всегда одна. Мама быстро сообразила, что «особенность» проявляет себя, в основном, во время эмоциональных всплесков, и старательно ограждала меня от ярких эмоций, как плохих, так и хороших. Стоило мне чем-то увлечься, как меня одёргивали, особенно в присутствии других детей — ох уж этот мамин фирменный взгляд… сейчас, сама будучи матерью, я понимаю, что она просто пыталась защитить меня так, как умела. Но тогда я чувствовала себя отвергнутой и глубоко несчастной, и поэтому отчаянно старалась заслужить мамино расположение. Но как бы я не старалась, хозяйственную и ловкую Тунью мне было не переплюнуть. Они с мамой всегда находили общие темы, им было легко вместе, и нередко они замолкали при моём появлении. Я очень старалась быть лёгкой, милой, доброжелательной, но то, что у Туньи получалось естественно, мне давалось с большим трудом. Всегда чувствовала себя бесталанным лицедеем, шпионом, которого вот-вот раскроют. То же самое было и в начальной Коуквортской школе — я старалась казаться весёлой, быть со всеми милой и приветливой, принимать бурное участие во всех безумно скучных школьных делах, вроде благотворительных продаж домашнего печенья. Одноклассницы были мной довольны, учителям я очень нравилась — а мне было страшно одиноко и скучно, если честно, потому что настоящей меня никто не знал. И так было всегда, до того самого дня, когда я не удержалась и снова «выкинула одну из своих штучек» (как наябедничала потом Тунья маме), а из-за кустов на меня вылетел мальчик в невообразимом тряпье и несколькими словами изменил всю мою жизнь.

Сев… никто не дал мне столько счастья и не причинил столько боли, как он. Но тогда всё только начиналось. Сев чувствовал себя как рыба в воде в том мире, к которому, как ни странно, принадлежала и я, и он стал для меня окном в этот мир. Сев был ужасно одет, нечасто накормлен досыта и ещё реже мыт, но гонору на нём было на целую королевскую династию и штат придворных в придачу. В отличие от меня, Сев никогда не скрывал того, кем он был, никогда не старался вписаться в маггловский мир, да и вообще никуда. Соседские мальчишки гоняли его, как свора дворовых псов помойного котёнка, а он платил им ледяным презрением и лелеял планы мести. В семье у него было неладно — жили они очень бедно, отец и мать постоянно ругались, и вроде как отец у Сева пил. Он ненавидел распространяться на эту тему, а перед каникулами в Хогвартсе у него всегда страшно портилось настроение. Приходить к нему домой родители мне строго-настрого запретили, да он и сам просил меня этого не делать…

Настроение у него вообще нечасто было безоблачным, но мы ладили. Да что там ладили — мы мгновенно слиплись в одно целое, проводили вместе всё свободное время — иногда часами болтали, иногда молчали, занятые каждый чем-то своим, но лишь бы рядом. Летом мы растягивались на травке в лесочке у реки, зимой наматывали круги по заснеженным улицам или отогревались на лестничных клетках чужих подъездов (ох и влетело бы мне от мамы, если бы она знала, где я болтаюсь!). Больше всего на свете я боялась, что этот худенький мальчик с немытыми волосами и сияющими глазами окажется моей фантазией. Но всё было правдой — и Сев, и письмо из Хогвартса, и волшебный мир, мой мир, где я должна была наконец-то почувствовать себя дома!

Родители от этого знакомства были, мягко говоря, не в восторге («та сторона реки» была неблагополучным районом), но когда из Хогвартса правда пришло письмо, а затем нас навестила одна из преподавательниц, они сочли за благо проявить демократичность и позволить «детям играть наверху, раз у них есть общие интересы». Папа, как всегда, был на работе, мама изо всех сил изображала радушие, но Сев со своим феноменальным умением просекать истинное положение дел моментально замкнулся и набычился, и все мамины усилия пошли прахом.

Хогвартс… конечно, он нас поразил, да что поразил — он от нас камня на камне не оставил! Мы держались друг за друга, как за спасательные жилеты, одновременно очарованные и испуганные, а потом внезапно попали на разные факультеты. Никогда не забуду лица Сева, когда я села за гриффиндорскую скамью, а потом нас развели по разным уголкам этого невероятнейшего замка, где нам предстояло провести следующие семь лет.

Но мне не хочется забегать вперёд, ведь воспоминания о моём лучшем друге — это всё, что у меня от него осталось. Кроме жизни — моей, моего ребёнка и моего мужа: это был его прощальный подарок. И поэтому я перебираю свои воспоминания о Севе, как скряга перебирает галлеоны, и мне всё мало.

С Севом было трудно. Он легко обижался и легко обижал сам — язык у него всегда был злой и острый, как и ум. Мириться он не умел совершенно — ходил кругами, грыз ногти, переживал, но никогда не просил прощения — по-моему, он этого просто органически не мог сделать. Детьми мы ссорились по три раза на день и мирились тотчас же. Став постарше, я научилась пропускать мимо ушей многие колкости Сева, тем более, что он обычно начинал о них жалеть в тот же миг, как они срывались с его языка. При всей своей язвительности Сев был чрезвычайно раним, и прошло много лет, прежде чем он научился это скрывать.

Лето перед первым годом в Хогвартсе было наполнено ожиданием волшебства, как Рождественский вечер. Родители обсуждали моё предстоящее поступление в Коуквортскую школу для девочек, где уже два года училась Тунья, а я, затаив дыхание и боясь обмануться, каждый день ждала письма из Хогвартса.

Когда белоснежная сова с письмом в клюве гордо прошествовала по нашему обеденному столу, родители решили, что это чей-то глупый и жестокий розыгрыш. Через неделю в наш коттеджик постучалась необычная посетительница — профессор маггловедения Береника Хорнби, и самые смелые, самые отчаянные мои мечты стали реальностью. Как мы тогда радовались с Севом, сколько планов понастроили, сколько обещаний раздали друг другу и самим себе!

Дома тоже всё изменилось — папа, как всегда, был невозмутим, но я видела, что он очень-очень рад и гордится мной. Мама тоже была рада, но ей было тяжелее принять тот факт, что моя «особенность», моя «ненормальность» оказалась моей сутью. На Тунью было больно смотреть. Каюсь, тогда я немало позлорадствовала по этому поводу. Все эти разговоры о волшебстве выводили её из себя, но хуже всего оказалась поездка в Лондон, на Косую аллею: брать с собой Тунью было стратегической ошибкой. Первый день она ещё как-то держалась, ограничиваясь брезгливым выражением лица и своими обычными колкостями, но на второй день её нервы не выдержали, она устроила образцово-показательную истерику и с тех пор слышать не хотела ни о какой магии. Ну и мы с Севом, конечно, были глубоко неправы тогда, на вокзале Чаринг-Кросс. Я, в основном: она ведь была моей сестрой, и у меня не было никакого права лезть в её личную переписку, выставлять её завистливой дурочкой, да потом ещё и сваливать всё с перепугу на Сева. Он-то мне простил сразу — он мне всегда всё прощал. А вот Тунья — нет. С тех пор детская вражда между нами сменилась серой стеной отчуждения. Как бы я хотела сейчас попросить у неё прощения — но это уже невозможно. Столько времени прошло с тех пор, как я стёрла у неё память о себе, стёрла ради её же блага, и ни разу не пожалела об этом. Мир, который она знать не хотела, мог её уничтожить, как это произошло с моими родителями.

Я помню этот день на Косой аллее, первый мой день в мире магии. Помню родителей, захваченных невиданным зрелищем, помню мамину яркую помаду (глаза и нос в тени тульи летней шляпки), помню, как папа ослабляет узелок галстука и зовёт нас всех есть невероятно вкусное мороженое, как Тунья стоит, разинув рот и позабыв, что она взрослая тринадцатилетняя девица, когда я выбираю себе волшебную палочку.

У Фортескью, поглощая шедевры кондитерского искусства и разглядывая фланирующую туда-сюда пёструю толпу, мы познакомились с милейшей миссис Голденвелли и её дочкой Алисой, ровесницей Туньи. Алиса пришла в восторг от экзотического знакомства с магглами, которых она до этого, кажется, никогда не видела. Я краем уха прислушивалась к разговорам — впечатление от выбора палочки было таким сильным, что я переживала эти мгновения вновь и вновь — покалывание и тепло из кончиков пальцев разливаются по всему телу, из кончика ивовой палочки вылетает сноп бирюзовых искорок, Олливандер одобрительно хмыкает и шевелит косматыми седыми бровями…

— Вон твой облезлый ухажёр, — Тунья бесцеремонно толкает меня в бок, я поворачиваю голову и вижу, как хлопает входная дверь под вывеской «Мадам Малкин — лучшие мантии для вас с 1774-го года».

Но когда я бегом поднялась на второй этаж, Сева нигде не было видно, только незнакомый мальчик с изуродованным шрамом бледным серьёзным личиком крутился перед большим зеркалом, а модистка подкалывала булавками по подолу слишком длинную мантию. Похоже, это была очередная Туньина шутка — они с Северусом буквально возненавидели друг друга с первого взгляда. Тунья не упускала случая пройтись по моим «отношениям с замухрышкой с того берега», мама её одёргивала в стиле «они просто дружат, милая, и прекрати дразнить сестру». Думаю, в глубине души она была солидарна с Туньей насчёт «замухрышки». Первый год нашей с Севом дружбы я злилась, обижалась, даже поплакала пару раз, во второй прилетела сова из Хогвартса — и я взяла оглушительный реванш.

— Где ты была, милая? Ты не должна так внезапно убегать, ты же видишь, какое здесь столпотворение! И потом — это просто невежливо, ты не попрощалась с этими милыми Голденвелли, а они уже ушли, — мама смахивает в ридикюль несколько кнатов сдачи. — Представляешь, они должны купить Алисе форму для игры в квидиц… квидиш…

— Квиддич, мама. — Тунья пожимает плечами. — Это такой баскетбол на мётлах. Представляю, какой у них при этом видок! А ещё с метлы можно упасть и свернуть себе шею.

— Господи, Тунья, немедленно перестань! Ты не должна так говорить. Лили, я не хочу, чтобы ты играла в эту игру, милая, слышишь?

— Мама, — я встаю прямо перед ней. — Вот ты можешь представить себе меня — и баскетбол?

— Да уж, тренер Лили просто не заметит, — фыркает Тунья.

— Зато за тобой он не заметит всю команду, — не остаюсь в долгу я.

— Девочки, хватит! Миссис Голденвелли любезно предложила помочь нам завтра попасть на платформу, а то мы с папой уже решили, что в билете какая-то ошибка. Удивительно, правда, дорогой?

— М-м-м? — папа с трудом отвлекается от созерцания исполинского роста бородача, с восторженным лицом высматривающего что-то в витрине того магазина, где мы купили мне сову. — Безусловно, дорогая.

Назавтра был вокзал. Алиса махнула рукой и весело умчалась к подружкам, мы чуть не потеряли в суете клетку с совой, мама в стопиццотпервый раз давала мне последние указания. А ещё я встретила Сева — он был один, с перевязанным верёвкой потёртым чемоданчиком — и успела крупно поссориться с Туньей. Не просто поссориться… будто именно тогда между нами что-то окончательно поломалось, так что на поезд я села в самом что ни на есть мерзопакостном настроении. Смутно помню, как Сев втолкнул меня в свободное купе и сразу умчался менять ненавистную маггловскую одежду на мантию. Я сразу уткнулась в окошко (до сих пор ненавижу плакать на людях) и не заметила, как в купе сели ещё какие-то мальчишки. Рассмотрела я их потом, когда они прицепились к Севу на пустом месте — наехали, обозвали, ещё и подножку подставили — вот уж не думала, что волшебники могут себя так вести! Тем более выглядели они не как какие-нибудь хулиганы, а вполне прилично, но в любом случае — от таких лучше держаться подальше.

— Вот видишь, кто идёт на Гриффиндор? Поэтому я и говорю, тебе лучше поступать на Слизерин. Вот он, — Сев мотнул головой, рассыпая по плечам свежевымытые по поводу поездки волосы, — учится на Слизерине, видишь его цвета? Что называется — почувствуйте разницу.

Я высунулась посмотреть, кто это там такой учится на Слизерине — и обомлела. По коридору на меня шёл Кай из книжки про Снежную королеву, только живой и потому ещё более красивый — волна гладких платиновых волос, глаза голубые до прозрачности, школьная мантия небрежно наброшена поверх другой, тёмно-зелёной и шитой серебром, на лацкане приколот зелёный значок с большими буквами «ПШ». Прекрасное видение прошествовало мимо нас, гордо вздёрнув подбородок. Желание поступить на Слизерин ощутимо выросло.

— Слушай, а что значит «ПШ»? — я уже и забыла, что сердилась на Сева из-за Петунии, хотя сердиться следовало на себя — в конце концов, я могла ему запретить открывать то злополучное письмо.

— Не знаю. Но мы скоро всё узнаем, мы же едем в Хогвартс! Едем, Лили!

— Едем, — улыбнулась я.

За окном мелькали жёлто-красные деревья, сменяясь коричневыми треугольниками черепичных крыш и длинными полосами выкошенных лугов, а поезд всё мчал и мчал нас к главному приключению в нашей пока такой недолгой жизни.

Глава опубликована: 11.03.2017


Показать комментарии (будут показаны последние 10 из 1492 комментариев)
Добавить комментарий
Чтобы добавлять комментарии, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь
Предыдущая главаСледующая глава
↓ Содержание ↓

Отключить рекламу
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх