↓
 ↑
Имя:

Пароль:

 
Войти при помощи

Если бы не ты (джен)


Автор:
Бета:
Фандом:
Рейтинг:
R
Жанр:
Драма, Ангст, Пропущенная сцена
Размер:
Макси | 1718 Кб
Статус:
В процессе
Предупреждение:
ООС, AU, Насилие, Нецензурная лексика, Смерть персонажа
Отношения Северуса и Лили глазами последней - детство, юность, Мародёры, бурная молодость, война. Линия Северуса является продолжением фанфика "Самый удачный день Северуса Снейпа" и содержит АУ и прочий ООС. Линии практически не пересекаются и могут читаться отдельно.

Дорогие читатели, сим уведомляю что замечательная Отиум оказала мне честь быть моим соавтором в линии Северуса и бесценным консультантом в юридических вопросах и здравом смысле.
https://www.youtube.com/watch?v=zHE5hRjQT_M
Тема любви Северуса к Лили.

Ребятушки, пожалуйста, обращайте внимание на предупреждения: ангст и рейтинг (из-за него же, родимого), а также предупреждения о смерти второстепенных персонажей проставлены не зря.
Отключить рекламу
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
  Следующая глава

15. Лили

Полуфинал между Гриффиндором и Хаффлпаффом должен был состоятся в мае, но из-за постоянных гроз был перенесён на июнь, на следующую после окончания экзаменов неделю. Скорее всего, именно эти обстоятельства (и явное благоволение Мерлина) и позволили нам выйти в финал, потому что ничем иным объяснить победу над блистательной хаффлпаффской командой было невозможно. Их ловец Карадок Дирборн и охотница Глэдис Финниган пять лет подряд торжественно вносили Кубок Квиддича в хаффлпаффскую гостиную, оставляя Слизерину и Гриффиндору кусать локти и отчаянно тренироваться в надежде когда-нибудь взять столь долгожданный реванш. Однако в этом году Ж.А.Б.А. обещали быть особенно зверскими, а Карадок и Глэдис, по счастливому стечению обстоятельств, были шестикурсниками. Правда, над нашим капитаном Делбертом Франклином нависли Т.Р.И.Т.О.Н.ы, а над вратарём Эммелиной Вэнс — С.О.В., но гриффиндорцы ведь не какие-нибудь барсуки, чтобы аттестат мог отвлечь их от квиддича. И всё-таки победа Гриффиндора в полуфинале стала шоком как для львят, так и для барсуков. Джеймс Поттер, сумевший обойти рыжую оторву Финниган, сиял, как новенький галлеон, и появлялся на людях исключительно в окружении телохранителей — семикурсников, равно как и Алиса Голденвелли. И всё-таки, несмотря на охрану, обоим пришлось жевать безоар в преддверие финала. Сириус счёл факт существования Сева достаточным доказательством вины последнего в попытке отравления наших звёзд, и последние две недели до финала Сев от греха подальше отсиживался в библиотеке.

Слизерин ожидаемо разделал под орех Рейвенкло двумя месяцами раньше — воронята играли хорошо, но без фанатизма, полагая здоровье ценностью более важной, чем сладкий, но кратковременный миг обладания заветным крылатым шариком. А вот змеи так не считали, и в итоге финальный матч больше напоминал даже не войну, а побоище. Ловец Слизерина — старший Нотт — был сильнее и опытнее Алисы, но Делберт очень удачно приложил его бладжером, а Поттер с его невозможной скоростью и невозможным же нахальством всецело завладел вниманием слизеринских загонщиков, так что в итоге меньше чем через два часа после начала матча Алиса поймала снитч, и Гриффиндор впервые за семь лет завладел вожделенным кубком. Стадион охватило настоящее безумие — зрители с радостными воплями высыпали прямо на поле, визжа от восторга и подбрасывая в воздух тех членов команды, кто неосмотрительно слез с метлы. Делберт Франклин рыдал от счастья — ещё бы, такой оглушительный финал его капитанской карьеры, а потом внезапно втащил на свою метлу и заключил в горячие, но отнюдь не братские объятия лучшего хаффлпаффского ловца. У меня просто челюсть отвалилась от такого зрелища, и, видимо, не только у меня, потому что никто не заметил тот миг, когда бешено вращающийся бладжер врезался в затылок Алисе и сбил её с метлы.

Рядом страшно кричит Марлин, смертельно бледнеет и начинает отчаянно прокладывать себе дорогу вперёд Фрэнк — но медленно, слишком медленно, не успеть — тоненькая Алисина фигурка камнем летит вниз, безвольно раскинув руки и переворачиваясь в воздухе. И тогда откуда-то из-за спины вымётывается стремительная серая тень.

Когда профессор МакГонагалл пробивается сквозь плотное кольцо притихших учеников, Ремус уже приходит в себя и полусидит, морщась и продолжая сжимать в объятиях Алису. Её лицо залито кровью и она без сознания, но жива — на тонкой шейке судорожно бьётся голубоватая жилка.

— Это Роули её сбил, это он, арестуйте его! — кричит Марлин.

Торфинн Роули, здоровенный белобрысый загонщик Слизерина, и не думает отпираться — мозговая деятельность ему вообще даётся нелегко, а её вербальный аспект особенно. Но профессору МакГонагалл сейчас не до него — она левитирует так и не пришедшую в себя Алису в больничное крыло, следом идёт Ремус, опираясь на плечо Джеймса.

Я нахожу Сева в библиотеке — он облюбовал себе столик за дальними стеллажами, как раз напротив Запретной секции. Волнуясь, пересказываю ему недавние события, он рассеянно слушает.

-…а потом Делберт втащил на метлу хаффлпаффского ловца, этого Дирборна, и представляешь, они поцеловались!

— Угу, — меланхолично отвечает Сев, не переставая строчить что-то мелким угловатым почерком.

— Сев! Ты меня слышишь вообще? Поцеловались! Мальчики! Это же грех!

— Это точно. В Средние века гореть бы вам на соседних кострах. А, точно, он же ещё и маг — тогда на одном. Наверное.

Ладно, сегодня мне совершенно не хочется ссориться, тем более что доказать что-либо этому упрямцу совершенно невозможно. Если бы у Сева был фамильяр, это наверняка был бы осёл. Поэтому рассказываю дальше, и тогда Сев откладывает перо и задумчиво смотрит в маленькое круглое окошко.

— Люпин, значит, успел добежать, подхватить, да ещё и остался цел. Очень интересно.

— Сев! Это не интересно, это совершенно ужасно! Мы даже не знаем, что с Алисой, мадам Помфри никого не пускает, а директор срочно вернулся с какой-то конференции или где он там был.

Но Сев снова слушает вполуха и рассеянно крутит в пальцах кончик пера.

К Алисе нас не пускают ни в тот день, ни в последующие. Мы знаем, что она слишком слаба, чтобы переводить её в Мунго, мы знаем, что в больничном крыле у её постели посменно дежурят родители, мы знаем, что Роули исключили из школы, и только благодаря связям его чистокровного семейства дело не передано в суд. А ещё мы знаем, что Алисе придётся забыть о квиддиче навсегда.

Херриэтт Буллстроуд, префект Слизерина, приносит публичные извинения Дому Гриффиндора, равно как и капитан змей Расмус Флинт, и Дом Гриффиндора в лице префекта Эммелины Венс пожимает им руки под пристальным взглядом директора. Рука у Эммелины крепкая, и слизеринцы после рукопожатия морщаться и растирают пальцы.

Уже перед самыми летними каникулами мадам Помфри разрешает навестить Алису (буквально на пару минут и не сметь её волновать, не сметь, понятно? Иначе выгоню и больше не пущу). Но на все наши попытки её как-то разговорить Алиса даже не оборачивается, и мы с девчонками тихо уходим и потом плачем в обнимку в нашей спальне, потому что впервые сталкиваемся с горем и нам страшно. Утешать её нечем. И назавтра Алиса тоже молчит, отвернувшись к стене, и послезавтра.

В один из дней я застаю у Алисы Фрэнка — Алиса, кажется, спит, и Фрэнк тоже дремлет на стуле у её кровати. Прикроватная тумбочка завалена открытками с пожеланиями скорейшего выздоровления, нераспечатанными шоколадными лягушками и прочей ерундой, а поверх всего лежит книга, при взгляде на которую у меня темнеет в глазах — это автобиография легендарного ловца Финбара Галлахера, квиддичной легенды прошлого века и одного из самых почитаемых Алисой игроков всех времён и народов (1). Это какой идиот это сюда притащил?! Вот только упоминания о квиддиче ей сейчас и не хватало! Выбросить немедленно дракклову книгу! Фрэнк перехватывает мою руку и шипит:

— С ума сошла?!

— Это ты с ума сошёл, если притащил сюда это! Ты вообще хоть что-то соображаешь?! Да тебе плевать на Алису!

Фрэнк тащит меня за дверь — руки у него неожиданно сильные, а лицо не предвещает ничего доброго.

— Послушай, Эванс, я, конечно, очень ценю твою заботу об Алисе, но если я ещё раз услышу, что мне на неё наплевать, то я за себя не отвечаю, поняла?

Несколько раз проводит ладонями по лицу — вдох-выдох-вдох:

— Извини. Правда, извини. Я знаю, вы подруги, ты беспокоишься об Алисе и вообще… просто ты меня тоже пойми. Ты биографию Галлахера знаешь?

— Ну… он был одним из лучших ловцов за всю историю квиддича, играл сначала за Ирладнию, потом…

-…потом за кого он только не играл, а потом в 25 лет упал с метлы и больше не смог летать. И стал первым квиддичным радио-комментатором. Соображаешь? Финч-Флетчли — семикурсник, так что в следующем году Алиса вполне может занять его место.

— Я не думаю, что она когда-нибудь близко подойдёт к полю. Но ты тоже извини, ладно?

Фрэнк устало отмахивается от извинений и неожиданно тепло улыбается:

— А вот здесь ты не права. Алиса — боец.

Когда после ужина я забегаю проведать Алису, она по-прежнему не хочет разговаривать, но книга лежит по-другому.

Летом мы всей семьёй едем на месяц во Францию — там в маленьком городке Мерлимонт недалеко от побережья живёт папина двоюродная сестра тётя Мод. Вообще у папы масса всяческой родни — двоюродные, троюродные, какие-то дядюшки, тётушки, а вот у мамы родни совсем нет — она выросла в приюте в Бристоле, и поэтому считает папину родню своей собственной. Тётушка Мод уже немолода, она недавно овдовела и ей очень грустно летом одной в просторной деревенской усадьбе, поэтому она приглашает многочисленную родню провести лето в опустевшем доме, и родня откликается. К концу отпуска цель достигнута — тётушка Мод мечтает о возможности тихо посидеть с книгой в саду и с воодушевлением ждёт осени, когда дом наконец-то опустеет.

В усадьбе весело, масса разновозрастных детей и уже совсем не детей, и там же, в усадьбе, Тунью настигает первая любовь. Ему девятнадцать, он высок, черноволос и синеглаз, и у него очаровательный французский акцент. Тунья то бледнеет, то заливается румянцем, то молчит, то не к месту смеётся и по три часа в день проводит у зеркала. Она настолько выпадает из реальности, что перестаёт подкалывать меня, и мы снова сёстры и снова близки в тот дождливый и ветреный июнь семьдесят третьего года. В последний вечер перед отъездом Тунья решается, наконец, признаться Жюлю в своих чувствах (хотя не заметить их мог только идиот, но большинство мальчишек именно таковы, даже если им девятнадцать и они синеглазые брюнеты с очаровательным акцентом). Тунья в своём голубом сарафанчике, с завитыми светлыми волосами и маминой помадой (мама голову открутит обеим, если узнает) сейчас кажется почти хорошенькой. Я сопровождаю её к тому сарайчику, за которым имеет обыкновение курить Жюль, но, не доходя до угла, мы слышим как кто-то из старших мальчиков, смеясь, говорит:

— А как насчёт старшей Эванс? Она же влюблена в тебя, как кошка.

— Эта дылда белобрысая? — Жюль фыркает и щёлкает зажигалкой. — Да забирай себе, такого богатства у меня в Марселе по пять франков пачка. А вот с младшенькой, будь она года на три старше, мы бы ох как поладили.

Дальше я не слушаю, потому что пытаюсь догнать Тунью, но куда там — она взлетает по лестнице и запирается в комнате, оттуда доносятся приглушённые рыдания, а я напрасно умоляю её открыть мне, потому что мальчишки — дебилы, а я её сестра и плевать хотела на всех мальчишек мира. И вообще — чтоб у него все волосы вылезли и он ходил лысый, как наш сосед мистер Уиггинс. Но Тунья мне не открывает — ни тогда, ни потом. Никогда. Только одно короткое утро после смерти родителей мы снова были сёстрами, а потом я достала палочку и стёрла ей всю память обо мне.

В Коукворт мы возвращаемся под вечер. Мама с папой распаковывают чемоданы, Тунья сразу поднимается в свою спальню, я бегу забирать Фрею у нашей соседки миссис Уиггинс, которая любезно согласилась за ней присмотреть. Та в лёгком шоке рассказывает мне, что однажды выпущенная полетать Фрея пропала на два дня, а когда вернулась, то к лапке у неё было привязано это — миссис Уиггинс протягивает мне пергамент, запечатанный сургучной печатью Голденвелли. Неудивительно, что не застав дома хозяев, Фрея отправилась по тому адресу, куда привыкла летать дважды в неделю. Скармливаю миссис Уиггинс наскоро состряпанную трогательную историю о цирковой сове, списанной по старости со службы, и бегу домой вприпрыжку, прижимая к груди заветное письмо. Наконец-то Алиса мне ответила! В письме буквально пара строк — Алиса благодарит меня за книжку (так и знала, что ей понравятся «Поющие в терновнике») и интересуется, какие предметы я выберу на следующий год — расписание обещает быть зверским.

Быстренько набрасываю ответ. Уже совсем ночь, в спальне тихо: клекочет радостная Фрея, тикают часы на тумбочке, скрипит по пергаменту перо, и я не сразу обращаю внимание на какой-то подозрительный звук. Кто-то скребётся — мышь, что ли, завелась? Ах ты ж Мерлиновы панталоны, так же человека заикой оставить можно! На фоне тёмного окна маячит бледное лицо Сева. Вообще-то мы поссорились ещё в поезде: я рассказывала Севу о несчастной Алисе, а он не только не проявлял ни капельки сострадания, но ещё и заявил, что ничего другого и ожидать не стоило от такой идиотской игры, полной неоправданного идиотского риска и придуманной явными идиотами, в которую такие же идиоты играют. Я тогда обиделась и ушла в другое купе к девчонкам — Хлои с Хаффлпаффа, Марлин и Мери. А потом я сразу уехала, и мы не успели помириться. Как я всё-таки по нему соскучилась, по этому неуправляемому, вредному, язвительному обормоту с его потрясающим талантом влипать в нехорошие истории и наживать себе врагов на ровном месте.

Поспешно открываю окно, пока Сев не сверзился со второго этажа на мамины георгины, обнимаю его — и чувствую, как он весь подаётся мне навстречу, как бешено колотится сердце под нелепой, явно с чужого плеча футболкой с дурацкой надписью «Велопробег в пользу бездомных собак».

— Сев! А мы только приехали!

— Я знаю.

— Откуда? Ты тут что, засаду устроил? — улыбаюсь я.

— Ну… типа того, — хмыкает Сев. Дотрагивается до цепочки из единорожьего волоса на моей шее и неожиданно светло улыбается. — Скажи, вещь?

Я хочу было согласиться, но Сев внезапно отталкивает меня и ныряет под кровать. Через мгновение распахивается дверь, и Тунья подозрительно оглядывает комнату.

— Что это у тебя окно открыто? — прекрасно: то она со мной не разговаривает, будто я её чем-то обидела, то её интересуют мои окна.

— Ой, ты что, подстриглась?!

— Не твоё дело, — Тунья зло встряхивает неровно подрезанным коротким каре.

— Ну чего ты рычишь на меня, Туни? Я Фрею выпускаю полетать.

— А разговаривала с кем?

— С ней же. Ты чего вообще?

— А отвечала тебе тоже сова?

— Слушай, а тебе какое дело? — я тоже начинаю заводится. — Это волшебная сова, она ещё не то умеет.

Тунья испуганно отшатывается назад и хлопает дверью. Пообщались, называется. Мне становится ужасно горько, и Сев, посмотрев на меня пару секунд, решительно стягивает простыню с моей кровати.

— Пошли.

— Куда пошли, Сев? Ночь на дворе, родители спят, эта психованная сейчас опять припрётся. И зачем тебе моя простыня?

— Пошли-пошли. Хотел тебе завтра показать, но, думаю, экстрим-спуск тебе покажется милым развлечением по сравнению с сомнительным удовольствием от общения с твоей припадочной сестрицей.

— Не называй её так!

— Ты же сама её так называешь.

— Мне можно, она моя сестра.

— Слава Мерлину, что не моя. Я б её отравил. Ну что ты так смотришь, это шутка… почти. Ай! Не дерись. Лучше держись покрепче.

Сев осторожно спускает меня вниз (маминым георгинам нанесён минимальный ущерб, учитывая обстоятельства), ловко спускается по плющу сам, и вот мы практически бежим по тёмным улицам. Собаки отзываются лаем, где-то далеко отчаянно стрекочут кузнечики и ухает какая-то птица.

— Мы что, идём в лес? Ночью?! Не пойду, мне страшно!

— Не бойся, у меня палочка с собой.

— Нам же нельзя колдовать!

— Мы и не собираемся, это на всякий случай. Не бойся, — повторяет Сев, но мне всё-равно страшно, хотя я знаю, что Сев с палочкой являет собой неожиданно грозного противника — в дуэльном клубе профессора Боунса он был в пятёрке лучших.

Слава Богу, далеко в лес мы не заходим — останавливаемся у какого-то дерева, Сев раздвигает кусты, опускается на колени и меня тянет за собой.

— Вот, — из мха выуживается нечто длинное, слабо позвякивающее и тяжёлое. — Сейчас фонариком подсвечу.

На массивной золотой цепочке качается продолговатый кулон в форме свитка. Глаза Сева победно сияют.

— Смотри. — Сев откручивает наконечник кулона и колет палец показавшейся оттуда иглой. Секунду ничего не происходит, но затем кулон вспыхивает неровным серебристым светом, набухает и растёт на глазах, превращаясь в настоящий древний свиток. Даже не свиток, а старинную инкунабулу — её подлинность не вызывает сомнений.

— Ох ты ж нифига себе! Что это, Сев? Где ты это взял?

— Это, — Сев зализывает крохотную ранку на пальце, второй рукой любовно поглаживая свиток. — Трактат о ментальных искусствах. Девятый век, ты представляешь? С практическими советами, со всем, что нужно. Гениальная вещь. Язык только тяжёлый, зараза.

На ветхом пергаменте сбоку приписка, сделанная явно недавно: «Я всё ещё у вас в долгу, друг мой». Ясно. Кто ещё мог подарить Севу такую вещь — подлинную, безумно дорогую и наверняка тёмную.

— Сев, она… оно… эта штука пьёт твою кровь! Это же тёмная магия!

Сев досадливо морщится:

— Опять двадцать пять… я же тебе уже сто раз объяснял: вся древняя магия завязана на кровь, вся, понимаешь? На кровь и на стихии. Особенно самая древняя, допалочковая. На эту книгу наложены Охранные чары, которые теперь завязаны на мою кровь. — тонкие пальцы благоговейно подрагивают, прикасаясь к пожелтевшему от времени пергаменту. — И поэтому никто, кроме меня и моих прямых потомков не может пользоваться этим сокровищем. Это королевский подарок, я даже не мечтал о таком.

— Сев, ну пожалуйста! Это точно тёмная магия, точно! Ну давай хотя бы покажем её профессору Боунсу, пусть он проверит.

— Не проверит.

— Это ещё почему?

— Потому что профессор Боунс уволился, чтобы занять какую-то серьёзную должность в аврорате.

— Тогда профессору Дамблдору.

— Не дождётся. Он и так, говорят, первокласснейший легиллимент. И я тоже стану. Выучусь, уеду нахрен из этого ё… ладно, ладно… из этого дурацкого города, поселюсь в нормальном месте, среди волшебников. В хорошем доме. Лабораторию себе там устрою, буду в свободное время зелья изучать — не на заказ, а просто — для себя, — Сев продолжает предаваться мечтам. Я эти все наполеоновские планы знаю наизусть — сто раз слышала. Как мы вырастем, заработаем кучу денег, будем вместе изучать зелья и ходить друг к другу в гости, сколько хотим.

— Видишь, я всего месяц тренируюсь по этой книге, а сколько всего узнал. Этой вещи цены нет.

Сев лопается от гордости, а я слишком устала от поездки и впечатлений, чтобы с ним спорить, но книга по-прежнему внушает мне подозрение.

Возвращаемся уже совсем поздно, у меня ноги влажные от травы, а у Сева и вовсе промокли насквозь — он перетаскивал меня на руках через ручей. Вообще по Севу не скажешь, но физически он очень крепкий и выносливый, вот и сейчас — отчаявшись помочь мне влезть по плющу в окно второго этажа, Сев взбирается сам, спускает связанные простыни, как показывают в фильмах о беглых каторжниках, и, пыхтя и отдуваясь, втаскивает меня наверх.

Когда я уже стою на подоконнике, Сев не рассчитывает силы и дёргает меня вперёд, в итоге я сбиваю его с ног и падаю сверху. Мы хохочем, зажимая друг другу рты, и тут внезапно вспыхивает верхний свет.

— Ну, что я говорила?! Полюбуйтесь на вашу драгоценную Лили, она обнимается с этим мерзким попрошайкой!

— Лили!

— Мама? Папа?!

— Что здесь, чёрт возьми, происходит?!

— Немедленно отойди от моей дочери, грязный мальчишка!

Но Сев при всём желании отойти не может, потому что сейчас валяется подо мной, обмотанный моей грязной простынёй.

— Мама, папа, я всё сейчас объясню!

Но мои родители, обычно такие милые и понимающие, почему-то в ярости и не желают ничего слушать. Внезапно до меня доходит, что именно они подумали, и мне становится дико стыдно и дико обидно — как они вообще могли?! Мои родители! Разыгрывается совершенно ужасная сцена с криками и обвинениями, и даже мой отец готов меня чуть ли не ударить. Мельком замечаю злорадное лицо Туньи и бросаю в это лицо:

— Ты мне больше не сестра, поняла?!

— Это ты мне больше не сестра, прошмандовка!

— Заткнись! — Сев выпутался наконец из простыни и дрожит от едва сдерживаемой ярости. Пальцы, отчаянно сжимающие палочку, совершенно белые. — Не смей оскорблять Лили! Прокляну — мать родная не узнает.

— Это ты не смей угрожать моей дочери в моём доме, щенок!

Я не узнаю папу — обычно такой спокойный, доброжелательный, он готов сейчас накинуться на Сева и задушить — я читаю это в его глазах, но Сев, кажется, читает это раньше — и теперь палочка указывает прямо на моего отца.

— Тебе нельзя колдовать! Тебя посадят в тюрьму! — визжит Тунья. Кажется, она уже сожалеет о том, что наделала.

— Насрать, — рычит Сев. — Только попробуйте тронуть Лили, только попробуйте!

Я вижу, как кончик его палочки начинает рассекать воздух и понимаю, что сейчас всё будет очень, очень, очень плохо. И мне безумно страшно.

— Се-е-ев! — я повисаю на его руке. — Уходи, пожалуйста, уходи, уходи!

— Я никуда не уйду! Тебя здесь никто не тронет!

— Меня никто и пальцем никогда не трогал и не тронет, Сев, пожалуйста! Они просто поругают и перестанут, умоляю тебя, уйди!

— Выметайся из моего дома, щенок, и не смей возвращаться! — гремит отец, а я умоляюще заглядываю Севу в глаза — и он сдаётся. Медленно выходит из комнаты, оборачивается на пороге:

— Если вы ей хоть что-нибудь сделаете, я узнаю.

— Не смей мне угрожать в моём доме!

— Гарольд, пожалуйста, успокойся! Всё, всё, хватит.— кажется, мама тоже в шоке. — Идём.

— Папа!

— Лили, нет, дай отцу время. Сиди здесь и Боже упаси тебя куда-нибудь. ты меня поняла?

Я поняла. Никуда не выходила, отрицательно покачала головой Северусу, который бросал маленькие камушки мне в окно, поплакала. Потом ещё поплакала. Потом прокралась на цыпочках к родительской спальне.

— Ей уже тринадцать, должна соображать, что делает!

— Ей всего тринадцать, и она совсем ещё ребёнок.

— Но он не ребёнок, в таких кварталах они в этом возрасте уже… чего только не делают. Ты бы видела их дела — воровство, проституция, поножовщина. В тринадцать лет на них пробы ставить негде.

— Гарольд, пожалуйста, дорогой мой, успокойся. Мне самой ужасно не нравится этот мальчишка, но ты же понимаешь, запрещать что-то — только настраивать Лили против нас. И тем более, они всё равно будут видится в этой их школе.

— Заберу её оттуда и всё! Поди знай, как там за ними смотрят!

Мама тяжело вздыхает:

— Давай спать, милый. Уже поздно, все переволновались. Завтра на свежую голову всё обдумаем.

— Но как он на меня налетел, а?! — в голосе отца, кроме злости, сквозит нечто вроде уважения — или мне это просто хочется услышать. — Она слепая, если не видит, как он её любит.

Я не слепая — конечно, Сев меня любит. Я его тоже люблю. Мы лучшие друзья.

— Она действительно ещё слепая в некоторых вещах, Гарольд, а ты так на неё накинулся… Вот увидишь, Лили у нас девочка умная… да, умная, она просто ещё очень маленькая. Она повзрослеет, и это знакомство отпадёт само собой. Там же совершенно никаких перспектив. А вот Туни меня беспокоит гораздо больше…

Дальше я не хочу слушать. Не хочу. Нет у меня больше сестры.

Назавтра мы всё-таки поговорили более-менее спокойно. Мои родители снова стали моими родителями — они извинились за то, что подозревали меня во всех смертных грехах, а я — за то, что сбежала, не предупредив. Папа, правда, всё-таки срубил весь плющ под моим окном, но с Севом общаться не запретил (если этот мальчишка научится входить через дверь, а не лезть в окна, как вор). А вот с Туньей мы так и не помирились — я просто здоровалась с ней сквозь зубы и считала оставшиеся до Хогвартса дни.

1) Автор не читал «Квиддич с древности до наших дней» по лености своей, поэтому заранее просит прощения у серьёзных знатоков канона.

Глава опубликована: 12.05.2017


Показать комментарии (будут показаны последние 10 из 1458 комментариев)
Добавить комментарий
Чтобы добавлять комментарии, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь
Предыдущая главаСледующая глава
↓ Содержание ↓

Отключить рекламу
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх