↓
 ↑
Имя:

Пароль:

 
Войти при помощи

Если бы не ты (джен)


Автор:
Бета:
Фандом:
Рейтинг:
R
Жанр:
Драма, Ангст, Пропущенная сцена
Размер:
Макси | 1718 Кб
Статус:
В процессе
Предупреждение:
ООС, AU, Насилие, Нецензурная лексика, Смерть персонажа
Отношения Северуса и Лили глазами последней - детство, юность, Мародёры, бурная молодость, война. Линия Северуса является продолжением фанфика "Самый удачный день Северуса Снейпа" и содержит АУ и прочий ООС. Линии практически не пересекаются и могут читаться отдельно.

Дорогие читатели, сим уведомляю что замечательная Отиум оказала мне честь быть моим соавтором в линии Северуса и бесценным консультантом в юридических вопросах и здравом смысле.
https://www.youtube.com/watch?v=zHE5hRjQT_M
Тема любви Северуса к Лили.

Ребятушки, пожалуйста, обращайте внимание на предупреждения: ангст и рейтинг (из-за него же, родимого), а также предупреждения о смерти второстепенных персонажей проставлены не зря.
Отключить рекламу
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
  Следующая глава

51. Лили

Мои дорогие долготерпеливые читатели!

Во-первых, огромнейшее спасибо за вашу поддержку, без вас всего бы этого не было.

Во-вторых — в линии Лили будет большой перерыв: таковы требования сюжета. Приношу извинения всем, кто читает фик ради этой линии.

Май — июль 1982-го, Англия.

Поначалу мы ещё на что-то надеемся — хотя бы на то, что нам хватит времени. Патронусы отосланы, Гарри спелёнут сонными чарами и укрыт в подвале, за самой невзрачной дверью, за стеллажами с вареньем, старым вином и отсыревшей рухлядью неизвестного предназначения, выбросить которую при жизни Юфимии мне не хватало духу, а после не поднялась рука.

— Принни! Защищать Наследника любой ценой! — бросаю я на бегу и вижу, как первый из Пожирателей нетерпеливым движением палочки смахивает с лица вычурный морок маски и… рассыпает по плечам буйные чёрные кудри.

Нет. Не хватит. Ни времени, ни сил — Беллатрикс Лестрейнж стоит в бою десятерых таких, как я, а с ней ещё трое.

Вот она плавно перетекает в боевую стойку — и время замирает, как мантикора перед прыжком: слышно, как стрекочет за стенкой сверчок и срываются с крыши капли недавно прошедшего дождя.

В следующее мгновение мощная волна магии сносит Охранные чары, и время срывается в штопор, в смертельный финт Вронского, которым всегда так восхищался Джейми — вспышки заклятий вспарывают воздух, мечутся тёмными вихрями Пожиратели, разлетаются осколки окон и обломки мебели, и поверх всего этого разносится пронзительный визг Беллатрикс:

— Ау-у, грязнокровка! Покажи-ись!

— Что ты сделала с нашим Повелителем, тварь?! — вторит ей другой Пожиратель, и его голос кажется мне смутно знакомым. — Я тебя выкурю из норы, сучка, тебя и твоего щенка!

Резкий взмах палочкой — и шторы вспыхивают мгновенно и ярко. Ревёт голодное пламя, перекидываясь на деревянные шпалеры стен, стелется по полу чёрный дым. Зажимаю нос рукой и стараюсь дышать через раз — чем дольше нас ищут, тем больше шансов у Гарри, а до подвала огню в любом случае не добраться.

— Барти, придурок, ты жe всех нас тут поджаришь! — поток воды из палочки — и от пламени остаются только клубы белого пара и удушливый запах гари. — Ищи Повелителя! Грязнокровкой займёмся после.

Вжимаюсь в холодный мрамор пола и нахожу глазами Джейми: тот съёжился за перевёрнутым диваном, лицо спокойное, сосредоточенное — выжидает. Повинуясь движению моей палочки, на втором этаже хлопают двери. Беллатрикс и тот, кого назвали Барти, моментально бросаются вверх по лестнице.

«Сейчас!» — одними губами шепчет Джейми.

Ярко-алый Ступефай впечатывает одного из Пожирателей в стену, но второй умудряется изогнуться под каким-то немыслимым углом и атаковать в ответ, а по ступеньком уже топочут двое других. Вспышки заклинаний сливаются в один безумный калейдоскоп, и мозг отключается, уступая место голым инстинктам. Джейми движется так быстро, что его палочка кажется размытой светлой полосой, но силы слишком неравны, и вот уже на его мантии расползается тёмное пятно, и ещё одно взбухает на рукаве, Джейми оттесняют в коридор, полыхает зелёным… а, нет, это в меня, но мимо, пока всё ещё мимо, хоть я и мечусь загнанной белкой в узком зазоре между камином и тем, что осталось от некогда громоздкого секретера. Моя скорая смерть заливается истеричным хриплым смехом — и вдруг закатывает глаза, падая к моим ногам бесформенной грудой чёрного тряпья.

— Психопатка мордредова. Ты как, принцесса?

Сириус пахнет холодным ветром и разгорячённой долгим бегом кожей, но сейчас — не лучшее время, чтобы рыдать у него на груди, и я только машу в сторону коридора:

— Джейми помоги…

Сириус уносится на звуки боя, улыбаясь на бегу весело и жутко, а я осторожно щупаю бок: под ладонью мокро и горячо, и в голове мутится. Наспех накладываю заморозку и диагностические — ничего, жить буду, сейчас, только в глазах темнеть перестанет… вот так, дышать-дышать-дышать. Едва успеваю пригнуться, как над головой снова проносится зелёный луч, и бой перемещается в разгромленный холл. Всё происходит так быстро, что не разобрать, где кто, не прийти на помощь, — и так медленно, что бой длится вечность, прежде чем я слышу топот ног за раскуроченной дверью и в последний раз поднимаю палочку, чтобы продать свою жизнь подороже… а потом принимаюсь самым позорным образом рыдать.

Потому что это наши. Мелькают знакомые лица немногих уцелевших орденцев и ало-золотые аврорские плащи, заклинания разносят на щепки немногую уцелевшую мебель, выбивают из стен куски старинной кладки. Одного из Пожирателей моментально спеленывают заклинанием, во второго врезается сразу несколько цветных лучей, приподнимают в воздух и впечатывают в стену. Комната заполняется радостными, возбуждёнными голосами: авроры разбредаются по холлу, деловито «упаковывают» Пожирателей, изрядно потрёпанного Джейми усаживают на наскоро трансфигурированный стул, кто-то уже суёт мне в руки пузырёк с Укрепляющим, Сириуса тормошат, обнимают, хлопают по плечам, и все слишком заняты, чтобы увидеть, как оживает мертвенно-бледное лицо Беллатрикс, как вспыхивает в её глазах бездумная, слепая ярость, как вылетает из палочки зелёный луч, и летит прямо Джейми в грудь, практически в упор. И как на пути этого луча становится Сириус…

Первые дни после победы меня шарахает из стороны в сторону, как убегающего от оборотня зайца: хочется то ли пуститься в пляс, то ли пустить Аваду в висок. Вязкая апатия, когда даже глаза раскрыть — и то работа, разбавлена приступами лихорадочной бестолковой деятельности, а приливы чёрного отчаяния, щедро приправленного чувством вины — солнечной уверенностью в том, что отныне и навсегда всё будет хорошо. Вечерами не могу заснуть, с утра не могу проснуться. Стоит закрыть глаза, как начинает казаться, что в дом кто-то пробрался. И постоянно текут слёзы. Что это — аллергия на жизнь? Нужно собраться и взять себя в руки, пока меня не упекли в Мунго и не отобрали Гарри. В конце концов, мы пережили Волдеморта, переживём и победу над ним.

Приходил мистер Муди, одобрительно покивал на свеженькую сеть охранных чар вокруг дома, дал пару дельных советов и сказал, что основная паранойя у меня пройдёт где-то через год — вот у него же прошла.

Приходил Рем — весь какой-то… постаревший, если так можно сказать о парне, которому нет и двадцати трёх. В мантии, которую я помню ещё по школе, и ботинках, которые явно держатся на честном Репаро. Я бросилась обниматься, Гарри поднял вой — он у меня вместо Охранных чар, воет на любого незнакомого волшебника, а Рем… мне показалось, что он зашёл исключительно из чувства долга, и явно тяготится этим визитом. Разговор не клеился: Рем старался слиться с обоями, баррикадировался за чашкой чая и сильно отросшими, какими-то несуразными волосами, и напоминал мне Сева в доме моих родителей. Когда Рем ушёл, я часа три прорыдала в подушку — я уверена, что только Ремова природная застенчивость не позволяет ему в лоб обвинить меня в смерти Сириуса. И обвинить справедливо.

Гарри постоянно капризничает. Всякий раз, когда мир грозит накрыться медным котлом, вдобавок ко всем прочим прелестям жизни я получаю невменяемого Гарри. Как бы я не пыталась создать хотя бы видимость того, что всё путём, вредная мелочь загадочным образом всегда просекала истинное положение дел и выражала солидарность во всю силу своих не по годам развитых лёгких.

Как же я мечтала, что вот закончится война, и мы с Гарри будем повсюду ходить, как прежде! И вот она закончилась, а идти-то и некуда. И не к кому. На днях выбрались к соседке, старенькой миссис Бэгшот — своих детей у неё нет, и она всегда была очень добра к Гарри. Обрадовалась ему, как родному — а он вцепился в меня мёртвой хваткой и давай реветь. Пришлось в срочном порядке возвращаться домой. Кажется, миссис Бэгшот обиделась, но что я могу сделать, если Гарри у меня совсем одичал за это время? О том, чтобы пойти куда-нибудь одной, без него, и речи нет — я и так боялась оставлять Гарри на чужих, а уж теперь, после того, как ожил наихудший мой ночной кошмар, я даже сплю с ним вместе, положив одну руку на маленькое горячее тельце, а второй сжимая палочку.

Один раз я всё-таки вынуждена была оставить Гарри: устав от вечной глубокомысленной недоговоренности Альбуса, который на прямой вопрос «Что с Невиллом?» умудряется проговорить по камину десять минут и ровным счётом ничего не сказать, я решила посмотреть своими глазами, что там на самом деле происходит.

Если бы со мной что-то случилось, Алиса никогда бы не бросила Гарри. Вот и я не брошу Невилла. Плевать я хотела на слухи: некоторых хлебом не корми — дай свой грязный язык о кого-нибудь почесать. И «Пророк» этот мордредов тоже подливает масла в огонь. Ишь, встрепенулись! Пока был жив красноглазый психопат, небось пикнуть лишний раз боялись: тишь, гладь, да полный Авалон — передовица была заполнена отчётами о таких увлекательных вещах, как Всебританский слёт привидений в Хью-Хэмпшире и выращенный в Сассексе небывалых размеров бешеный огурец. А теперь все как с цепи сорвались обличать ужасного тёмного мага, только имени его на всякий случай по-прежнему не прозносят. Зато изо всех сил намекают, что Невилл чуть ли не новый Волдеморт. Потому что после Авады не выживают, где сейчас ребёнок — никто не знает, и что-то здесь нечисто. И как только язык поворачивается! На могилах Алисы и Фрэнка земля ещё свежая! Сволочи, какие же они все сволочи… заберу его отсюда, их обоих заберу, Гарри и Невилла, перееду куда-нибудь подальше, где никто не будет нам нервы трепать, оформлю их, как своих личных близнецов, и пусть это всё британское магическое сообщество #%&*ся фестралом.

Замечательно, теперь я говорю, как Сев. Ему всегда так от меня доставалось за крепкие словечки, а теперь… так, всё, не думать о Севе, не думать о Севе, иначе я точно сойду с ума. Альбус клянётся, что не знает, где он, и никто не знает. Говорит, повесил сигналку на наш старый дом в Коукворте на случай, если Сев туда заявится, и на дом Сева тоже, но сигналки безмолвствуют. Говорит, задействовал все свои каналы. При этом улыбается этой всепрощающей печальной полуулыбкой, от которой у меня руки по самые плечи чешутся его придушить, невзирая на все его регалии и все его, без сомнения, великие дела. А я всё равно знаю, что Сев жив. Вот знаю — и всё.

Думать о Севе нельзя. Думать о Сириусе нельзя. Думать об Алисе тем более нельзя. Флакона Умиротворяющего едва хватает на день. Вряд ли наркоманке позволят оформить опеку, а это сейчас самое главное. Я помню, как Августа Лонгботтом смотрела на Невилла на крестинах — если бы кто-то только глянул так в сторону моего Гарри, я бы ему глаза выцарапала без всякой магии. И в коротких сообщениях, которыми мы с Алисой обменивались, пока сидели под Фиделиусом, тоже что-то такое проскальзывало. Казалось бы — внук! Первый! Но, видимо, беспричинная антипатия старшей миссис Лонгботтом к Алисе перекинулась и на ребёнка. Так что вряд ли она будет сильно возражать, если я избавлю её от обузы.

Пока я сидела взаперти с Гарри и читала от скуки всё, что попадалось мне на глаза, узнала заодно и о старинном обычае принимать в семью детей из других магических семей — то ли воспитанников, то ли заложников. Магглорожденных, кстати, тоже брали, предварительно отобрав у родителей-магглов и стерев тем память. Сволочи чистокровные! Ничего, теперь-то они хвосты подожмут — что ни день, очередной Пожиратель отправляется в Азкабан. Не то, чтоб меня это сильно радовало, но и переживать по этому поводу я тоже не собираюсь. Ладно, кого я обманываю — я рада. Что Беллатрикс Лестрейндж в Азкабане — просто счастлива, жалко только, что дементоров там больше нет. После того, как они открыто перешли на сторону Волдеморта, Министерство объявило дементоров вне закона, так что теперь по стране болтается неучтённое количество этих милых тварюшек. Очаровательно, просто очаровательно, особенно учитывая тот факт, что Патронус у меня со дня гибели Алисы и Сириуса не получается. Не получается — и всё тут.

Конечно, по-хорошему решение об опеке нужно принимать вместе с Джейми, но Джейми нет. Он аппарировал прямо с похорон Сириуса, не дождаясь конца песни о лестнице в небеса. Оказывается, в свободное от войны время эти двое полностью распланировали свои похороны, и даже не поленились прописать это в завещаниях. Сириус, в своём духе, требовал песен, плясок и чтоб огневиски рекой, но, кроме огневиски, всё как-то не задалось. У меня вообще истерика была. Он же по моей вине погиб — кто снял Фиделиус с дома?! И Джейми это прекрасно понимает — только зыркнул на меня тогда, на кладбище, и аппарировал прочь, хотя его раны едва затянулись. С тех пор только дважды присылал Патронус — узнать, как Гарри — и всё. Я послала ответ с совой — не знаю, как он это воспринял, потому что ответа я оба раза так и не дождалась. Мистер Муди говорит, что Джейми сейчас помогает ловить уцелевших Пожирателей, и ему не до глупостей типа семьи. Я ж не спорю — Пожирателей действительно необходимо переловить. Но Джейми всегда не до глупостей типа семьи, и его можно понять — в нас с Гарри ничего особо интересного нет.

А к Невиллу меня тогда так и не пустили. Не драться же мне было с миссис Лонгботтом! «Ребёнок спит, да и если бы не спал — это постоянное внимание от всех и каждого вредно для его развития. Я решительно не вижу никаких причин для беспокойства, миссис Поттер. Не на что там смотреть, мальчик как мальчик.» Теплота в голосе прям через край льётся. Да она Невилла даже по имени ни разу не назвала! Я так растерялась, что проблеяла что-то о том, как мы были близки с Алисой… так миссис Лонгботтом на меня уставилась, будто я говорящий флоббер-червь и процедила: «Ну, коль скоро вы были так близки и вам всё известно, то вам должно быть известно и то, что этого ребёнка признала магия моего рода, под чьей защитой он сейчас и находится. И не нуждается ни в чьём навязчивом внимании».

Сама не поняла, как я оказалась за воротами. Наверное, это и к лучшему, потому что к тому времени палочка у меня в руках отчаянно плевалась красными искрами. Думаю, если бы наше приятное общение с миссис Лонгботтом продолжилось ещё немного, искры поменяли бы свой цвет на зелёный. «Этого ребёнка», каково, а?!

Когда я рассказываю об этом Андромеде, меня всё ещё трясёт. Андромеда выслушивает меня с безукоризненно вежливым, чуть скучающим видом — я знаю, это не безразличие, а въевшееся в плоть и кровь чистокровное воспитание. Алиса при желании тоже могла изображать такую ледяную флегму, а Андромеде, кажется, приходится прикладывать некоторые усилия, чтобы изображать нормальные человеческие эмоции. И ей это удаётся — по крайней мере, её девятилетняя дочка выглядит обычным жизнерадостным ребёнком, ну, насколько может выглядеть обычной девочка, произвольно меняющая цвет волос и форму носа. И Гарри здесь, похоже, тоже было хорошо, хотя, стоит ему увидеть меня, он моментально бросает все игрушки и взлетает маме на колени со скоростью курьерской совы. Так сложилось, что Андромеда Тонкс, урождённая Блэк, оказалась единственным человеком, на которого я не побоялась оставить Гарри, хотя до этого мы с ней виделись бувально пару раз.

Когда Сириус познакомил нас со своей мятежной кузиной, мы с Джейми ещё не были обручены, и я очень тяготилась непределённостью своего статуса. Впрочем, в обществе Андромеды любой бы оробел — в сельской глубинке, где Тонксы поселились после свадьбы, она выглядела по меньшей мере королевой в изгнании. После скандальной женитьбы перед Тедом Тонксом закрылись все двери в магическом мире, и он с молодой женой был вынужден вернуться на ферму своих родителей-магглов. Я отчаянно тушевалась и за обедом не смогла проглотить ни крошки, хотя Андромеда была само радушие. Сириус потом что-то такое обронил по поводу Друэллы Блэк, по сравнению с которой его собственная матушка являет собою едва ли не образец сердечности, и потом долго и прочувствованно склонял по всем позициям министерских лизоблюдов.

Во второй раз мы с Андомедой видимся на похоронах Сириуса. Поначалу меня прошибает холодный пот — старшие сёстры Блэк издалека похожи, как две капли воды. А потом мне уже ни до чего, и Андромеда берёт на себя обязанности хозяйки дома. Когда все наконец расходятся, а дети спят на нашей с Джейми большой кровати, мы с Андромедой до утра сидим, разговариваем, плачем. Незаметно уговариваем бутылку огденского.

— Спасибо тебе. — удивляет меня Андромеда где-то под утро, когда новый день уже проступает из синеватого предрассветного сумрака.

— Мне-то за что?!

— За правду. Ты у меня камень с души сняла. То, как Сириус погиб… мне невыносимо было думать, что моя сестра намеренно… постарайся не судить меня, Лили, ведь Белла — моя сестра. Я помню её другой. Совсем другой. Нет, она всегда была без Мерлина в голове, но… это всё её сомнительное увлечение.

— Тёмной магией?

— Тёмным лордом. — презрительно фыркает Андромеда. — Лорд, подумать только! Да если бы кто-то мне сказал, что моя маменька и тётушка Вальбурга станут есть с рук у какого-то полукровки… прости, но для семьи, в которой я выросла, это нечто немыслимое. А ведь они ему в рот смотрели, все, и более всех — Белла! Он совершенно её очаровал. Её будто подменили. Позволить себя клеймить, как… как кьярда какого-то!

Вот ведь действительно — породу не пропьёшь: я-то с утра ползаю по дому недопрепарированным огнекрабом, а Андромеда свежа, как майская роза. На прощание она предлагает мне присмотреть за Гарри, если понадобится. Вот и понадобилось.

— «Магия моего рода признала этого ребёнка», — даже в глубокой задумчивости Андромеда ни на мгновение не грешит против идеальной осанки. — Как скоро после свадьбы Лонгботтомов родился Невилл?

— Да они когда поженились, Алиса уже была на третьем… Андромеда! Ты что, хочешь сказать, что… ты… да как тебе только в голову такое пришло?!

— Не мне, а Августе Лонгботтом. — пожимает плечами Андромеда. — Причём не просто пришло, а она в этом железно уверена.

— Да она просто… — Гарри беспокойно ёрзает на моих коленях, и я сбавляю тон. -…просто ненормальная на всю голову. Алиса никогда бы такого не сделала! Никогда бы не стала обманывать Фрэнка, да вообще кого бы то ни было! Я-то её знаю получше некоторых! Она мне была ближе родной сестры!

— И у вас не было друг от друга секретов?

И я давлюсь следующей фразой, вспоминая о Севе. Сев был моим секретом. А ведь между нами не было ничего такого, что стоило было по-настоящему скрывать. А если бы было? А сейчас, поняла бы Алиса меня сейчас, с моей крайне своевременной не-пойми-чем к Северусу? Но Алиса меня не поймёт. Потому что она мертва. По его вине мертва.

Андромеда молча взмахивает палочкой, согревая мой давно остывший чай.

Огромный пустой дом ночью кажется затерянным в море и времени кораблём-призраком. Чуть потрескивают охранные заклинания и тихонечко сопит Гарри на нашей с Джейми большой кровати. Я грею руки о чашку горячего шоколада и смотрю в окно. За окном в неверном свете луны лежит пасторальная Годрикова Впадина с её черепичными крышами и ухоженными палисадниками — кажется, что никакой войны и не было, а был лишь затяжной дурной сон, какой бывает, если в доме завелись бундимуны.

А если они завелись в голове — что делать тогда? Вот с какой радости я поверила Андромеде? Она что, знала Алису? Мало ли, что ей показалось! Тем более, что это даже не ей, а миссис Лонгботтом, которая та ещё… милая пожилая леди. Может, ей просто хотелось навсегда остаться единственной женщиной в жизни своего единственного сына. Так иногда бывает: я помню, мама как-то обсуждала нашу соседку миссис Уиллоу с её потрясающим умением считать чужую частную жизнь своей личной, от которой сын сбежал на другой конец света и даже писем не слал. И про Сева почему я уши развесила, спрашивается? Это же Петтигрю, крыса завистливая, мало ли, что он наплёл! Надо было сдать эту сволочь аврорам, и Сириус был бы жив… так, сейчас главное — это Невилл. Нельзя оставлять ребёнка в такой атмосфере.

Засвечиваю неяркий Люмос и составляю письмо Альбусу — правлю, пишу и снова правлю, пока небо не начинает сереть. И когда я ложусь спать, мне не снятся кошмары. Мне вообще ничего не снится.

Ответ от Альбуса так и не приходит — ни назавтра, ни через день. Я отправляю ещё несколько писем и готовлюсь к тому, что, видимо, придётся подавить брезгливость и воспользоваться услугами этой мерзкой Скиттер — она не откажет в интервью той, что знает её маленький секрет. Может, Шляпа меня не на тот факультет отправила? Потому что все мои моральные принципы заканчиваются там, где речь идёт о безопасности моего ребёнка. Невилл — тоже мой, в конце концов, он мой крестник, тем более, что его крестных отцов — двоих сразу, но кто бы рискнул разделить братьев Прюитт — тоже уже нет в живых. О, а это мысль! Надо связаться с Молли Уизли: ей-то, допустим, седьмой — или уже восьмой?! — ребёнок ни к чему, но Визенгамот может благосклонно отнестись к объединённым требованиям крёстной матери и сестры погибших крёстных отцов.

Назавтра приходит Джейми. Появляется поздно ночью — грязный, отощавший, пропахший дымом и какой-то едкой гадостью. И ничего не говорит. Пока Джейми отмокает в заботливо приготовленной Принни ванной, я так же молча накрываю на стол, а потом жду, пока он поест. Постепенно непривычное выражение жестокости на его лице сменяется бесконечной усталостью, и, когда Джейми тянется ко мне, я его не отталкиваю.

Он аппарирует рано утром. Гарри ещё спит, а я подбираю разбросанную одежду и пытаюсь привести в порядок волосы. И мысли.

Вчера Джейми спросил, может ли у нас ещё что-нибудь получиться, и жизни в его голосе было не больше, чем в глазах. Я честно ответила, что не знаю.

Хреновая из меня жена получилась. И подруга тоже. Может, хотя бы мать получится получше?

Из Джейми, если честно, муж тоже так себе. Но он, по крайней мере, не так уж и изменился. Просто я многих вещей не видела. Или предпочитала не видеть. А Джейми — что видел он? Выскочку, которая смеет воротить нос от всеобщего любимца, вёрткий снитч, который непременно должен быть пойман? Мы все изменились, и Джейми, пожалуй, меньше всех. Он не виноват, что я — больше.

Я успеваю заручиться поддержкой Молли и отослать сову этой Скиттер, когда наконец Альбус удостаивает визитом дом в Годриковой впадине.

Гарри, который до его прихода самозабвенно истерит по поводу того, что мама не разрешила жрать землю с заднего двора, затыкается прямо посередине особо вируозного пассажа, во все глаза разглядывая шитую золотыми звёздами малиновую мантию гостя. Удивительно, как много людей покупается на всю эту мишуру, считая Альбуса безвредным старым клоуном.

— Меня невероятно тронуло твоё желание взять мальчика на воспитание. — Альбус неторопливо прихлёбывает чай с клубничным джемом, а я стараюсь не прибить раньше времени этого велеречивого любителя переливать из пустого в порожнее. — Я бесконечно ценю твоё великодушие, девочка моя.

— А я бесконечно ценю ваше время, Альбус. — ну да, ну да, над выдержкой мне ещё работать и работать. — Вы ведь прочитали моё письмо и вполне представляете себе атмосферу, в которой будет расти Невилл. Так вот — этого нельзя допустить.

— Немало волшебных семей изъявило желание принять к себе мальчика. — Альбус невозмутимо намазывает джемом ещё один скон. — Лонгботтомы — один из древнейших и наиболее уважаемых магических родов, хотя их состоянию, разумеется, далеко до состояния Малфоев или тех же Блэков.

— Ради Мерлина, прекратите называть Невилла мальчиком, у него имя есть! И мне не нужны деньги Лонгботтомов! Как вы вообще могли… я подпишу любые бумаги, и отказы, и всё, что нужно, а потом мы просто уедем подальше от этого всего! Ведь из ребёнка здесь чуть ли не нового Волдеморта делают!

— Ну что ты, я никогда бы не стал подозревать тебя в корысти, моя дорогая. Только не тебя. Вы ведь были очень близки с Алисой?

— Разумеется! — Ох, и не нравится мне этот прищур…

— В ту ночь, когда Алиса погибла, сила её материнской любви защитила ребёнка. Магия любви, мощнейшая магия на свете, продолжает защищать его и сейчас. Эта защита продержится до совершеннолетия. При условии, что мальчик станет жить в доме своих кровных родственников. Именно по этой причине юный Невилл Лонгботтом перебрался в дом прабабушки Алисы, Анны Бэлкомб. Миссис Бэлкомб уже очень и очень немолода, и миссис Лонгботтом любезно согласилась составить ей компанию.

— И что всё это значит? Альбус, прошу вас, я же вижу, что вы явно пытаетесь мне что-то сказать. Так скажите же уже наконец!

— Малыш Невилл является наследником рода Лонгботтом вплоть до своего совершеннолетия волей Фрэнка, признавшего его своим сыном. После совершеннолетия Невилл волен принять наследство своего настоящего отца. Кем бы он ни был. — Альбус улыбается, но улыбка не задевает глаз, и у меня мурашки по коже от этой холодной синевы. — Я надеялся, что ты поможешь мне пролить свет на эту тайну, но вижу, что тебе известно не более моего.

— Поверить не могу, что вы тоже верите этим гнусным сплетням!

— Сядь. — в мягком, как лайковая перчатка, голосе отчётливо прорезается сталь. — Фрэнк Лонгботтом в отрочестве переболел драконьей оспой и не мог иметь детей. И, разумеется, прекрасно был осведомлён об этом прискорбном факте. Равно как и его мать.

Какое-то время я хватаю ртом воздух, свесив голову между колен. Не самая нормальная реакция, но я тоже не самая нормальная в последнее время. Получается, я в очередной раз обманулась в самых близких людях. У моей самой близкой подруги была какая-то тайная жизнь, о которой я не имела ни малейшего представления. А Сев? Неужели и он тогда просто хладнокровный убийца, настоящий Пожиратель смерти, чья фанатичная ненависть к грязнокровкам каким-то образом дала сбой на мне одной?

Когда я поднимаю глаза, Альбус добродушно помахивает палочкой, выпуская разноцветных бабочек величиной с ладонь, а Гарри ловит их с восторженным писком.

— Мне очень жаль, моя дорогая. — мягко улыбается Альбус. — Как видишь, ни о какой опеке не может идти и речи. Ты уж поговори с миссис Уизли сама, будь добра, и заканчивайте этот ваш крестовый поход против миссис Лонгботтом. В сложившихся непростых обстоятельствах она и так ведёт себя более чем достойно. И я бы настоятельно не советовал тебе посвящать миссис Уизли в истинное положение дел — наша добрая Молли, увы, может быть весьма несдержанна на язык, а вокруг юного Невилла и так предостаточно спорных слухов.

Пока я на автомате киваю, Дамблдор спускает на пол успевшего примоститься на его коленях Гарри и направляется к камину. И оборачивается на полпути:

— Ах да, чуть не забыл! Ты уж прости старика. Добрые вести, девочка моя, добрые вести и немного надежды — лучшее лекарство для скорбящих душ во все времена. Думаю, ты будешь рада узнать, что Северус жив, хотя и не вполне здоров. Нет-нет, уверяю тебя, его жизнь вне опасности, и всё, что ему сейчас нужно, это отдых. Я вверил его заботам мадам Помфри — Хогвартс сейчас пуст, дети разъехались на каникулы, так что внимание Поппи всецело принадлежит единственному её пациенту. Думаю, через пару дней он достаточно окрепнет для визитов, и я непременно дам тебе знать. Как в старые добрые времена — мистер Снейп в Больничном крыле, мисс Эванс у его постели…

Всю ночь я не могу уснуть. Я думаю о друзьях, настоящих и мнимых, о ненависти, что разъедает душу и отравляет разум, о древнем замке, что стал нашим домом, но не смог защитить нас от нас самих. О самом хрупком в нас, что неожиданно оказывается самым стойким. И о любви. Больше всего я думаю о любви. О том, что мы замызгали это слово так, что сути его уже и не разглядеть. А суть его — одиночество. Когда остаёшься наедине с голосом внутри себя, и этот голос не говорит тебе ровным счётом ничего хорошего.

Я засыпаю, прижавшись к самому любимому мальчику на свете, сжимая одной рукой свою палочку, а другой — палочку Северуса, и кажется, что эти палочки ведут друг с другом неторопливый разговор сквозь меня. И прекрасно друг друга понимают. В отличие от их хозяев.

С утра битва с собой проиграна всухую, и я снова беззастенчиво пользуюсь добротой Андромеды, оставляя на неё Гарри.

Земля внезапно оказывается слишком близко: бьёт меня под ноги, становится дыбом, и я упираюсь в неё локтями и коленями, отчаянно пытаясь не расстаться с утренним чаем. Аппарировать в таком раздрызганном состоянии было не лучшей идеей, но не на метле же тащиться до Шотландии!

Постепенно желудок перестаёт интересоваться окружающим пейзажем, и я могу распрямиться. Насколько же здесь холоднее! Уже почти одиннадцать, но башни могучего древнего замка едва угадываются в призрачно-белом тумане, а земля вся мокрая от недавнего дождя. Каблучки моих нарядных туфелек мгновенно увязают в холодной грязи, и я просто оставляю их там, посреди дороги.

Приглушенные крики болотных птиц над Чёрным озером, основания шестов квиддичных колец (сами кольца теряются в тумане), смутные очертания могучей и приземистой, как дольмен, хижины лесника Хагрида, и, наконец, плотная громада замка, Летучим Голландцем выплывающая из зыбкой молочной дымки.

Воспоминания накрывают меня с головой, поглощают, как туман квиддичное поле: исчезает ломота в окоченевших ногах, отпускает ноющая боль, что обосновалась в груди со дня гибели Алисы и Сириуса, растворяется даже вечная тревога о Гарри — мне снова четырнадцать, и я всё ещё околдована безграничным миром магии, и мне ничего не страшно, кроме…

— А ну стоять! Это ещё кто по школе шляется в неурочное время?!

Как-то дико бояться Филча после Волдеморта, но я рефлекторно вздрагиваю и замираю.

— Эванс? Это ты чтоль?

По поводу каникул факелы в коридоре не горят, и Филч подслеповато щурится:

— Ты чего здесь? Директор вызвал? А грязищи натащила… да ты, никак, босиком?!

— Я ничего, мистер Филч, я сейчас уберу.

Взмах палочки решает проблему грязи, но не проблему завхоза: ведь доложит же Альбусу, как пить дать доложит. Но проблема неожиданно решается сама — поблескивая красноватыми глазами, из полумрака коридора появляется кошка, которая не совсем кошка. Удобно устроившись на руках у Филча, она трётся о его заросшую щетиной щеку, и лицо завхоза внезапно проясняется.

— Ты к Снейпу, да? Ну и правильно — не до ссор сейчас. — удивляет меня завхоз, почесывая своего монстра между ушами. Монстр блаженно щурится. — Снейп ежели кого и признает, так тебя. Вот оклемается он, там и видно будет, что к чему. Идём, я тебя проведу. И это… на вот, возьми мои сапоги. Возьми, кому сказано! Спорить она мне тут будет! По ноге подгони, а то живо простуду схватишь. Свои-то где посеяла?

У знакомой до кома в горле двери Больничного крыла Филч что-то шепчет кошке и та, клянусь, едва ли не кивает в ответ.

— Слева он, у окна, в самом конце. Директор велел никого не пускать, а я что, я человек маленький, моё дело исполнять. Так ты уж меня не выдавай.

На обычно сварливом лице завхоза сейчас написано такое искреннее сострадание, что я по-настоящему пугаюсь — что значит «ежели кого признает»?!

Пока Филч что-то бубнит на входе, миссис Норрис просачивается внутрь, и мадам Помфри, до глубины души возмущённая таким вопиющим попранием стерильности, бросается вдогонку. Я проскальзываю незамеченной. Воздух пропах мятным забытьем Живой смерти, к которому примешивается горечь Костероста, очень холодно, и сквозь высокие окна с двойными рамами сочится мутный свет пасмурного утра.

Я знаю, что Севу многое пришлось перенести, мне доводилось видеть раненых, и я готова… нет, не готова. Не готова. Вцепляюсь в железное изножье кровати, чтобы не упасть. И не закричать. Сев не похож на раненого, он похож на мертвеца. Если бы не тяжёлое дыхание, что со свистом вырывается из его потрескавшихся губ, у меня бы и сомнений не возникло, что он мёртв. Сев всегда был слишком худым, но сейчас он не худой и даже не измождённый, сейчас он какой-то бесплотный, бестелесный — туго натянутая на череп пергаментно-жёлтая кожа, фиолетовые круги под глазами, а руки… сначала мне кажется, что поверх одеяла кто-то положил засохшие цветы, просто ворох хвороста, может, какой-нибудь целительский артефакт. Но потом я понимаю, что это лиловое, вспухшее, загнутое под нечеловеческими углами — это его пальцы.

Сволочи! Сволочи Пожирательские, как же я их ненавижу! Сначала они отобрали у меня Сева, а потом отобрали у Сева всё, что составляло смысл его жизни! Хотя я зажимаю себе рот рукой, мне не удаётся сдержать всхлип, и внезапно Сев распахивает глаза. Когда он озирается, в широком вороте больничной рубахи я вижу багровый рубец, уродливой удавкой охватывающий его тощую шею. Что же они с ним сделали?!

Нет, я больше не могу! К дракклам Дезиллюминационку!

— Сев? Сев, это я. — заговариваю с ним осторожно и ласково, как с маленьким. До какого времени он себя помнит? Сколько ему сейчас — пятнадцать? Одиннадцать?

— Ты-ы-ы?!

Сев садится рывком, в его глазах вспыхивает узнавание… и ненависть. Слепая, безумная ненависть, какую я видела в глазах Беллатрикс Блэк. Северус или тот, кто занял его тело, мортильей взвивается с кровати и успевает сделать шаг в мою сторону, прежде чем валится кулем, оплетённый широкими, похожими на серебряные ленты верёвками.

— Некоторые вещи никогда не меняются. — спокойный размеренный голос Дамблдора окончательно убеждает меня в том, что всё это — дурной сон. — Например, готовность гриффиндорцев нарушить любой запрет ради друзей.

— Ч-ч-то это б-б-было?!

Пока я стучу зубами о край фарфоровой чашки, Альбус стоит у окна, заложив руки за спину, и хранит молчание. Вот уж не знаю, что он надеется разглядеть в таком тумане.

— Это был мистер Снейп, девочка моя. — наконец снисходит до меня Альбус, пристраиваясь в уютном кресле по ту сторону чайного столика. — Такой, каким он бы стал, если бы не его чувства к тебе.

— Ч-ч-что?

— Зная мистера Снейпа, он наверняка решил подстраховаться, добавив к твоему Обливиэйту что-нибудь из своего прискорбно обширного арсенала. Он не помнит ничего, включая собственное имя. Твоё лицо для него это лицо той, что лишила его памяти.

Потом мы молчим. Милосердно долго молчим. Альбус снова смотрит в окно, я пью чай с травами, в старомодных шкафах и на массивном директорском столе жужжат и потрескивают причудливые приборы. А потом молчание иссякает.

— МакКинноны. Я хочу знать, как они погибли.

Альбус не отвечает, продолжая высматривать одному ему ведомые картины в молочно-белом киселе за окном, и его всеведующее, всепрощающее молчание действует на меня, как красная тряпка на пятинога.

— Как вы могли допустить, чтобы Северус попал в руки этих подонков?! Вы видели, что они с ним сделали?! Почему вы не укрыли его здесь раньше, почему?! Почему он вообще оказался в Азкабане?! Разве он не рисковал собой ради победы больше, чем кто-либо из нас? Разве он не подвергал свою жизнь опасности ради вас, не лгал ради вас, не предавал ради вас, не раскалывал свою душу ради вас?! Как вы могли бросить его там одного, беспомощного, вы, глава Визенгамота?!

Я бросаю Альбусу в лицо обвинение за обвинением — пусть он тоже будет виноват, пусть он тоже! Пусть не одна я, я этого не вынесу, я не могу, не могу, Боже мой, я же всё равно что убила его… хуже, чем убила.

— Северус рисковал собой ради любви. Суди сама, потерпела ли от этого ущерб его душа.

— Любовь — удобное слово, отличное слово, которым можно оправдать что угодно. Почти как общее благо.

Безмятежное лицо Альбуса на долю секунды подёргивается рябью страдания, как поверхность Чёрного озера под осенним ветром.

— Северус виноват, я знаю. Ужасно, катастрофически виноват. Но ведь вы же… он же предупреждал! Как вы могли позволить Джеймсу и Сириусу превратить Фиделиус в очередной дурацкий розыгрыш?! Почему Лонгботтомы выбрали в Хранители какого-то старикашку, который возьми да и помри?! Ну хорошо, мы сборище малолетних дебилов, но вы-то понимали, с кем имеете дело, так почему же вы не убедили, не настояли, не заставили, в конце концов, выбрать на роль Хранителя вас?

— Я вижу, вы много общаетесь с миссис Бэгшот. Тогда тебе должно быть известно, что Геллерт не всегда был чудовищем. Свой путь он начинал из великого сострадания и желания изменить мир к лучшему. Это ведь так легко — подменить чужую слабую волю своей, сильной. Для его же блага, разумеется. Для всеобщего блага, которое так легко перепутать с собственными амбициями. — Альбус тяжело опирается о край директорского стола и видно, что он уже немолод. — Да, я мог потребовать от бойцов Ордена подчиниться и избрать меня на роль Хранителя. Для их же блага. Но они решили иначе.

— Альбус, Северус причастен к гибели МакКиннонов? — Меня трясёт, как в лихорадке. — Это его рук дело? Ответьте мне, прошу.

 — Девочка моя…

— Умоляю вас, хоть раз не юлите. Просто да — или нет. Да? Или нет?


* * *

Как я добираюсь до дома — не помню. Альбус так и не даёт мне ответа, но я читаю в его глазах — и это не ответ, это приговор. Самые близкие люди, те, которым я верила больше, чем себе, раз за разом оказываются чужаками. Хуже, чем чужаками. Я не могу больше им верить, я никому больше не могу верить, и менее всех — себе. По моей вине погиб Сириус. Невилла я тоже не могу защитить, потому что моя самая близкая подруга ни словом, ни вздохом не выдала, от кого на самом деле её ребёнок, и теперь до совершеннолетия все законные права на него принадлежат женщине, которая его терпеть не может. А Северус… Северуса нет. Это только оболочка, фантик от шоколадной лягушки. Страдающий, изломанный, наказанный за то, чего он не помнит. По моей вине. И что же мне теперь делать? Внутри мёртвое, ледяное, равнодушное безмолвие. Внутренний голос, который звучал в детстве так кристально ясно, завёл меня в эту гиблую трясину и замолчал.

Лет в девять чёрт меня дёрнул предпринять с соседскими мальчишками набег на яблоневый сад миссис Уиггинс. В процессе спринта по пересечённой местности от мистера Уиггинса и его берданки я вывихнула локоть, и потом ещё почти сутки скрывала сей прискорбный факт от родителей. При любом неосторожном движении перед глазами маячили тёмные мушки и заголовки районной газеты в стиле «Дочь адвоката поймана с поличным за воровством яблок». В итоге всё выплыло наружу, и был вызван врач, который меланхолично покрутил мою злополучную руку своими поросшими рыжими волосами лапищами, что-то щёлкнуло — и локоть встал на место.

Сейчас оглушительный щелчок раздаётся прямо у меня в голове: всё просто, проще простого — мне нужно исчезнуть из жизни Северуса. Я вечно приношу ему одну только боль, так, может, хватит? Сейчас он меня не помнит — и пускай всё так и останется. Что я могу ему предложить — потрёпанную себя, связанную магическим браком с его школьным врагом, и Гарри впридачу? Я даже искреннего прощения ему предложить не могу. Как мне переступить через память Алисы, убитой по его вине, и Марлин, убитой его руками? Никак. А он — разве он сможет когда-нибудь простить мне то, как я раз за разом отказывалась от него? Брак с Джеймсом? Потерю памяти, потерю личности, потерю возможности когда-либо заниматься своим любимым зельеварением? А так… так он сможет всё начать с чистого листа, в каком-то другом месте, где его никто не знает. Там, куда его собрался отвезти Дамблдор. «Я предпочитаю не упоминать ничего конкретного, но будь уверена — это именно то место и те люди, что смогут исцелить его раны, девочка моя». Что в переводе на нормальный язык означает: «Фиг я что тебе скажу, но о Северусе позаботятся». А Альбус, при всех своих недостатках, обещаниями просто так не разбрасывается.

Ну вот как всё просто-то, оказывается, если убрать из уравнения себя, вместе со своими дурацкими желаниями и дурацкой болью о несбывшемся и уже несбыточном: у ребёнка по-прежнему будет отец, у Джейми буду я, если, конечно, он этого всё ещё хочет. У Северуса будет новая жизнь. Разве они этого не заслужили?

— Разве мы этого не заслужили? — блестит глазами Джейми в темноте спальни три дня спустя. — Разве мы не заслужили немного счастья теперь, после победы? Да, разорви их всех мантикора, мы его заслужили! Нам лет-то всего ничего, Лилс, послушай, у нас же всё впереди! Мы теперь должны жить на полную, за себя и за тех, кто не дожил, ну пойми же!

Джейми вскакивает и начинает наматывать круги по спальне. Собственная нагота ему никогда не мешала.

— Давай уедем отсюда, Лилс, давай уедем и начнём всё сначала, ведь как на кладбище живём! Слушай, мы же ещё и не жили толком, сразу это дерьмо всё завертелось. Я вообще о сборной мечтал… Лилс, — Джейми плюхается на постель и призывает сигареты. — Мне тут мышь из Штатов пришла. Приколи, они мышей посылают! Ума не приложу, как её в дороге не сожрали. В-общем, меня зовут играть за Бостонских бизонов. Это, конечно, не сборная, но надо же с чего-то начинать. Лилс, ты чего, плачешь что ли?!

Ещё через две недели мы отплываем. Джейми в таком восторге от игры в магглов — Америка далеко, аппарация туда невозможна, а запросы на порт-ключи рассматриваются месяцами — что напоминает себя прежнего, такого, каким он был до войны. Он даже какое-то время с удовольствием возится с Гарри, правда, при этом мне нужно присматривать за ними обоими. Старенькая домовуха под чарами невидимости ворчит, что не пройдёт и полгода, как она зачахнет вдали от родового гнезда, а я смотрю на неправдоподобно яркую синеву от края до края и думаю о том, что всё решила правильно. А теперь надо где-то найти силы пережить последствия этого правильного решения.

На рукоятке палочки Северуса, оставленной на хранение Дамблдору, завязана цепочка из волоса единорога — на случай, если Сев всё-таки что-нибудь вспомнит. Не смогла отказать себе в этой единственной слабости. Но он не вспомнит — это невозможно. И это к лучшему.

Альбус поклялся, что Сев от него ничего про меня не узнает. Кажется, я угрожала величайшему волшебнику нашего времени старым добрым шантажом.

— Иногда мне кажется, что мы проводим распределение слишком рано, — сетовал Альбус, явно намекая на Хаффлпафф. Ничего не рано — настоящий Гриффиндор, слабоумие и отвага, как всегда язвил Сев.

Тогда я думаю, что оставить позади эту страницу жизни будет очень трудно. Я ошибаюсь.

Глава опубликована: 26.02.2019


Показать комментарии (будут показаны последние 10 из 1458 комментариев)
Добавить комментарий
Чтобы добавлять комментарии, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь
Предыдущая главаСледующая глава
↓ Содержание ↓

Отключить рекламу
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх