↓
 ↑
Регистрация
Имя:

Пароль:

 
Войти при помощи

Размер шрифта
14px
Ширина текста
100%
Выравнивание
     

Показывать иллюстрации
  • Большие
  • Маленькие
  • Без иллюстраций

Кассиус Уоррингтон, чемпион Хогвартса (джен)



Автор:
Бета:
Фандом:
Рейтинг:
R
Жанр:
Приключения, Общий, Юмор
Размер:
Макси | 1136 Кб
Статус:
В процессе
Предупреждения:
AU, Насилие, ООС, Нецензурная лексика, Слэш, Гет, Фемслэш
"— Говорят, Уоррингтон бросил, еще на рассвете, — сообщил Дин. — Ну, тот, похожий на ленивца увалень из Слизерина.
Уоррингтон играл в команде слизеринцев, Гарри его хорошо знал. Не дай бог, Кубок кого-нибудь из слизерин­цев выберет!"
- цитата из ГП и КО.

А что было бы, если бы молитвы гриффиндорцев Мерлину, богу и Основателям не были услышаны, и лазоревое пламя Кубка швырнуло бы в руку Дамблдора бумажку с именем слизеринского громилы и увальня Уоррингтона?
Отключить рекламу
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
  Следующая глава

10. Клоун на празднике жизни

Почти неделю ему снилась редкая дрянь с Дамблдором в главной роли. Пауки с лицом Дамблдора, Дамблдор и Поттер, сшитые в произвольном порядке, перебирающие в воздухе скрюченными руками с лишними суставами, Дамблдор, убивающий Поттера фейрийским клинком и рассказывающий о всеобщем благе, Дамблдор, дергающий за ниточки пляшущего на шахматной доске Волдеморта, Дамблдор в костюме крупье, раскладывающий по столу горящие карты Таро — Луна, Башня, Девятка Мечей, Смерть — все перевернутые… бред, в общем-то, но бред неприятный, особенно если учесть, что эти сны неизменно заканчивались беседами, такими же сюрреалистичными, как и подкинутые разумом картинки. Кассиус вообще очень плохо реагировал на ментальное воздействие, каким бы мягким оно ни было, а тут на обычную негативную реакцию наложилось сильное чувство и предшествующее тому чтение Гринграсса. В общем-то, ему просто не повезло: не читай он перед беседой с Дамблдором Лазаря, не было бы сюрреализма, не испугайся он во время разговора, сны продолжались бы один-два дня. Не сказать даже, чтобы те сны были кошмарами — они просто оставляли гнетущее ощущение и мешали отдохнуть.

Уоррингтон даже начал опасаться, что все это закрепится надолго и обеспечит ему ночные сюрреалистичные беседы с Дамблдором до тех пор, пока он не обратится в Мунго. Прежде он, когда поверхностно касался менталистики, читал о подобном запечатлении и мог предположить, что перетерпеть негативные последствия не удастся. Не поможет ни Сон без Сновидений, ни просто отказ от сна на некоторое время… Реймонд тоже исправить дело не мог — он не настолько хорошо разбирался в данном вопросе.

Но дело все же разрешилось без обращения в Мунго — в одну из ночей Уоррингтон проснулся от очередной порции сюрреалистичного бреда (кажется, в этот раз он во сне лично надевал на Дамблдора маску Пожирателя Смерти и пришивал ее заклинание намертво) и обнаружил склонившегося над ним Гринграсса. У того в темноте светились глаза, как всегда бывало, когда он проклинал, а руку он держал на лбу у Кассиуса:

— Что, разбудил? — спросил Уоррингтон, неловко улыбаясь и пытаясь почувствовать, как именно его проклял разбуженный в неурочный час Лазарь. Но боли не пришло, а Гринграсс в ответ на его вопрос покачал головой и сильнее вжал ладонь в его лоб. Лицо у него при этом было почти нормальное — по крайней мере, он явно все еще пребывал в ремиссии и отдавал отчет в своих действиях. — Что? — шепотом повторил Кассиус через несколько минут, когда ему надоели гляделки.

— Прокляну, — неожиданно ответил ему Лазарь и неловко усмехнулся, достав палочку и прижав ее кончик ровно между бровей Уоррингтона. — Не… Нет. Снов. Никаких. Долго.

— Спасибо, — только и смог ответить пораженный до глубины души Кассиус. Он бы расписал свою благодарность подробней, но Гринграсс сместил ладонь с его лба на глаза — на мгновение ему стало пронзительно больно, а потом наступила темнота, от которой он очнулся только утром, проспав будильник.

Снов он больше не видел, никаких, только тьму, которую, тем не менее, прекрасно осознавал. Это было странно, непривычно, но все же куда лучше, чем мешающий отдохнуть и оставляющий после себя головную боль бред. Кассиус не знал, сколько еще он не будет видеть сны, но решил, что дареному фестралу в зубы не смотрят. К этому было привыкнуть легче, чем к Дамблдору, каждую ночь ведущему с ним беседы о судьбах мира.

Реальность тем временем не радовала — Паркинсон не сказал ничего определенного, несмотря на то, что пересматривал тот самый разговор в Омуте не меньше сотни раз. Оставил Кассиуса с коротким: «Не знаю, Касси, я ничего не понял. Он сказал тебе больше, чем следует, а ты ему — ничего, чего он бы не знал. Так не… не то чтобы совсем не бывает. Но не с тобой же». Больше они к этому не возвращались, хоть Уоррингтону и казалось, будто у Реймонда все же были еще какие-то мысли по этому поводу, пусть он в тех мыслях и не был уверен. У Кассиуса даже был совсем не свойственный ему порыв насесть на Паркинсона и все же вытрясти из него все, каким бы бредом это ни было, но он задавил этот порыв в зародыше — нечего вести себя как истеричка. Реймонд не говорит лишь в двух случаях — когда знает, что навредит, и когда не может говорить. Что бы там ни было, следует принять поведение Паркинсона таким, как есть. Одно Кассиус знал точно — он должен верить Реймонду. Не сказал, значит, так правильно. Так нужно. Так будет лучше.

Со Снейпом вышло и того страньше.

Кассиус долго думал, стоит ли вообще рассказывать ему, но в конце концов решился. Он доверял декану и его мнению, а еще… признаться, Уоррингтону впервые за очень долгое время требовалось поговорить о происходящем в его жизни с кем-то взрослым. Он давно принимал все решения сам и, откровенно говоря, не считал себя и не считался окружающими ребенком, но Дамблдор вернул ему то чувство неуверенности, какое он в последний раз испытывал лет в одиннадцать — тогда же, когда отец твердо сказал ему, что больше никто подтирать нос Касси не будет. Чувство, что его знаний и, что важнее, опыта просто не хватает. Он вовсе не хотел, чтобы декан решил проблемы за него или, упаси Мерлин, подул ему на разбитое душевное спокойствие, просто нуждался в стороннем мнении человека более опытного.

Обратиться же к родителям он просто не мог. Отец, конечно, не отказал бы ему в помощи, но не в письмах — его переписка пожизненно была подвержена перлюстрации, да и в принципе не верил Тибериус Уоррингтон в переписку. Даже после объявления Кассиуса Чемпионом отец прислал только два слова: «Горд. Осторожнее». В последнем же письме, полученном аккурат в Сочельник, было и вовсе лаконичное: «Р!». Они никогда не изобретали шифров, не было нужды, да и в министерстве сидели неизмеримо лучшие шифровальщики, чем старый боевик, но четыре года назад в их скудной переписке появилось это «Р». Риддл. Четыре года назад у отца впервые начала темнеть метка. «Р» значило сразу все: Лорд снова напомнил о себе, осторожнее, будь внимателен, не приезжай на каникулы домой, не пиши ничего, следи за братом, не поддавайся на провокации.

Таким образом, переписка отпадала. Камины по вышеозначенной причине прослушивались, а Кассиусу вовсе не хотелось, чтобы насчет его разговора с Дамблдором погрел уши какой-нибудь министерский клерк. Не сбегать же ради разговора из школы, нарушая не только правила, но и пару законов — лицензии на аппарацию-то у него не было. Отцу же покидать стены особняка без особой необходимости и заверенного Визенгамотом разрешения было просто запрещено. Были бы сквозные зеркала, как у Реймонда и его змееподобного дедули… так не нужны были Уоррингтонам никогда такие дорогостоящие средства связи — в жизни Кассиуса не происходило ничего чересчур важного.

Маму же Кассиус и сам бы не решился волновать подобным. Даже поняв с возрастом, что мягкость и добродушие его матушки вовсе не равны слабонервности, Уоррингтон так и не избавился от привычки всячески ограждать ее от любых проблем. К тому же еще в начале зимы она собиралась уехать в очередную экспедицию — зачем загонять сов и портить ей там настроение?

Прочие взрослые в его жизни были уж слишком специфичны. Дядюшка был слишком ебанут и слишком мало понимал не то что в политике — даже в обстановке в магической Британии. Ни Артемис, ни Алексис Гринграссы не были теми людьми, с которыми Кассиус хотел бы делиться своими сомнениями, хоть и относились они к Уоррингтону не так уж и плохо — все же лучший друг Лазаря и Реймонда, который приходился им общим крестником (по той простой причине, что последние сорок лет Артемис и Алексис всюду числились одним человеком). Многочисленные родичи Флетчера или старый Бёрк вообще даже не обсуждались. Медей или Амадеус Паркинсоны были где-то на недостижимых вершинах и вообще мало подходили под определение «взрослые в жизни Уоррингтона» — деда Реймонда он видел всего несколько раз в жизни, а отец был слишком зациклен на своей персоне, чтобы думать хотя бы о своем сыне, не говоря уж о каких-то его школьных друзьях.

Снейп же, несмотря на дурную славу, ходящую о нем промеж других факультетов, был человеком все же заботливым — просто его забота была очень выборочна. К счастью, в круг его интересов Уоррингтон бесспорно попадал. Хотя, конечно, декан явно ожидал несколько иного, когда Кассиус пришел к нему поговорить. Кажется, Снейп надеялся, что Уоррингтон вспомнил о том его распоряжении приходить с планом для второго тура и готовился критиковать и переправлять, а Касси его огорошил. Декан выслушал его молча, не задав ни единого уточняющего вопроса, только бледнея по мере рассказа все сильнее и сильнее. К концу монолога Уоррингтона Снейп уже отливал в синеву, а когда тот замолчал, вскочил и так же молча вылетел из кабинета. И, хотя дорогой декан и не требовал ждать его, следующий час Кассиус провел в его кабинете, терпеливо разглядывая многочисленных уродцев в банках и угадывая зелья, настаивающиеся в котлах, по цвету пара. Вернувшийся Снейп, увидев его, даже вздрогнул, а потом разорался так, что и в гостиной должно было быть слышно. Такое поведение было привычнее ледяного молчания, так что Уоррингтон даже порадовался — все в порядке, значит.

Точнее, порадовался бы, если бы в конце яростного спича об умственных способностях некоторых потомков троллей не прозвучала фраза: «Не думайте о себе лишнего, больше вы Дамблдору не нужны!». Уоррингтон не имел ничего против ситуации, когда он Дамблдору не нужен, но маленькая оговорка — в случайность таких оговорок Кассиус не верил — царапала его.

Не просто не нужен. Больше не нужен.

Снейп, конечно, когда спустил пар, уже спокойным и твердым голосом пообещал, что никаких последствий для Уоррингтона разговор с Дамблдором иметь не будет, но осадочек остался.

— Дамблдор, — говорил Снейп, рассеянно помешивая явно передержанное зелье в тщетной надежде его спасти, — ничего от вас не хочет. Он проверял кое-какие ваши реакции и счел их… приемлемыми, но не интересными лично ему. Что до упомянутых вами откровений — видимо, директор счел, что такое безэмоциональное дерево, как вы, можно вывести на нужный уровень отдачи только чем-то действительно сильным. Думаю, в более... — тут Снейп пощелкал пальцами, подбирая слово, — обычном разговоре вы бы выдали только свое: «Да, сэр, нет, сэр». Спектр ответов на стандартные вопросы-то у вас, как у очень тупого голема.

Впрочем, необходимое Кассиус все же получил — Снейп выразил свое мнение, и, как бы Уоррингтону ни был неприятен вариант «забудьте и ничего не предпринимайте», он принял его, как рабочий. Конечно, Касси не собирался совсем забывать о том, что он получил многовато правды для живого, но ему определенно стоило успокоиться и не перебарщивать с попытками докопаться до истины. Все же два человека, которым он верил, сказали свое веское «сейчас с этим ничего не сделаешь».

И Кассиус волевым усилием заставил себя отложить проблему до лучших времен — пока он сам не поймет заходов Дамблдора или пока Снейп или Реймонд не примут какого-то решения.

Вдобавок, от дальнейших умствований его здорово отвлекло состояние дражайшего младшего братишки.

Тён, и во время бала выдававший не слишком адекватные реакции, совсем занемог, страдая от неразделенной любви к ветреной нелюди с такой самоотдачей, будто в этом ему могла быть какая-то польза или удовольствие. Младшенький был куда эмоциональнее Касси, принимал все ближе к сердцу и тяжелее переживал принятое. Для него улыбки и смех вейлы были всерьез, и теперь ее невнимание резало до настоящих душевных ран — мучительных и стыдных одновременно. Влюбленность в нелюдь такого пошиба всегда смешна со стороны и всегда чудовищно унизительна изнутри. И то, что он был смешон, Тён переживал не менее, а, возможно, даже более тяжело, чем заигранное и небрежно отброшенное Делакур сердце. Его горячая, оскорбленная гордость полыхала так, что Уоррингтон ощущал ее из любой точки гостиной, с любого места за столом в Большом Зале, безошибочно чувствовал упивающегося терзаниями младшего братца через несколько пролетов лестниц и сквозь стеллажи библиотеки.

Черная тоска, из-за которой Тён прятался от Кассиуса по углам или старательно изображал при встрече пантомиму «все идет по плану, несмотря на то, что кажется, будто все летит в пизду», все чаще сменялась на его лице выражением затаенной мстительности. Спустя неделю после бала младшенький придурок смотрел на милейшую Флер Делакур уже не как побитый любимой хозяйкой пес, а с колючей недоброй задумчивостью. И если вреда от душевных мук Кассиус не видел — они, вроде бы, даже облагораживают — то на бесспорно вредный результат этой задумчивости он предпочел бы вообще не смотреть. Он мог бы назвать младшенькому с десяток причин, почему очень неумно мстить прокатившей тебя девочке — начиная с того, что девочка ничего не обещала и ничего не должна и заканчивая всякими международными скандалами. Ему совсем не нравилось, куда идет дело, потому что шло оно исключительно в сторону больших проблем для Тёна, маленького тупого уебана. Но.

Было, конечно же, «но».

Он давно старался не навязывать свое общество, свои советы и свою заботу — еще в двенадцать отец строго-настрого запретил ему мешать Тёну набивать собственные шишки и приобретать бесценный опыт. Отец считал, что чрезмерная опека лишь во вред, и неустанно твердил Кассиусу: «Хватит утирать ему сопли. Ты только вам обоим всю жизнь испортишь: сам будешь вечно дергаться, вечно ему помогать, вечно из-за него подставляться, а он решать проблемы так никогда и не научится. Своей головы ты ему не приставишь. Свою он жизнь должен прожить, свою, не мешай ему, как я тебе не мешал».

Перед глазами у Кассиуса был живой пример того, что бывает, когда абсолютно все проблемы решает добрый старший брат. Панси, да. Она бывала милой девочкой, но большую часть времени все же была бесконтрольной маленькой стервой, которая даже не задумывается о последствиях своих поступков. Зачем, когда всегда можно юркнуть за спину старшего брата, который в лепешку разобьется, но сделает хорошо своей горячо любимой сестренке? Реймонда коленца сестры почему-то до сих пор умиляли, а вот Уоррингтона постепенно начинали утомлять, если не раздражать. Он представить себе не мог, чтобы позволять Тёну такое.

Кроме того, Тён и сам еще курса с третьего начал демонстрировать неуемную гордость, и на попытку осадить его со стороны брата мог здорово взбрыкнуть — когда на него накатывал эмоциональный шторм, он резко становился самым умным и ярился на любое сказанное поперек слово. Кассиуса всегда поражало это его свойство — сделать глупость даже во вред себе, лишь бы не поддаться чужому влиянию. Впрочем, эта же черта характера временами его восхищала: на Тёна в принципе невозможно было надавить, чужая сила и чужой авторитет были для него пустым местом.

Когда-то они с Тёном, маленьким, ершистым одуванчиком-Тёном были близки настолько, насколько вообще могут быть близки люди, но те времена давно прошли. Их близость истончалась медленно, совсем незаметно. Тён любил Кассиуса, но он уже давно в нем не нуждался так остро, как в детстве. У него была своя жизнь, свои взгляды на мир и своя компания, которой он никак не пересекался со старшим братцем. Уоррингтон-старший давно привык держать себя в руках и не давать ему, как и любому другому слизеринцу, советов, о которых его не просили. У младшенького было достаточно друзей для моральной поддержки — Боул, Забини, Грин, Дамерунгаст, Блетчли, Монтегю — и Кассиус прекрасно видел, что без сочувствия этот трагический идиот не остается. Тён должен был справиться без его ободряющих пинков, самостоятельно загнать подальше свою мстительность, перестать грызть удила и понять — если тебя использовали и выкинули, нужно уметь хотя бы принять это достойно, без истерик.

И Кассиус сдерживался всеми доступными ему способами, чтобы не пойти отвешивать подзатыльники и читать нотации о том, как глупы и мелки все эти ужасные, рвущие душу переживания Тёна. Будто он первый, кому нелюдь закогтила сердце. Его трагедия даже не тянет на таковую, если уж говорить всерьез, а туда же — оскорбленная гордость вопиет о сатисфакции, того и гляди вызовет девчонку на дуэль. Нет, действительно, а чего он ждал от Делакур? Прекрасной любви из валлийских баллад? Или чего-то менее прекрасного, из гоблинских застольных частушек? В любом случае — любому человеку с мозгом было сразу понятно, что не будет ни того, ни другого. Красивый мальчик — а Тён был красив, в маменьку пошел — был для Делакур такой же вещью на один вечер, как красивое платье. Конечно, она ответственно подошла к его выбору, но это был вопрос престижа, а не чувств.

Кассиус хотел, хотел сказать все это Тёну, расписать по пунктам, разложить по полочкам, расставить все точки над «i» — но вместо этого только лишь следил со стороны, чтобы младшенький действительно не выкинул какой-нибудь фееричной дурости с далеко идущими последствиями. А хотелось, как в детстве, когда Тён разбивал коленки, прижать его к себе, погладить по голове и сказать, что старший брат со всем разберется, сейчас все будет исправлено, все пройдет… Это здорово отвлекало его от собственных проблем с внезапным Дамблдором, как вы понимаете, хоть он такому поводу переключить внимание совсем не радовался.

За всем этим наступил Новый год, на который их компания традиционно откладывала обмен подарками — почему-то к Рождеству они вечно то не успевали, то забывали, а даже если не забывали, предпочитали перенести все на свободный вечер, когда у всех будет время и возможность собраться. Этот праздник они вообще-то все любили. Их компания окончательно сложилась именно в те самые первые зимние праздники, когда они дружно пожертвовали Рождеством в кругу семьи во имя злоумышления против коварных Уизли. Сейчас одно воспоминание о тех временах вызывало приступы умиления — какие же они были мелкие. Ах, эта детская месть за зеленый нос Флетчера и павлиний хвост Паркинсона, ах, эти подвешенные на елку в Большом Зале в результате сложнейшей операции по захвату Уизли в костюмах рождественских эльфов, ах, эти первые клятвы молчания, заключенные под пологом ночи (и, на всякий случай, под одеялом).

Они отмечали тихо и безалкогольно, собравшись в спальне после отбоя и радостно пожирая присланные матушкой и сестрами Флетча сладости и выпечку.

Бёрк, как всегда, хвастался какой-то совершенно нелегальной побрякушкой, презентованной дядюшкой, Паркинсон и Гринграсс отключились от реальности, зависнув над неизвестно кому из них подаренной родичами темномагической монографией, Флетчер силился объяснить, для чего предназначена присланная ему бабушкой неведомая маггловская приспособа, а Уоррингтон разбирался с очередным экспериментальным отцовским артефактом. Эта игра у них с отцом началась еще до школы — в качестве подарка на любой праздник Касси всегда ждал предмет с неизвестными свойствами, а ему полагалось самостоятельно разобраться, что, зачем, как и почему. В сундуке Уоррингтона было не меньше пяти отцовских презентов, предназначения которых он так пока и не понял. В этом году это был короткий клинок, никак не отзывающийся на сканирующие заклинания — впрочем, не отзывался он и ни на какие другие чары, что было уже любопытно.

По негласному договору, внутри компании они никогда не дарили друг другу чего-то серьезного, все же финансовые возможности сильно разнились. Раздав цветные коробочки и собрав ответную жатву, Уоррингтон после первой же развернутой обертки обнаружил, что Паркинсон славную традицию нарушил. Хрустальный флакон с аж светящейся от вбуханной силы жидкостью не тянул на то, что школьник запросто может сварить в свободное от уроков время.

— Успокойся, Касси, — сказал Паркинсон, заметив его осуждающий взгляд. — Ни кната своих не потратил, веришь? Со ставок купил — тебе все равно как-то нужно решать проблему со вторым туром, а «Русалочье дыхание» вещь надежная и сильная. Никакое отменяющее не возьмет, эффект долгий, особых противопоказаний нет.

— Я б на месте Уоррингтона оскорбился, — захихикал Бёрк, по уши заматываясь подаренным ему красным шарфом в мелкую змейку. — Мы тут все от чистого сердца, а ты все ради выгоды, ради выгоды.

— Выгода не отменяет того, что я от чистого сердца, — отмахнулся Паркинсон, с интересом листая найденную Уоррингтоном любопытную монографию по исцелению от неудачных метаморфоз — автор был из Южной Америки и вряд ли попадался Реймонду в руки до этого. — Я, понимаешь, долго думал, выбирал оптимальный вариант, под планы подгонял, о зрелищности думал.

— Для зрелищности можно было бы воспользоваться анимагией, — лениво предложил Бёрк, а потом ядовито улыбнулся и "спохватился": — Можно было бы воспользоваться анимагией, если бы Уоррингтон умел. Но это же нецелесообразно.

— У тебя сарказм сейчас из ушей польется, — притворно огрызнулся Кассиус. — Это все еще нецелесообразно — мне может потребоваться палочка.

— Ты просто находишь отговорки, — поддразнил его Берк. — Мордред, зачем палочка-то? Я не знаю ничего в Черном озере, что могло бы угрожать касатке. Касатке, Касси, гриффиндорцы бы свои шарфы сожрали! Десятиметровый, восьмитонный, хищный кит! Тебя это совсем не вставляет?

— В первую очередь это совершенно бесполезная штука, — равнодушно потер переносицу Касси. — Я не замечал, чтобы ты сам пытался продвинуться в анимагии дальше определения формы.

— Ты вообще не видишь разницы между муреной и, черт возьми, касаткой?

— Это водоплавающие. Мы, кажется, слишком долго жили под озером. Учиться превращаться в них — пустая трата времени и сил. Не заставляйте меня завидовать Паркинсону, я и так до сих пор расстроен. Я в трансфигурации лучше всех вас, а в анимагию не могу.

— Кстати, Паркинсон, у тебя там как? Дело двигается или заглохло?

Молча слушающий их полушутливые пререкания Паркинсон таинственно улыбнулся. Его глаза на несколько секунд отчетливо позеленели еще сильнее, радужка раздалась, а значок вытянулся в веретено.

Бёрк с беззастенчивой завистью вздохнул — именно он принес идею об анимагии в их спальню в середине четвёртого курса, он агитировал всех и грезил, и он же первый узнал, что не судьба. Традиционно, четверть волшебников отсеивалась при изучении анимагии из-за неподходящей формы: водоплавающие, насекомые и откровенно непривлекательные существа, вроде свиней, кротов или утконосов. Тот же Флетч чуть не забросил дело, когда узнал, что быть ему хомяком — когда начинаешь обучение анимагии, наивно веришь, будто в тебе живёт кто-то мощный, хищный и великолепный. Нельзя сказать, что касатка этому описанию не соответствовала — летом после пятого курса Касси даже бывал в океанариуме ради «знакомства с родичами». Но пользы все равно от нее не было бы. Кассиус не знал, добил ли Флетчер анимагию, все же хомячество не вызывало в нем энтузиазма, а вот Паркинсон точно не оставлял идею. У Бёрка и спустя два года не закончились шутки на тему его аниформы, но Реймонд был вполне доволен. Что же касается Гринграсса — так тот даже не поделился «с классом» своими расчётами, и неизвестно, что у него там было. Бёрк клялся и божился, что ядовитая лягушка, но Касси не верил.

— Флетч, что там, к слову, по ставкам? Ничего не изменилось?

— А? — Флетчер оторвался от зачарованного маггловского калькулятора — как бы ни был хорош мелкий душепродавец в Нумерологии, без вспомогательных приспособлений он то и дело стопорился в сложных подсчетах. Вычислительные заклинания же у него почему-то то и дело выдавали ошибки, мелкие, но досадные. — Да все, как я и говорил — третьим приди, будет идеально. Надо ставки на тебя опустить перед третьим туром. Вот я тут прикинул, с людьми перетер…

— Бэгмена через своих гоблинских дружков тряхнул, — подсказал Бёрк.

— Ты преувеличиваешь мои возможности, — сказал Флетчер, лучась таким довольством, что не оставалось сомнений — тряхнул. Кассиус не впервые подумал, что этот мелкий мошенник далеко пойдет, если ему не сломают ноги. Уж точно не будет, как дядюшка, толкать ворованные котлы в Лютном. — Условия ты знаешь — озеро, заложник, час времени. Заложником, насколько могут судить мои источники, — тут Флетч засиял довольством еще сильнее, как Локхарт на обложках своих книг, — буду или я, или мелкий твой Тён-Тён-Антониус… или Данбар, но это вряд ли, после бала вы друг к другу резко охладели, — Флетчер хихикнул. Это была не совсем правда — недавно Данбар подошла к нему в коридоре и молча стояла рядом около десяти минут. Видимо, подновляла эффект факультетского остракизма. Учитывая ее своеобразность, отношения у них с Уоррингтоном после бала остались самыми теплыми. — Ну, это логично — после Гринграсса озеро только осушать, он же все там отравит, Паркинсон слишком хорош для этого дерьма, с Бёрком ты не особо близок. Судить, как я понял, будут в основном по времени. Проебешь регламент — и будет нам счастье. Только пусть Паркинсон все это обставит понатуральнее. А то сколько там по вашим планам нужно, чтобы достать заложника? Минут пятнадцать?

— Да Уоррингтон и за десять справится, элементарно же, — пожал плечами Паркинсон. — Заложников будут держать в русалочьей деревне, полагаю… призовет метлу, метнется до деревни, нырнет с грузом, обратно на чарах подняться можно тоже довольно быстро. Мы с Уоррингтоном топографию озерную еще зарисуем поподробнее, библиотека в этом плане не радует. Ничего сложного — есть пара мощных сканирующих заклинаний. Во время тура не применить, конечно, там одно плетение выйдет на полчаса, а уж пока заклинание обработает требуемый объем… — Реймонд задумчиво что-то посчитал, загибая пальцы, потом встряхнул кистью и продолжил: — Но вариант с метлой эффективный, но не эффектный, надо замедлить, Флетч прав. Хотя мне и не очень хочется — есть мнение, что не один Флетчер хочет занизить ставки.

— Касатка, — демонстративно склонился к уху Реймонда и зашипел на всю комнату Бёрк. — Нет ничего эффектнее касатки, и никто его в таком виде не… занизит. У него больше месяца, пусть явит свой трансфигурационный гений.

Нет, решительно, если Майрону что-то втемяшилось в голову, своротить его с выбранного курса не смог бы и Хогвартс-экспресс. Уоррингтон отметил, что надо бы быть поосторожнее — не ровен час, Бёрк разведет Грюма на то примечательное заклинание, после которого из Малфоя вышел замечательный хорек. Старый злобный аврор, конечно, Слизерин ненавидит страстно и деятельно, но когда это Майрона останавливала чужая ненависть? И последствия его интересовать наверняка будут очень слабо. Без зазрения совести приложит заклятием в спину где-нибудь в Большом Зале, просто чтобы проверить, работает ли. А Кассиусу вовсе не хотелось узнавать, сколько процентов его разумности сохранится, если он вдруг обнаружит себя выброшенным на берег восьмитонным китом.

— Я полагаю, — раздумчиво и плавно заговорил Паркинсон, отпихивая от себя навязчивого и полного энтузиазма Бёрка, — квиддичную форму мы оставим и в этот раз, она отлично себя зарекомендовала. Тебе пригодится теплоизоляция, чтобы не тратить силы на согревающие чары. Обойдёмся без метлы, понятное дело, пойдешь от берега, как и все. И я хочу, чтобы в этот раз ты взял клинок. В озере достаточно тварей, и на некоторых из них не действует магия. Кельпи, ундины — их вполне можно натравить. Настроения ходят… разные, — все они, за исключением Лазаря, завороженно роющегося в своем подарке, понимающе переглянулись и синхронно хмыкнули. Неумные школьники что, их можно перетерпеть, но после первого тура настроения начали ходить и в других кругах. Пару раз Кассиус получал занимательные конверты, которые у него мгновенно с шипением отбирал Гринграсс, имеющий от природы сильнейшее чутье на вполне определенные чары. — На результаты первого тура со стороны было не так-то просто повлиять, а тут открытое всем озеро.

Кассиус прикинул про себя, что Паркинсон очень даже прав насчет сэкономить силы за счет квиддичной формы. Он до сих пор глубоко не обдумывал «настроения», все же они задевали его на излете хотя бы в силу того, что Уоррингтон с первого тура Хогвартса не покидал. Но раз уж Паркинсон задумался над тем, не решит ли кто-то из гостей Турнира огородить свои ставки или, скажем, не вовремя продемонстрировать на Кассиусе, где господа из некоторых кругов видели чистокровных чемпионов, претендующих на видное место в событии года… в общем, лучше потратить силы на пару лишних щитов и возможность скатиться поглубже в колдовской аффект.

— Он не умеет фехтовать и на суше, а ты хочешь, чтобы Касси явил чудеса владения холодным оружием под водой, — как-то неуверенно фыркнул Бёрк, взяв с кровати Уоррингтона клинок и покрутив его в руках. С ножом Майрон умел обращаться, все же подворотни Лютного, но присланный папенькой клинок был для него длинноват и тяжеловат. — Лучше возьми артефактов.

— Я не требую от него чудес, я хочу, чтобы он ткнул острой штукой в любую тварь, которая сунется слишком близко. Зелья с запасом, потренируется на гриндилоу, — предложил Паркинсон.

— По-моему, вы оба хотите смерти Уоррингтона, — хихикнул Флетчер. — Или его порвет несочетаемыми артефактами, или он зарежется, — в принципе Уоррингтон придерживался того же мнения. Брать артефакты в множественном числе — жизнь не любить. Малейшее несочетание — и тебя вывернет, как варежку. В аврорате и прочих силовых подразделениях много времени тратили на то, чтобы найти более или менее нормальный боевой набор, который при этом еще и не стоил, как пентхаус в центре Лондона. И не шел вразнос от портключей. И не гасил чары, наложенные на метлы. И не взрывался при исключении одного элемента из набора. И не действовал на организм, как уран в кармане.

Про клинок Уоррингтон вообще не хотел комментировать. Ну да, он попробовал перед первым туром подержать в руках меч, который ему без вопросов прислали из дому. И осознал, что предки были ему совсем не чета — никакая врожденная ловкость не компенсировала отсутствие должной подготовки. Кассиус в принципе плохо представлял себе особенности ближнего боя, исключая кулачный. Он всю жизнь приучался драться на палочках, на расстоянии в пятнадцать-двадцать метров минимум. Оружие он не чувствовал вообще. Даже мастерское владение простым ножом какого-нибудь Монтегю или Фоули его эпизодически восхищало.

Но в словах Паркинсона было здравое зерно, а отмеренный батюшкиной щедростью клинок был наверняка непрост. Точно по руке Кассиуса, клинок был просто воплощением поговорки о том, что неизвестно, где заканчивается самый длинный нож и начинается самый короткий меч — вроде бы, как и положено гросс-мессеру. Как раз та вещь, которой именно что не фехтовать — тыкать в слишком близко подобравшихся тварей. Учитывая общее настроение подарков отца, аномальные свойства вполне могли проявить себя как раз при тыканье. Для успокоения Реймонда его можно было взять, это не меч, который Кассиусу мешал больше, чем плохому танцору две левые ноги.

Бёрк и Паркинсон тем временем привычно заспорили о том, чей план лучше. Майрон фонтанировал идеями большей частью или слишком хитровыебанными, или незаконными, и особо напирал на то, что в подготовку к туру стоит включить устранение соперников. Можно даже физическое. Паркинсон, которому желаемую концепцию «чистой игры от чистой крови» для прессы разъяснил любимый дедушка, всячески прикидывал, как бы эту внешнюю чистоту совместить с заветами Салазара. Флетчер одинаково хихикал над ними обоими — он не особенно любил составлять планы, зато отлично находил дыры в чужих.

Гринграсс подергал Кассиуса за рукав, отвлекая от этого занимательного зрелища.

— Что? — тихо спросил Уоррингтон, чтобы не отвлекать Бёрка и Паркинсона, и сел на пол рядом с Лазарем. — Тебе как, нравится? — он кивнул на распотрошенную Гринграссом подарочную упаковку. Лазарь сморщил нос, помял в руках переливающуюся от черного к очень черному оберточную бумагу, но все же кивнул, промычав что-то невнятное. — Хорошо, я рад — с тобой, знаешь ли, сложно угадать… хочешь, я отведу тебя в комнату и… — Гринграсс раздраженно дернул его за рукав снова. Белая ткань треснула и по ней поползли пятна тления. — Ладно, я просто подумал, что там тебе будет удобнее. Никто не будет отвлекать своими мерзкими человеческими разговорами о всякой злоебучей социальной активности, — Лазарь задержал взгляд где-то на уровне его подбородка и скорчил лицо, которое при большой фантазии можно было принять за задумчивое. По его меркам, такой взгляд можно было считать прогрессом. Обычно Гринграсс смотрел людям в лицо, только когда хотел это самое лицо отгрызть. Сейчас же он, не отводя взгляда, спрятал руки под мантию, покачался из стороны в сторону, а потом вытащил откуда-то из-за пазухи небрежный сверток — дрянной пергамент и бечёвка.

— На, — буркнул он, сунув сверток Уоррингтону, и отвернулся.

— Флетчер будет блевать, если я открою это здесь? — с улыбкой уточнил Уоррингтон, осторожно прощупывая пергамент — кажется, что-то похожее на небольшую книгу. Лазарь дернул плечом и коротко скрипнул зубами.

Уоррингтона всегда умиляло то, что Лазарь никогда не забывал про подарки. Правда, уже на втором году все, кроме Касси, постарались уверить сглазмата, что счастливы просто от самого факта его присутствия в их жизни и не стоит себя утруждать. Кассиус был уверен, что Гринграсс тогда всерьез расстроился — все же он не так часто пытался хоть как-то социализироваться и проявить дружеские чувства. Его понимание уместности находилось где-то в области отрицательных значений, и за прошедшие годы Уоррингтон собрал занимательную коллекцию мерзостей: чучело младенца-алконоста, шкатулку из костей и обнаженной живой плоти, которая весьма музыкально рыдала на разные лады, банку с беспрерывно двигающейся отвратной черной жижей, которая, стоило выпустить ее на свободу, создавала полное ощущение присутствия дементора, не изгоняемое никаким Патронусом, несколько странных черепов с не менее «приятными» эффектами, проклятый учебник по продвинутой Нумерологии и еще пару вещиц, названий которым он подобрать не мог. Да, противные странные штуки, но Гринграсс искренне пытался. И, к слову, с годами у него стало получаться лучше. Учебник по Нумерологии был хорош всегда, когда не пытался запустить корни в руки Касси.

— Не открывай! — взвизгнул Флетчер практически ультразвуком, отвлекшись от подзуживания спорящих Бёрка и Паркинсона. — В прошлый раз ту хрень от тебя мы так и не отодрали! К Помфри захотел? Спрячь подальше, фу, фу, мерзость, брось ее, не лапай!

— Да я вам тут не очень-то нужен, — флегматично отозвался Уоррингтон. — Не кричи. Лазаря расстраиваешь.

Лазарь и правда отвернулся к стене, сгорбив плечи и зажав уши руками. В ремиссии он вполне мог сдерживать деструктивные порывы, но раздражительность и обидчивость никуда не девались. К ним, пожалуй, даже прибавлялась даже какая-то особая, гринграссовская, ранимость — злобная, асоциальная и психопатичная. Хотя заканчивалось все по-прежнему одинаково — Лазарь выходил из себя и устраивал посягнувшим на его нежные мизантропские чувства семь казней египетских.

— Кстати, а что это за штука? — спросил Бёрк, через плечо Уорригтона разглядывая его презент Лазарю. Гринграсс тут же развернулся и закрыл свое добро руками, злобно оскалившись и зашипев. — Да я не трогаю, не трогаю! Просто спросил.

— Паззлы, — Уоррингтон взмахом палочки собрал цветные квадратики в коробку. Лазаря это более или менее успокоило, хотя на Бёрка и Флетчера он по-прежнему смотрел с характерным выжидающим прищуром. Мол, жду, жду, когда вы что-нибудь еще скажете тупое, чтоб друг Кэс ко мне не придирался за злобность, а потом — точно прокляну!

— Где-то тут нечисто, — оперся на плечо Бёрка Флетч, все еще нервно косясь на сверток в руках Кассиуса. — Паззлы — это когда картиночку собираешь, да? Котика там. Дракончика. Портрет святого нашего Уоррингтона в полный рост. А тут картиночки точно не получится.

— Его раздражают картинки, — устало пояснил Кассиус. Ладно бы Гринграсс просто поджигал не понравившуюся картинку — так нет, он пытался затолкать ее в горло Уоррингтону, и это был тот еще номер. И это при том, что паззлам самим по себе Гринграсс радовался вполне искренне. — Это цветовая палитра. Ему, если вы не в курсе, нравится упорядочивать по цветам. Успокаивает, — и Кассиус уже несколько лет как смирился с тем, что особо упорядочивать по цветам Гринграсс любит разные внутренние органы. Главное было вовремя применять чары против гниения и не давать Четвергу растаскивать лелеемые Лазарем инсталляции. Гринграсс в качестве ответной услуги никогда не устраивал ничего подобного на принадлежащей Касси половине комнаты.

— Каждый раз думаю — умиляться вам или посылать сову в Мунго, — хмыкнул Паркинсон. — Что там на этот раз у Гринграсса? Раньше откроем — раньше выпадет возможность попрактиковаться в медчарах.

Флетчер обреченно застонал и закрыл лицо руками, пробормотав что-то вроде «да вы смерти моей хотите, хорошо же сидели». Гринграсс посмотрел на него с таким выразительным злорадством, что Кассиус невольно улыбнулся.

— Он не всегда дарит что-то проклятое.

— У Флетчера слабые нервы и желудок им под стать, тоже практика, — Паркинсон достал палочку и устроился напротив Уоррингтона, с явным нетерпением ожидая бед и разрушений. Иногда на него накатывал особый, присущий только ему авантюризм. В такие моменты Реймонд агитировал окружающих как следует покалечиться, чтобы у него была возможность «попрактиковаться». — К тому же это славная традиция — подарки Лазаря привносят в наши уютные празднества приятный элемент риска.

— Извращенцы, — простонал Флетчер, но никуда не ушел. Он тоже любил «приятный элемент риска». Трепать самому себе нервы было для него развлечением из разряда «и хочется, и колется».

Внутри оказался небольшой альбом со страницами из плотной бумаги. На первой же был нарисован Уоррингтон в странной, одновременно отталкивающей и притягивающей взгляд гиперреалистичной манере: до плеч нормальный и улыбчивый, с раскинутыми в дружелюбном жесте руками, а ниже ключиц была только обнаженная грудная клетка, из которой свисало множество сердец и глазных яблок. Сердца бились, глазные яблоки шевелились, нарисованный Уоррингтон следил взглядом за наблюдателем и периодически улыбался еще шире, и от этой улыбочки мороз пробегал по коже. Она была липкой, дерганной и неприятной. Даже Кассиусу было не по себе, а Флетчера и вовсе так всего передернуло.

Кассиус быстро пролистал страницы: коридоры Хогвартса, по которым бродили темные фигуры в ученических мантиях, с ног до головы покрытые моргающими глазами; Флетчер с ампутированными конечностями и зашитым ртом; замковое озеро, в котором плавало множество первокурсников — все лежали на воде лицом вниз; Паркинсон, зависший в паутине, пронзающей его тело во множестве мест; Дамблдор прямиком из сюрреалистичных кошмаров Уоррингтона; Сангре, целующаяся с оторванной головой Лестрейнджа, из обрубка шеи которого свисал позвоночник, а на другом его конце — голова Фоули; сам Лазарь с исцарапанным до костей лицом, вырванными глазами и сломанными руками, а на шее и груди у него проступают глазные яблоки. А еще — много рисунков, которые на первый взгляд выглядели абсолютно нормально, но чем дольше на них смотришь, тем больше замечаешь жути. Уоррингтона особенно впечатлил стоящий у окна в коридоре и мечтательно жмурящийся на солнце Поттер, милая такая картинка, пока не присмотришься: подозрительно мокрый рукав, с которого что-то вязко капает на подоконник, торчащая из сумки прядь волнистых волос, то, что на первый взгляд кажется палочкой, оказывается обточенной костью, в правой радужке два зрачка, а иногда свет через оконный витраж падает на половину лица так, что мерещатся глубокие пятна гнили, и под мантией периодически что-то двигается. И две тени, двигающиеся без участия Поттера.

На большинстве рисунков — замаскированные под игру теней, вписанные в окружение, видные, только если их искать, полубессмысленные фразы и обрывки фраз. В них точно стоило вчитаться на досуге.

Гринграсс определенно интересно истолковал концепцию «лучший подарок — сделанный своими руками». Но Уоррингтон все равно улыбнулся ему и благодарно кивнул. Гринграсс старался быть лучше. Альбом не был проклят. Да и рисовал Лазарь, как оказалось, очень хорошо. Пусть и редкую дрянь — художник так видит, отстаньте.

Лазарь его улыбку заметил, передернулся, ссутулил плечи и коротко оскалился. А потом быстро подскочил и смылся из комнаты. Видимо, общества ему на сегодня хватило.

— Ну, я нашел, что буду видеть в кошмарах ближайший месяц, — признал Бёрк, зябко обхватив плечо рукой.

— А по-моему, у него очень интересное восприятие мира, — задумчиво сказал Паркинсон. — Ну, и это определенно было от души… хоть и своеобразно.

— Мы и так знали, что он ебнутый, это не интересно. Кровь-кишки — обычный набор больного ублюдка, ничего неожиданного, — возразил ему Бёрк. — Давай ты его полечишь, если уж Флетчер не блеванул?

— А я сейчас блевану. Вот сейчас… — пробормотал Флетчер и заглянул Кассиусу через плечо. Уоррингтон как раз пытался найти подвох в изображении Большого зала во время пира. Пока все выглядело очень мирно и празднично, даже лишних глаз ни у кого из учеников не мелькало. — О, Мерлин, дрянь какая… как теперь там жрать…

Блевануть он не успел — Паркинсон отработанным движением накинул на него медчары и с удовольствием сплел диагностику. Касси хотел спросить, что его так впечатлило, но тут в дверь постучали и в комнату сунулся пятикурсник Грин.

— О, не спите. Уоррингтон, на два слова, — он махнул рукой в сторону коридора и, не дожидаясь реакции, скрылся за дверью. Кассиус оставил Паркинсона и Бёрка измываться над Флетчером и спорить о психопатии Гринграсса, и пошел выяснять, что могло понадобиться малознакомому пятикурснику в новогоднюю ночь.

Грин ждал его в одном из закутков у лестницы, где обычно курили те, кто еще не знал, что Паркинсон и Снейп за курение в гостиной карают куда сильнее, чем МакГонагалл, хоть и не по тем же причинам. Был он хмур, одет в вызывающе маггловскую спортивную толстовку не менее вызывающего алого цвета и задумчиво теребил свои отросшие до плеч черно-зеленые волосы. Видимо, стиль, заданный близнецами Уизли, пришелся ему по нраву. Ну, или он из чистого упрямства не хотел стричься и тем самым признавать свое поражение в борьбе с особо стойким красящим заклинанием.

— Брат твой протек крышей до самого подвала, — не разводя дипломатию и не ходя вокруг да около, сказал Грин.

— Ну, предположим, не новость, — согласился Уоррингтон, подумав, что не парню, который на Слизерине расхаживает в маггловском, говорить о протекшей крыше.

— Его на Делакур перемкнуло, — продолжил Грин и, не дожидаясь еще одного «я знаю», перешел к самой сути: — Он попросил у меня приворотное зелье.

Грин на пятом курсе числился первым по зельям, особенно гаденьким, припомнил Кассиус. Как Реймонд у них. Паркинсон медицинские составы все больше варил, а у этого шла всякая дрянь — яды, привороты, отвороты, хитровывороты. Абортивы — был скандал в прошлом году, громкий и некрасивый, когда старшекурсница с Хаффлпаффа неудачно состыковала гриново варево и какое-то маггловское лекарство от простуды и чуть не умерла от непрекращающегося кровотечения. Грина не отчислили только мерлиновым чудом. Не то чтобы он оценил или хотя бы стал осторожнее — не тот характер.

— Всего от него ожидал, но этого не ожидал, — вынужден был признать Кассиус, который по настроению Тёна в последние дни скорее строил прогноз на дуэль или просто безобразную попытку забить заклинаниями в темном коридоре. — Ему самому не стыдно? Привораживать прокатившую девочку, которая тебе ничего не обещала — это дрянь.

— Да он не к себе, — поморщившись, ответил Грин. — Он в нее не влюблен, ты не думай. Был бы влюблен — я бы ему отворотное подлил и дело с концом. Он обиделся, что она посмешищем его выставила. Сначала хотел на дуэль вызвать, но решил, что ты не одобришь его яростного гриффиндорского порыва крушить и ломать, не глядя на последствия.

— А приворотка, значит, очень слизеринский порыв.

— Ну, а что. Он думает ее приворожить к Уизли. Какому-нибудь. И посмеяться, — Грин неприятно усмехнулся. — Очень по-слизерински, как по мне.

— Если тебе нравится идея, то чего ты ко мне-то пришел? Я в дела Тёна не вмешиваюсь, ты же знаешь. Ему не пять лет. Сделает дурость — сам будет отвечать за последствия. И пусть ему, что ли, будет стыдно вот за этот детский сад в стиле «мама, она меня дураком назвала», — Уоррингтон вздохнул, вовсе не чувствуя той твердости, с которой говорил — очень тянуло прямо сейчас пойти в спальню пятого курса и надавать Тёну подзатыльников. Если бы это еще помогло… А словами ему сейчас ничего не объяснишь. Не контрольную же по трансфигурации он провалил. — Ты, в конце концов, ему друг, вот и верни его на путь истинный.

— Я тут никому не друг, — сделал еще более неприятное лицо Грин, чем снова напомнил Лазаря — вот этим умением строить паскудные рожи. — Я считаю, что дружба это крайне ответственная и интимная вещь, и не стоит разбрасываться этим понятием как минимум до совершеннолетия. У нас еще не до конца личность оформилась, какая тут дружба? Максимум приятельство.

«Тяжело тебе с таким подходом будет, если ты вот так всем режешь правду-матку про свое отношение к дружбе. Слизерин, конечно, понимает чужие загоны, но осадочек останется. Да и как ты дружить собрался после совершеннолетия, если в детстве толком не научился? Тебе что, это умение мерлиновым откровением снизойдет?», — так подумал Уоррингтон, но вслух ничего не сказал.

— Я хочу, чтобы ты оценил, насколько деструктивны для Уоррингтона будут его порывы и как их купировать, — тщательно подбирая слова, выдал Грин. — Он мне симпатичен. Решение — глупое, потому что ему это не поможет, как на мой взгляд. В то же время мне очень хочется дать ему то, что он просит, чтобы он отстал. И чтобы не воспринял мой отказ, как оскорбление, он нервный. Ну, и посмотреть, как вейла на Уизли полезет — интересно, как без этого. Но на это я могу посмотреть в любое другое время, а чтобы Уоррингтон не грыз стены — я хочу уже сейчас. Прямо сейчас. Я в курсе, что ты не вмешиваешься в его жизнь, но я вполне могу. Как мне поступить, чтобы мозги у него встали на место?

Кассиус быстро прикинул приемлемость такого расклада и нашел его удовлетворительным. Решение так вообще пришло ему в голову почти сразу. Если бы Грин не пришел с планами Тёна, стоило бы все равно провернуть что-то подобное.

Кассиусу стало досадно на себя — последние мозги вышибло. Уже не может сам дойти мыслью до маленькой слизеринской многоходовочки с благородными мотивами спасения дурной головы младшенького. Напоминание со стороны нужно.

Спать надо больше, вот что. Депривация не идет на пользу мозгам. Депривация и Дамблдор.

— Вот что. На нелюдь обычные зелья не действуют, надо специально состав подбирать.

— Да она квартерон, что там подбирать, — отмахнулся Грин. Уоррингтон вспомнил таблицу совместимости для ингредиентов разнообразных приворотов и содрогнулся — там можно было месяцами подбирать, если ты не дока в этом.

— Надеюсь, Тёну ты этого не сказал, — Грин сделал очень заинтересованное лицо, явно поняв, о чем говорит Уоррингтон. — Покажи ему таблицы расчёта на полноценную вейлу, возьми свой пропуск в запретку — уверен, у тебя есть — и засади его за книги. И агитируй, что идея прекрасна, изящна и коварна, надо только вот все правильно подобрать.

— Перегорит быстро и придумает что-то еще.

— Не то чтобы мы с Тёном были очень похожи, — ухмыльнулся Уоррингтон, — но в одном мы совпадаем стопроцентно — в упрямстве. Если он будет уверен, что решение хорошее, то на нем и остановится. А нас, знаешь ли, учили доверять друзьям… Ты можешь с ним не дружить, но он дружит с тобой. К тому же его уже перемкнуло, а под такое дело и в хорошей компании он будет долбить до победного. Его как раз поотпустит — ему же самое сложное ничего не делать, а тут он будет занят расчётами по самую маковку. Учитывая, что чистую вейлу приворожить практически нереально — он будет биться до самого конца турнира.

— Попробую, — задумчиво кивнул Грин, а потом уточнил: — Тебе ничего не нужно? Не люблю, когда долги висят.

— Все равно не сработало еще. К тому же мой брат.

И как будто Уоррингтон настолько поехал, чтобы за каждый совет трясти софакультетчиков на предмет взимания долгов. Мелочно.

— Совет ты дал. Лучший с твоей точки зрения, — пожал плечами Грин. — Это было нужно мне, а не тебе, — Уоррингтон понял, что пятикурсник с мерзким характером очень легко принял на веру его демонстративное «я в жизнь брата не вмешиваюсь». Это определенно характеризовало и самого Касси, и Грина. — Могу что-нибудь такое же быстрое, не затратное и выгодное нам обоим. Поттера отравить. Слегка, но неприятно.

— Да сдался вам Поттер. Малфою это предлагай.

— Могу Делакур, если доплатишь, — он задумался и потер щеку. — Крама не могу. Даже за деньги, — Уоррингтон не удержался и закатил глаза, что Грин мгновенно заметил. — Ясно, идей нет. Значит, позже, — и на полном серьезе достал из-за пазухи маленький блокнотик с ручкой и что-то там отметил. После удалился, не прощаясь.


* * *


Где-то там случился и остался почти незамеченным Уоррингтоном немаленький безобразный скандал с происхождением Хагрида. Вот уж секрет Полишинеля. Кажется, даже всякие грязнокровные хаффлпаффские первокурсники понимали, что трехметровый мужик не просто хорошо кушал кашу в детстве. Но почему-то все равно Уоррингтон и пару недель спустя встречал в коридорах школьничков, шуршащих той газеткой и обсуждающих, что великаны злые, жестокие и вообще людоеды. И вот что показательно — никто как-то не подумал, что пленительная Делакур то же яйцо, только в профиль и от более элитного производителя.

Уоррингтон тщетно ждал, когда кто-нибудь выскажет эту мысль, но внешность все же имела значение. За Делакур бегали толпами поклонники, а безобидный Хагрид напивался в своей хижине. И не то чтобы за все эти годы Кассиуса хоть сколько-нибудь интересовал какой-то там лесник с папашей-извращенцем, но, кажется, он все же в какой-то мере принял к сердцу то, что француженка не просто повертела его братцем, а сделала ему действительно больно. Пусть Тён и сам был во всем виноват. Пусть Уоррингтон знал, что ему это пойдет на пользу. Пусть Делакур не делала Тёну ничего такого, чего не делала бы другим юношам. Это была глухая, слабая, но навязчивая иррациональная злость, которую Кассиус всячески давил. Не хватало еще самому заразиться от Тёна мстительными порывами.

В конце концов, Грин сработал как надо и план Уоррингтона пока действовал: мелкого будто выключили — он переехал жить в прекрасный мир сводных таблиц по зельям и был даже в чем-то счастлив. Насколько вообще может быть счастливым человек, по шестнадцать часов в каникулы зависающий над черномагическими трактатами по зельеварению, вместо того, чтобы думать о СОВ и профориентации. Брошюрки по которой, к слову, уже потихоньку начинали оккупировать их гостиную, вперемешку с самопальными рекламками жульнических амулетов, сомнительных зелий и особо хитрых шпаргалок.

— Что-то рано они в этом году начали, — заметил Бёрк, впервые заметив, что брошюрки начали медленно перебираться из гостиной ближе к спальням. Будто имели свою волю и искали, кому бы предложить работу полотером в Министерстве. — Эй, подрастающее поколение, начните их, что ли, по вечерам в камин бросать, а то в один прекрасный день они нас с головой завалят. Я, натурально, вчера увидел эту дрянь у себя на тумбочке. Они способны на преследование, точно вам говорю.

— Ага, ищут себе жертву, — мрачно сказал пятикурсник Монтегю, полистывая яркую брошюру о прелестях службы клерком в отделе международного сотрудничества. Особенно прелестен был портрет Крауча, улыбающийся зрителю с тем же радушием, с каким он улыбался Пожирателям на судах. Боль и отвращение на лице Монтегю были такой силы, будто ему в руки попал даренный Уоррингтону альбом Гринграсса. — У нас ебучие собеседования скоро, надо хоть что-то сказать, — мрачно выдал он в пространство.

— Ой, да забей. Как будто кому-то есть дело, кем ты хочешь стать в пятнадцать, — махнул на него рукой Бёрк, отправляя в камин одну брошюру за другой. — Снейпу точно нет.

— Вы его не слушайте, — сказал Уоррингтон пятикурсникам, большая часть из которых хранила на лице выражение той же муки, что и Монтегю. Один Тён безумно улыбался, но он вообще, кажется, ни о какой профориентации еще не слышал. — Он на пятом курсе за собеседование получил две недели отработок.

— У Снейпа просто были месячные… в смысле, он тогда в очередной раз посрался с Люпином, ты ж помнишь, какой он из-за этого оборотня весь год ходил злющий. Он отработки назначал даже за то, что мы дышим неправильно.

— Конечно, — ласково сказал в ответ на это Уоррингтон, — это вообще никак, ни разу не связано с тем, что ты сказал на собеседовании — при министерском чиновнике! — «Профессор Снейп, я с детства хочу стать Темным Лордом. Какие предметы мне нужно сдать? Кстати, почему в Хогвартсе нет факультатива по уголовному праву — мне бы оно очень пригодилось?».

— Я от волнения все перепутал, — с трагичностью и надрывом прижал руки к груди Бёрк. — Я хотел сказать — Министром Магии.

— Бёрк, ты полчаса рассказывал, что у тебя есть все личные качества, чтобы пытать врагов и последователей и насаждать диктатуру, — напомнил явившийся из спален Реймонд. — Ты, светоч разума, выкатил ему предвыборную программу в Темные Лорды и список вещей, которые делать точно не будешь, потому что на них все Темные Лорды и прогорают. Как сейчас помню: «Пункт номер пять: Мои тайные агенты не будут иметь татуировок, означающих их членство в моей организации, также они не должны будут носить жуткие маски или соблюдать какие-либо ещё соглашения в одежде».

— Правда? — с каким-то нездоровым восторгом спросил Блетчли.

Те, кто были свидетелями выступления Бёрка и подслушивали его под дверью или купили за большие деньги воспоминание, чтобы посмотреть в Омуте Памяти, ностальгически вздохнули и засмеялись.

— Не бери с него пример, — мрачно приказал Паркинсон. — Это не так смешно, как кажется. Это не только Блетчли касается. Не вздумайте. Ладно, Снейп, это его кармическое воздаяние за шпионаж на Дамблдора, но вот выступления перед министерскими чиновниками, да еще и в разгар турнира, когда к нам вечно какие-то журналисты просачиваются — не смейте.

Занимательно, но его, в общем-то, выслушали со всем вниманием и даже с пониманием покивали. Паркинсон лицом стал, как Четверг, отведавший форели, и они оставили младшеньких страдать над тем, что те сейчас считали жизненно-важным. У Паркинсона же были другие планы на этот и последующий вечера, включающие романтические прогулки у озера, зубодробительные сканирующие заклинания, споры с Бёрком и Уоррингтона с метлой и попытками разобраться, как вообще себя лучше на втором туре вести.

Для себя Уоррингтон выяснил три вещи.

Во-первых, плавание в озере в январе прочно вошло в десятку самых неприятных вещей, которые он делал, наряду с приведением в порядок Гринграсса, который не хотел быть в порядке, и бездействием тогда, когда хотелось действовать. Дело было даже не в холоде, холод скрадывало зелье, форма и согревающие чары, которыми он закрывал лицо, дело было в пункте номер два.

Во-вторых, в озере обнаружилось не намного меньше дряни, чем в Запретном Лесу — у берегов она не крутилась, но на глубине кельпи и гриндилоу были самым безобидным и дружелюбным, на что можно было наткнуться случайно. Дрянь, видимо, влекла сливаемая школой в воду магия. Кассиус с первого погружения усвоил, что задержаться по пути к заложникам, иди он от берега, будет не так уж сложно. Ему даже не придется ничего изображать. И для взрослого волшебника столкновение с чем-то вроде нукелави — вот уж чего он не ожидал встретить вблизи школы-то — могло стать очень неприятным. Кассиус предпочел бы одного-единственного дракона, а не это изобилие. Радовало, что они озаботились исследованием заранее и Уоррингтон отметил все места, в которых ему бывать не следовало. Хотя, конечно, может, самых опасных тварей с глубины ко второму туру повытравят. Вряд ли организаторы не заметят очевидно неравных условий — Крам в этом туре обходил всех на корпус: у них в Восточной Европе все еще очень много внимания уделяли не только человекоубийству, но и уничтожению тварей. Там этой дряни до сих пор было очень много. Уоррингтон, например, не знал столько специфичных заклинаний и обходился в озере тем же, чем бил бы людей — и выходило менее эффективно.

Собственно, в-третьих — Крам уже знал об озере и отнесся к проблеме серьезнее прочих. Плескался с не меньшим энтузиазмом, чем Уоррингтон, и однозначно выигрывал у него в общем зачете по убийству озерных тварей. И проигрывал в ориентировании на местности. Кассиус не раз замечал, что Крам не без интереса и досады посматривает на умело сплетающего сканирующие чары Паркинсона, и даже сам пытается повторить их, но волшебство было не из простых и у болгарина постоянно срывалось. В озере ему приходилось ориентироваться, полагаясь исключительно на опыт предыдущих нырков, да на найденные в библиотеки карты. Которые были куда менее точны и подробны, чем того требовала ситуация.

Бёрк в каждое посещение озера предлагал Крама проклясть. Просто так. Чтобы интереснее было. Кассиуса тянуло уточнить, когда это он стал таким предсказуемым и не покусал ли его Гринграсс, но после пары предзакатных часов в озере не оставалось ни сил, ни желания шутить. Флетчер, изредка присоединявшийся к ним и отчаянно шмыгавший красным носом, настаивал на том, чтобы продать конкуренту результат трудов Паркинсона за зверские деньги. О сделке он обещал договориться лично — впрочем, «настаивал» он так громко, что даже Крам с его ужасным английским давно должен был все понять и даже обдумать. Уоррингтон на его месте ни о чем договариваться с Флетчером бы не стал. Хотя бы потому, что по Флетчеру было видно — он планирует подлянку. Наверняка хотел толкнуть не нормальную схему, а с каким-нибудь хитрым подвохом.

Важно, на самом деле, было то, что Крам единственный заморочился подготовкой и разведкой не меньше Уоррингтона. Делакур, кажется, собиралась с озерными обитателями просто договориться по-свойски, как это принято у нелюди. У Поттера же все было куда хуже — он до сих пор не нашел способа провести час под водой. Уоррингтону это казалось немыслимым. Допустим, «Русалочье Дыхание» и прочие метаморфиты для подводного плавания были не тем, что запросто можно найти в школьной библиотеке, если не знать, что искать. Все же даже с помощью библиотечного эльфа нужно было суметь правильно сформулировать запрос, а у Поттера с этим искусством было не слишком-то ладно. Но головной пузырь, Мерлин, что сложного-то?! Он поминался в таком количестве книг и имел столько применений, что к четвертому году обучения не узнать об этом заклинании было очень непросто. А поди ж — Поттер как-то смог. Ну, ладно Поттер. Но его лохматая всезнающая подружка, но его рыжий чистокровный дружок!..

Паркинсон, стоило Уоррингтону начать бросать задумчивые взгляды на Поттера в Большом Зале, тут же осадил его:

— Ты, дорогой мой, что-то слишком к нему привязываешься. С него от проигрыша не убудет. Подскажешь ему — разочаруюсь, знай.

— Да я и не думал подсказывать, — поморщился Уоррингтон — ну за кого его Паркинсон принимает? И тут же ответил себе — за Касси Уоррингтона, человека, которого то и дело заносило куда-то в полный и беспросветный Гриффиндор. Но не в этой ситуации. — Просто подумал, что странно это. К четвертому курсу не узнать ни про жабросли, ни про головной пузырь? Пахнет диверсией.

Бёрк, и до этого занятый размазыванием джема по тостам, мгновенно стал уж слишком внимателен к ложечке. Будто это была не ложечка, а целый Философский Камень. Флетчер с не меньшим вниманием уставился в кубок с тыквенным соком — ей-Мерлин, Трелони над хрустальным шаром и то была менее выразительна.

— Просто чтобы ты знал, Бёрк — на Обливейт нужна лицензия, — заметил Уоррингтон. По совести нужно было сказать что-то другое, но говорить с Майроном про высокие моральные принципы — все равно, что объяснять политику равных возможностей Волдеморту. Да и зачем? От проигрыша с Поттером действительно ничего не случится. Четверокурснику, прямо скажем, нечего делать в озере — даже Уоррингтону там не нравилось.

К тому же Поттеру все равно помогут найти решение. Фокусы Бёрка, по сути, были просто мелкой пакостью, какие он устраивал Гриффиндору на постоянной основе.

— Это не Обливейт, — Флетчер захихикал, как маленькая гиена. После чего они переглянулись с Бёрком и уже оба по-гиеньи заржали и пожали друг другу руки.

— И, заметим — я их об этом не просил, — подвел итог Паркинсон. Которому, как прекрасно знал Уоррингтон, вовсе не нужно было о чем-то просить вслух.

И Кассиусу даже не было за них совестно. Вот если бы они подключили к своим аферам Гринграсса — это да, это плохо. Хоть Уоррингтон и не понимал, к чему это все. По его глубоко личному мнению это было мелочно и бессмысленно, но, возможно, суть была как раз в мелочной бессмысленности. Как бы не половину махинаций Бёрк проворачивал не ради какой-то практической пользы, а просто чтобы получить удовольствие. А Паркинсон, конечно, рационалист, который всегда знает, что и зачем делает, но это вовсе не мешает ему получать удовольствие от наблюдения за тем, как другие люди творят бессмысленные, хоть и тщательно спланированные вещи.

Мысль о Поттере все же всплывала с некой периодичностью, но Кассиус после разговора с Дамблдором вообще подумывал отстраниться от этой проблемы как можно дальше. Себе Кассиус не врал и готов был признать — директор его напугал и страшно было до сих пор. Уоррингтон вовсе не хотел играть ни в какие Слизеринские шахматы с завязанными глазами, не хотел ничему учить Поттера и не хотел дожидаться, когда кто-нибудь, летающий выше облаков, попросит на гриффиндорца повлиять.

Не то чтобы он верил, что удастся — время, когда надежда еще была, давно прошло. Поттер прочно завел привычку радостно приветствовать его в коридорах и передавать приветы с Гринграсс, с которой у него после бала сложились весьма странные, на взгляд Уоррингтона, отношения. Никакие одергивания со стороны Уизли уже не помогали — малыш Гарри потихоньку и совершенно без участия Кассиуса утверждался в мысли, что они с неким слизеринским троллем как минимум приятельствуют. И не сказать, чтобы попытки Уоррингтона отморозиться хоть как-то влияли на его убежденность. Поттер и правда почитал подшивок и поднабрался тезисов с того их кухонного разговора и стал еще более упертым, чем прежде — если это вообще возможно.

Не помогали даже попытки библиотечной лохматой девочки начитать Поттеру обличающих сведений о батюшке Кассиуса — а ведь Уоррингтон на этот ход очень рассчитывал. Освежеванные журналисты и вывернутые наизнанку магглы по идее должны гасить порыв к дружбе. Но, видимо, чтобы Поттер понял, что в магическом мире сын за отца в ответе, Касси нужно было почаще изображать Малфоя и поминать «а вот мой папа…».

Паркинсон с извечным своим злорадством и недовольством изображал Трелони и предсказывал, что скоро Поттер перейдет от радостного махания ручкой с другого конца зала к более решительным действиям. Начнет подсаживаться к нему в библиотеке, например.

Действуя на упреждение, Уоррингтон стал пореже заходить в библиотеку. Как бы смешно это ни смотрелось со стороны.

Паркинсон как раз окончательно сформулировал свой блистательный план, включающий эффектную и невероятно сложную анимирующую трансфигурацию русалочьих подводных статуй, драку с полчищами тритонов и по-библейски расступающиеся воды Черного Озера. Так что Уоррингтон был крайне занят — оказалось, что умение одновременно держать боевую анимацию и дуэлировать не из тех, что дается запросто. Вот сюрприз-то. Никогда такого не было и вот опять случилось.

Купание в январских темных водах сменили дуэли во внутреннем дворе, на которые периодически заглядывали близнецы и их брат по разуму Джордан, одним своим присутствием приближая обстановку к боевой. Ужасные умники Уизли отрабатывали на нем свои новейшие изобретения, притворяясь, что стоят за честь факультета, хоть всем и было очевидно, что влечет их любопытство к оживлению статуй и жажда помериться коварством с Бёрком.

Уоррингтон понимал, что не добьется мало-мальски эффективной синхронизации дуэли и анимации статуй, но даже так выходило очень красиво и в лучших чистокровных традициях. Для газетной статьи самое то. Скитер наверняка хватит бессовестности и проплаченности сравнить его с Дамблдором.

Кассиус иногда думал попросить Малфоя передать батюшке, чтобы платил Скитер поменьше. Не то чтобы ему не нравился ретроспективный обзор дел своей семьи за последнее столетие, в котором хорошо написали не только о его легендарном прадеде и не менее уважаемом деде, но даже и об отце, упомянув его исключительно как «талантливейшего оружейника-артефактора, чьими работами не брезгует пользоваться даже Аврорат» (будто бы у отца был выбор). Но дражайшая Рита так расписала стать и благородство некоего наследника Уоррингтон, что на Валентинов день он получил не намного меньше бумажных сердечек, чем Реймонд, а вот это уже было лишнее. Некоторые сердечки, конечно, были прокляты завистниками, но большая их часть все же была искренна и вопияла о том, чего Кассиус знать не хотел. На четвертом и пятом курсе он уже успел провести по несколько бесполезных часов в преступно розовом кафе мадам Паддифут и уяснил, что этот праздник не про него. Собственно, если бы Реймонд тогда ему не помогал, дело даже до кафе не дошло бы, а это показатель.

Сам Реймонд, кстати, пережив приступ мелочной ревности, с интересом копался в его валентинках целый вечер, то отрабатывая отслеживающие чары на анонимках, то зачитывая особенно оскорбляющие его тонкий вкус стихи, то с видом эксперта оценивая не слишком приличные, очень неприличные и совершенно непристойные фотографии и рисунки, которые некоторые дарители сочли необходимым приложить к поздравлениям. Лично Кассиуса очень впечатлила семикурсница с Хаффлпаффа, крайне творчески использующая трансфигурацию. Кажется, она была как минимум полукровкой и имела представление о некоторых неизвестных чистокровным достижениях секс-индустрии. Впрочем, чистокровный шестикурсник с Когтеврана, которого Уоррингтон раньше замечал хорошо если раз в год, продемонстрировал, что у потомственных магов тоже есть фантазия — хотя Спраут его использование дьявольских силков бы не одобрила.

К концу этого вечера Кассиус уже умолял Реймонда сжечь всю эту мерзость, как уже были сожжены конвертики с проклятиями, но Паркинсон лишь паскудно ухмылялся и раскладывал валентинки по ценности компромата. Отчаявшийся Уоррингтон посоветовал ему уже подписаться на Плей-Ведьму, если так не хватает картинок, и они впервые за долгое время чуть не поссорились. Но Реймонд в очередной раз доказал свою взрослость и смог вовремя остановиться в своих шуточках, и дело замяли.

Единственной валентинкой, которая Касси позабавила, было бычье сердце, которое неизвестно откуда достал Гринграсс. Уоррингтон в ответ подарил ему большую коробку шоколада в форме все того же сердца — почему-то праздничный шоколад был особенно вкусным.

Тем временем, не спрашивая ничьего мнения, Снейп записал их всех скопом на начавшиеся в этом году пораньше курсы аппарации — даже Гринграсса, у которого лицензия уже год как была оформлена. Лазарь из-за этого на курсах скучал и срывал аппарацию другим тренирующимся — расщепов, по словам министерского чиновника, в этом году было как-то особенно много. Даже Кассиус и Паркинсон, пробовавшие прыгать на расстояние взгляда еще прошлым летом, то и дело попадались, лишаясь то пальцев, то ушей, что уж говорить об остальных. Из-за этой диверсии разбушевавшийся декан назначал отработки не только Гринграссу, но и всем, кто имел неосторожность стоять рядом с ним. Уоррингтона Снейп терзал с каким-то особым удовольствием, впервые за последние года три начав подсовывать ему особо мерзкие котлы — обычно он это приберегал для гриффиндорцев. Каждую отработку Снейп требовал рассказывать о «ваших глупых планах», и Кассиус не без удовольствия пересказывал ему все споры Бёрка с Паркинсоном дословно. Не сказать, чтобы дорогого декана это радовало так же, как и Уоррингтона — «глупые планы» менялись постоянно. Наверное, Снейп думал, что Уоррингтон над ним издевается, отчего Касси чувствовал себя неловко.

Еще более неловко он почувствовал себя, когда нетипично дерганный Снейп за день до тура поймал его в коридоре и вручил жабросли. Кассиус не мог избавиться от чувства, что жабросли предназначались не ему — ну не мог декан не услышать про подаренное Паркинсоном зелье. И это Северус «я-ненавижу-Поттера» Снейп! Северус, мать его Принц, «не лезьте к Поттеру ни под каким видом» Снейп! Уоррингтона так и тянуло спросить, с чего дорогого декана начали посещать такие идеи. Дамблдор намекнул? Темный Лорд через начавшую темнеть метку болевой азбукой Морзе пробил: «Дорогой Северус, хочу, чтобы Поттера сожрал нукелави»?

Бёрк, кстати, тоже считал — Снейп таким образом решил от Поттера избавиться, все же в озере ничего хорошего, доброго и светлого того не ждало. Не то чтобы Уоррингтон думал о декане настолько плохо, но иной мотив выглядел еще смешнее. С чего бы Снейпу желать, чтобы Поттер смог пройти этот тур?..

Глава опубликована: 19.05.2020


Показать комментарии (будут показаны последние 10 из 1123 комментариев)
Добавить комментарий
Чтобы добавлять комментарии, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь
Предыдущая главаСледующая глава
↓ Содержание ↓

Отключить рекламу
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх