↓
 ↑
Регистрация
Имя

Пароль

 
Войти при помощи
Размер шрифта
14px
Ширина текста
100%
Выравнивание
     
Цвет текста
Цвет фона

Показывать иллюстрации
  • Большие
  • Маленькие
  • Без иллюстраций

Запах совершенства (гет)



Автор:
Фандом:
Рейтинг:
R
Жанр:
Ангст, Даркфик, Драббл
Размер:
Мини | 8 Кб
Статус:
Закончен
Предупреждения:
AU, Сомнительное согласие, Насилие
Серия:
У Долохова страшные ледяные глаза профессионального маньяка и улыбка хулиганистого мальчишки. Он убийца, но не безумец. И это намного хуже.

Вторая часть «Запах покорности». Работа сделана для Кубка Хогса. Условие: подчинение воли.
↓ Содержание ↓

↑ Свернуть ↑

1.

Долохова боялись все.

В комнатах хозяина нельзя шуметь: поэтому Гермиона на входе стаскивает с ног маленькие черные туфельки с каблучками и оставляет их за дверью. Скользит тихо по комнате, белый ковер под ногами даже не шуршит, только на подносе подрагивает горький черный кофе в белой фарфоровой кружке.

Долохов пьет кофе без сахара настолько крепкий, что запросто может сварить нёбо и обжечь язык. Ни одной ложки сахара, ни капли сливок, ни конфет, ни мармелада, ничего. Просто кофе. Или просто кофе с парочкой капель коньяка. Или же просто коньяк с парочкой капель кофе — это уже как он пожелает.

В такой кофе можно смело налить яда, он наверняка не заметит.

Гермиона прячет саму себя за взмахом длинных черных ресниц и послушно застывает у дверей, наученная горьким опытом не сметь появляться в кабинете без разрешения.

Антонин в ярости — это она понимает сразу, он мечется, как дикий зверь в клетке; на полу валяется ворох каких-то бумаг, пуская бутылка водки и стеклянные осколки. Дубовый стол и вовсе залит чернилами, а сама чернильница расколота о стену, перья сломаны на три-четыре куска, нелепо висит кусок сожженной на половину шторки.

— Где ты шлялась?

— Готовила вам кофе, хозяин.

Он не смягчается от её подобрастно-льстивого тона, не меняется в лице, зеленые глаза блестят зло. Зверь.

Гермиона молчит. В его присутствии нужно всегда молчать, иначе он может что-то понять. Понять, что охота за её покорностью ещё не закончилась.

Он выходит из себя неожиданно — чашка с недопитым кофе летит в стену, фарфор раскалывается на несколько частей, на старинных черных обоях теперь красуется мерзкая мокрая клякса, а Долохов вдруг размахивается и бьет её по лицу.

Гермиона не кричит — он давно научил её терпеть боль; жмурит глаза на секунду, но даже не пытается закрыться. На ворох белых бумаг брызжет кровь из разбитой перстнем губы, а Антонин яростно ругается на незнакомом языке.

Она же старается не думать о том, что так вывело его из себя.

И что это только начало его гнева. Зверю не нужна команда, чтобы прийти в ярость.

Гермиона устало смежает веки.


* * *


Долохова боялись все.

Несмотря на свою внешнюю отчужденную покорность и молчаливое равнодушие, Гермиона все же ещё умеет наблюдать и делать выводы.

Долохова боятся все. Даже самые отчаянные. Даже смертники.

Гермиона отныне является его постоянной спутницей — еще бы! Военный трофей, подарок, игрушка, секретарь, любовница, в конце концов. Антонин как-то пошутил, что она многофункциональна и годится для всего и сразу.

С его стороны это почти комплимент.

Гермиона знает точно, что его боятся почти так же сильно, как и самого Темного Лорда, и даже страх перед безумной Беллой не так ярок и силен, как перед ним.

У Долохова страшные ледяные глаза профессионального маньяка и улыбка хулиганистого мальчишки. Он убийца, но не безумец. И это намного хуже.

Его расчетливая звериная кровожадность не имеет ничего общего с импульсивностью Беллы. Они опасны оба, но когда у нее сносит крышу, то Долохов оставляет голову на плечах.

И это самое ужасное. Когда остальные Пожиратели Смерти бьются в экстазе и наслаждаются собственным безумием, он все равно остается спокойной тварью, готовой убивать в любой момент. И готовой остановиться, если игра зайдет слишком далеко.

Беллатрикс кружит вокруг неё раненым зверем: косит горящим черным глазом, бледные тонкие губы дрожат, складываясь в нервную полуулыбку, грива цыганских кудрей пахнет пряно и горько.

— Я — чудовище, — хрипит Беллатрикс на выдохе, а потом бросается вперед. Длинные черные ногти впиваются в хрупкое запястье Гермионы, — слышишь, грязнокровка? Я — чудовище.

Глаза у нее блестят лихорадочно, Беллатрикс почти прикасается дрожащими губами к сливочно-белой щеке, дышит тяжело и рвано.

— Запомни, — хрипящий шепот обжигает ухо с блестящей малахитовой серёжкой, — запомни. Нет среди нас твари опаснее, чем Долохов. Поняла?

Гермиона чувствует, как у нее дрожат руки. Беллатрикс вдруг проводит ладонью по её локтю, чуть сжимает белую кожу, словно в каком-то странном жесте поддержки.

Глаза безумной Беллы горят чем-то, что раньше смели называть жалостью. Гермионе трудно дышать.

— Хозяин идет, — говорит Гермиона механическим ровным голосом, но секунду смотрит на Беллу из-за занавеси медовых волос. Колеблется одно мгновение, прежде чем нырнуть в омут с головой.

— Я запомню.


* * *


Долохова боялись все. Даже его собственная любовница.

Гермиона выскальзывает из его кровати безмолвной тенью. На белых шелковых простынях остаются кровавые разводы и пара золотисто-медовых прядей, отхваченных ножом. Она обхватывает себя дрожащими руками, словно мерзнет. Босая, окровавленная; поднимает с пола сброшенное часом ранее платье и натягивает его на избитое изрезанное тело, стараясь не задевать самые жуткие следы его ярости.

Облизывает разбитую губу горячим языком, потом трогает порезы на руках.

Она давно уже поняла, что из-за крепости кофе невозможно различить добавки. Он добровольно протянул ей оружие. Неужели он не понимал, что она не забыла?

— Я не простила. Я не забыла. Слышишь? Я тебя никогда не прощу и никогда не забуду.

Гермиона улыбается. Он так самоуверен, так доволен, что совсем забывает смотреть на мелочи. Ломать себя — трудно, но труднее собирать собственную гордость из крошева розовых осколков, пытаясь отыскать саму себя. Или то, что осталось от нее.

Он спит крепко. Гермиона щурит коньячные глаза. Проснётся он совсем скоро, она знает. Ей ли не знать.

Он ошибся в том, что её можно сломать так просто. Она вытерпит все: и избиение, и изнасилование, и даже психологическое давление.

Она сможет. Она выстоит, не сломается, нет. Согнется, прогнется, позволит себя опустить на колени, но вот незадача — распрямится в самый неподходящий момент. Гибкости ей не занимать.

«Подай мне яду, Антонин, и я добавлю его в твой кофе. Протяни мне нож, и я воткну его тебе в глотку. Позволь взять веревку, и я задушу тебя глубокой ночью».

Она хочет рассмеяться, но давит в себе торжествующий истеричный смешок. Правило должно оставаться правилом. В комнатах хозяина запрещено шуметь, она знает.

Он понимает сразу, стоит лишь вырваться из туманного марева искусственно вызванного сна.

Долохов смотрит на неё восторженными глазами.

— Дрянь, — шепчет он почти нежно, — умная дрянь.

Гермиона сжимает зубы. Антонин заходится кашлем, хрипит, отхаркивает кровь. Она стоит совсем рядом, смотрит равнодушными пустыми глазами. Лучшая из его кукол.

— Маленькая дрянь, — он раздирает белое горло собственными пальцами, кашляет отчаянно, хрипяще. Задыхается собственной кровью. Вот только глаза — ледяные, страшные, следят за ней с хирургической точностью. Зверь ищет место, куда можно вцепиться. Она не спешит уходить, ведь он теперь беспомощен. Зверь в клетке.

По его губам ползет ядовитая улыбка.

— Ты все равно от меня не уйдёшь, — Антонин пожимает плечами и усмехается. Кровь течет у него по подбородку алыми дорожками.

Гермиона знает, что он был прав, но все равно ненавидяще шипит и скалит зубы, на секунду забывая, что ей запрещено на него огрызаться. Он относился к ней, как к собаке, вот и получил подлый собачий укус.

— Беги, девочка, — выдыхает он ласково, — и прячься получше.

Только Гермиона знает, что он ее найдёт. Она просто устала быть безмолвной.

Она уверена, что он это тоже знает.

Зверя можно запереть в клетку, но вот его влияние и властный голос из головы не выкинуть. Гермиона сдавленно ругается, вцепляется ногтями в ладони до кровавых лунок и нервно дышит. Она его ненавидит, но его голос в голове приказывает подчиниться.

Приказывает слушать хозяина. Её почти подчиненная воля разметается ошметками от их обоюдной ярости.

— Я вся ваша.

Она наклоняется так, что длинные душистые волосы касаются его лица, пачкаясь в чистой крови. От её волос пахнет ладаном и дымом. Совершенством.

— Верно, — Антонин скользит окровавленными пальцами по молочной щеке, а потом улыбается, словно влюбленный мальчишка, — ты вся моя.

И тогда Гермиона его целует, глотая его кровь, как вино.

Самая совершенная, самая прекрасная, самая лучшая из всех его женщин.

Единственная, которую он не смог сломать.

Она убегает от него, но точно знает, что скоро зверь встанет на ноги, справится с отравой и бросится в погоню. Разломает прутья клетки, вырвется из железных цепей и кинется за своей добычей.

Гермиона усмехается. Антонин всегда умел охотиться и правильно расставлять приоритеты. Убийца, но не безумец. Насильник, но не маньяк. Зверь. Его можно ненавидеть, но не презирать.

Зверь скоро будет совсем рядом. Ведь за спиной уже слышится лай собак.

Глава опубликована: 13.12.2019
КОНЕЦ
Фанфик является частью серии - убедитесь, что остальные части вы тоже читали

Запахи

После проигрыша в войне трудно жить. Вдвойне труднее - если отныне из умнейшей ведьмы столетия ты превратилась всего лишь в ценный трофей.

Фанфики в серии: авторские, все мини, все законченные Общий размер: 15 Кб

3 комментария
Ух... скулы сводит от Ваших историй, сильно, очень сильно! Спасибо!
Такое ощущение, что Гермионе даже нравится эта игра на грани жизни и смерти. Извращенное восприятие опасности, вызванное, я думаю, подчинением ее воли и рассудка.
4eRUBINaSlach Онлайн
Not-alone
Такое ощущение, что Гермионе даже нравится эта игра на грани жизни и смерти. Извращенное восприятие опасности, вызванное, я думаю, подчинением ее воли и рассудка.
Она только этим и живёт.
Чтобы написать комментарий, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь

↓ Содержание ↓

↑ Свернуть ↑
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх