↓
 ↑
Регистрация
Имя

Пароль

 
Войти при помощи
Размер шрифта
14px
Ширина текста
100%
Выравнивание
     
Цвет текста
Цвет фона

Показывать иллюстрации
  • Большие
  • Маленькие
  • Без иллюстраций

B1 (джен)



Автор:
Бета:
Фандом:
Рейтинг:
PG-13
Жанр:
Драма, Повседневность
Размер:
Миди | 51 Кб
Статус:
Закончен
События:
 
Проверено на грамотность
Что-то случилось. Хаус не может поставить диагноз в простейшем случае, и хуже того - не может поставить диагноз самому себе.
QRCode
↓ Содержание ↓

↑ Свернуть ↑

— Ты не можешь сидеть тут целый день, — упрямился Уилсон.

— Могу. У меня есть задница и я могу сидеть. Улавливаешь связь? Твои выводы бессмысленны.

— У меня пациенты, Хаус. Иди к своей команде, возьмите запутанное дело, распутайте, всё как всегда, — занудному упрямству Уилсона можно было позавидовать.

Но Хаус не завидовал.

Он смотрел на светло-коричневую стену и не видел в ней ничего примечательного. Ничего, стоящего его внимания. Обычная стена. Рамочка с очередным дипломом или благодарственным письмом — всё равно. Благонадёжность доктора напоказ.

Своей благонадёжности Хаус лишился.

Прекрасное свежее утро замечательного дня, ничем не омрачённого, кроме одной самой маленькой проблемы.

— Я могу здесь сидеть и я не могу лечить пациентов, — быстро сказал он. Возможно, слишком быстро, потому что пару мгновений Уилсон выглядел растерянно, словно не понял этих простых слов. Или не расслышал.

— В чём дело? — предсказуемо спросил он.

Как объяснить, Хаус не знал. Это не было связано ни с викодином, ни с кетаноловой комой, ни с морфием. Возможно, сразу три фактора и могли дать такой результат, но только не каждый из них по отдельности. Сейчас он даже не в состоянии был оценить масштабы собственного бедствия — и что дальше?

Забудет, с какой стороны держать трость?

В окно ярко светило весеннее солнце, тепло грело плечи и затылок. Может, это погода так действует? Метеочувствительность наоборот — метеонечувствительность?

— Сходи к Кадди, — сказал Уилсон своим самым мягким и понимающим тоном, отточенным на раковых больных. На тех самых — безнадёжных, умирающих, последняя стадия.

— Не пойду. И ты тоже не пойдёшь, пока я не выясню, в чём дело.

— Так вперёд! Выясняй! И освободи кресло для пациентов, мисс Харпер ждёт вот уже полчаса, это попросту бесчеловечно, — Уилсон смотрел укоризненно, будто думал, что подействует. Или хотел, чтобы Хаус думал, что он думал.

— У меня в голове — пустота, — тихо сказал Хаус.

— Запишись к психотерапевту. Тебе посоветовать конкретного специалиста или сам выберешь?

— Пустота, полнейшая пустота. Ничего. Ни ответов, ни теорий, ни предположений, я не могу решить простейшее дело, — громче и ещё быстрее, назло Уилсону, затараторил Хаус и отошёл к стоявшей в углу кушетке и проворно улёгся на неё, подложив под голову локоть.

— Я — не специалист, Хаус, — повысил тон Уилсон. Он мог принять всё за шутку или сделать вид, что принял всё за шутку. По существу, никакой разницы.

— С чего мы начнём? С детства, конечно. С детских воспоминаний, — Хаус сделал короткую паузу, будто задумался, но тут же продолжил: — Мне было лет пять. Со мной сидела дочка соседки, о нет, не давай волю воображению! Она была слишком высокая и слишком неряшливая, не походила ни на девчонку с обложки, ни на прекрасную принцессу. Строгая дочка соседки со злым взглядом. Да-да, вот как сейчас у тебя.

— Я не собираюсь анализировать твои эротические фантазии родом из детства, — сказал Уилсон, но ничего не предпринял, чтобы остановить Хауса, поэтому можно было продолжать.

— Она сидела со мной все выходные. Родители уехали то ли на пикник, то ли на встречу загородного клуба, не важно. Кажется, её звали Молли. Или Минни? Что-то неприятное, склизское, наверное, всё же Минни. Я ей назло съел целое ведро мороженого и заболел, знаешь, как болеют дети? С капризами, истериками. Много драмы. Минни было со мной тяжко, обычно-то я был как ангелочек...

Уилсон скептически хмыкнул.

— Да, сущий ангел. Но ближе к делу. Я придумывал самые разнообразные шалости — не настолько ужасные, чтобы меня перестали считать идеальным ребёнком. Знаешь, подсыпать соль в кофе вместо сахара, налить машинное масло в колбу для оливкового, рассыпать блёстки над ковром — не верю, что это стало причиной нашей взаимной антипатии, но всё-таки важно упомянуть. Ты ведь никуда не торопишься?

Уилсон открыл было рот, но не успел ничего сказать, как Хаус продолжил:

— Минни или Молли дала мне парацетамол. Простое лекарство от простой болезни, и я два дня не был в состоянии придумать ни малейшую шалость. Как ты считаешь, в чём причина?

— Ты был болен, у тебя был жар, — Уилсон всерьёз отвечал на вопрос.

— Парацетамол сбил жар.

— Это прекрасно.

— Тогда в чём причина? Какая доза жаропонижающего способна вызвать у пятилетнего ребёнка ослабление мышления?

— Послушай, — начал терять терпение Уилсон. — Если ты ищешь повод, чтобы отлынивать от клиники, так и скажи, но Кадди тебе не поверит. Так что придумай что-то получше, чем рассказы о детских болезнях! Мы все болели простудой, и все вылечились, ничего сверхъестественного.

Хаус поднялся и легко стукнул тростью о пол, а затем ловко выкрутил её в ладони и сделал пару шагов к двери на террасу.

— Нога болит меньше, — последняя попытка получить внимание.

— Тебя поздравить или посочувствовать? — уточнил Уилсон.

— Нога болит меньше, и я соображаю меньше, — нахмурился Хаус. — Например, я понятия не имею, где ты провёл прошлую ночь. Дома или у подружки. Был ли один или с кем-то. С кем именно. Представь себе — никаких идей!

— Досадно, — притворно вздохнул Уилсон. — Так может, оно и к лучшему? Вообще-то, на минуточку, ты и не должен этого знать. Существует такое понятие, как личная жизнь. Оно понятно тебе, или дать словарь?

— Я не должен знать, но я знаю! — повысил голос Хаус. — Обычно знаю. Не сейчас.

Уилсон вздёрнул брови. Чистая правда — по его одежде почти невозможно было определить, насколько тщательно она отглажена, ворот ничего не говорил о свежести рубашки, и даже волосы — мыл ли он их утром или два дня назад? Хаус не имел ни малейшего представления.

Интуитивно он понимал, что это очень плохой знак, но знак чего?

— Часть когнитивных способностей...

— Твои когнитивные способности в норме! Ты в норме! Нога болит меньше, значит, всё в порядке. Перестань отождествлять себя с болью, мы ведь уже говорили об этом и не раз. Возьми дело, начни работать и сходи уже к Кадди! А лучше в обратной последовательности, — Уилсон обошёл его и открыл узкую стеклянную дверь, выпроваживая его, будто случайную любовницу, через запасной выход.

В дверь кабинета уже стучали.

— Ничего не говори мамочке, — напоследок предупредил Хаус.

— У меня нет на это времени, — устало бросил Уилсон и закрыл дверь.

Его слишком навязчивая не-демонстрация обеспокоенности была заметна даже пустому мозгу.

Да, мозг был пуст. Пустой, гладкий, как чистый лист. Это давало странное ощущение — то ли апатия, то ли бессилие, точно нельзя было сказать. Хаус не мог поставить диагноз собственному состоянию, и такое с ним было нечасто.


* * *


— Возьми дело. Нельзя держать целое диагностическое отделение и за две недели не поставить ни одного диагноза, — Кадди строго смотрела на него снизу вверх, ничем не выдавая тревоги.

Значит, Уилсон всё-таки проболтался.

Трепло.

— Мой отдел занят научной работой. Кемерон пишет статью, Форман ей помогает, чтобы украсть идею и напечататься первым, а Чейз... Чейз смотрит на это, и...

— Не выдумывай, они утроили себе норму часов в клинике, — оборвала его вдохновлённую речь Кадди. — За твой счёт или по собственной инициативе, м?

Уилсон проболтался, но не поверил, не принял его опасения всерьёз, и Кадди ничего не поняла. Они оба — заблудшие овцы, бродящие во мраке иллюзии, что боль не способна определять личность человека. Глупцы.

Сквозь жалюзи в кабинет влетали острые полосы света, прорезали полумрак и оседали на красной блузке Кадди яркими линиями. Как ни странно, но зрелище было совершенно не волнующим.

— Хорошо, твоя взяла. Давай начистоту, — Хаус понизил тон, делая его убеждающе-интимным. — Мы не можем сейчас брать новых дел. Пока не проанализированы старые. Анализ поможет нам совершенствовать методы диагностики, что увеличит скорость работы и повысит эффективность в будущем. Можешь считать эту паузу инвестицией в светлое будущее, но пока — никаких новых больных.

— Ты берёшь дело, или я назначаю вам пациента самостоятельно, — Кадди выпрямила спину, что означало ультиматум. — Пациент с инсультом, двусторонней пневмонией, трахеостомой и почечной недостаточностью...

— Скоро умрёт и без нас. Дальше!

— Неизвестная инфекция на фоне химиотерапии и эпилептические приступы, необходимо снять перитуморальный отек мозга...

— Не интересно.

— Осложенение после тромбоэктомии...

— У тебя целый отряд неврологов.

— Хаус, ты не в ресторане! — чёрные брови Кадди схлестнулись в перекрёстной атаке. — И карточки пациентов — не меню. Бери самый сложный случай, бери самый лёгкий, бери любой! Больница загружена под завязку, а диагностическое отделение взяло внеплановый отпуск! Или есть серьёзные причины, по которым ты...

Если с Уилсоном попытка провалилась, стоит ли попытать шанс с Кадди и попытаться рассказать ей, что происходит?

Вряд ли она сможет поставить ему диагноз, а вот добавить проблем — вполне вероятно.

— Никаких причин нет, — принял решение Хаус. Пододвинув тростью коробку с картами, он засунул туда руку и наугад достал одну тоненькую папку. — Уговорила, я беру вот это. Кажется, сложный случай, м? Ну что ж, кто, кроме нас!


* * *


Если боль представить как море, оно будет красного цвета. Не алого, не кораллового и не лососево-красного, а глубокого бордового оттенка, тошнотворное сходство со сворачивающейся кровью здесь очевидно. Если боль представить как нечто более нетривиальное, например, как электричество, оно будет как острые грозовые молнии — страшные, иногда смертельные, но всегда безмолвные, потому что их звук существует будто бы отдельно от них, он отделён от них временным отрезком, достаточным, чтобы существовать сам по себе.

Иногда в пустой мозг словно капали грязной жидкостью, и на чистом листе появлялось бледное пятно с нечленораздельными рассуждениями.

События не связывались в логические цепочки. Пазлы не складывались. Попытки провести дифдиагноз в собственном мозгу проваливались.

Если у пациента насморк и жар, это, вероятно, респираторное заболевание — инфекция верхних дыхательных путей. А если к этому добавить мышечные спазмы?

Тупик.

Диарея — кишечное расстройство. А диарея, тахикардия и сонливость?

Тупик.

Хаус чувствовал себя мышью в лабиринте, где сотни разных дорожек, и на каждой в начале лежит сыр. Он находил кусочек, а дальше попросту не понимал, что с ним делать.

Что делать с сыром?

Хаус выбросил из головы неудачный пример, потому что само предположение о том, что мыши любят сыр, было ложным, и в таком случае он мог считаться правильной, вполне разумной мышью, которой глупые исследователи дали не то лакомство. Как это просто — свалить вину на других.

Существует ли дело, которое вернёт его мозг к жизни?

Существует ли вероятность, что дело из коробки Кадди — то самое, единственное, и судьба свела их неспроста?

— Белый мужчина, сорок пять лет...

— Новый пациент? — раскрывая папку с копией карты, спросил Форман.

— Нет, по второму кругу лечим предыдущего, вдруг что-то упустили, — съязвил Хаус. Про свою пламенную речь у Кадди он успел позабыть за размышлениями о визуализации боли.

Нога по-прежнему почти не болела.

— А я говорила, что Кадди вмешается, — вместо того чтоб смотреть в бумаги, Кемерон смотрела на него и торжествующе улыбалась. Конечно, в этом торжестве проглядывалось немного вины, но лишь самую малость.

Чейз состроил кислую мину и достал из кармана халата двадцатку.

— Я был о вашей стойкости лучшего мнения, — бросил он Хаусу.

— Острые когнитивные нарушения, — сказал Форман.

— С чего ты взял? — встрепенулся Хаус.

— Так написано в карте.

— А... у пациента! — Хаус пробежал глазами по строчкам. Он даже не прочитал это дело, потому что читать вдруг стало сложно.

— Анализы крови...

— Повторить. Повторить все сделанные анализы, сделать не сделанные, собрать анамнез, — Хаус крутанул трость в руке и быстрым шагом направился к выходу.

Пока лакеи делают свою работу, у него было часа три форы.

Стоило их потратить на задачу поважнее: понять, что с Уилсоном. Что, а точнее, кто.

Если у Уилсона завелась новая подружка, а он не сможет понять, кто именно, это определённо тревожный звоночек.

Он начал с простых вещей: с наблюдения и выводов.

Медсестра номер один подняла голову, когда Уилсон выходил из кабинета, но не обратила на него никакого внимания, когда он вернулся. Средний рост, светлые волосы, голубые глаза, украшения отсутствуют, возможно, аллергия на металлы. Аллергия — болезнь, болезнь — это несчастье, несчастные девушки были Уилсону по нраву. Но слишком мало данных, или Хаус что-то упускал.

Медсестра номер два улыбнулась, когда Уилсон с ней поздоровался, но взгляд не задержала и тут же переключилась на свою работу, без малейшей заминки. Что это означало — намеренное игнорирование его обаяния или же между ними действительно ничего не было?

Хаус смотрел и ничего не видел. Он будто ослеп особенной внутренней слепотой, которая не позволяла ему различать суть происходящего.

Регистраторша повесила трубку резче обычного. Её расстроил телефонный разговор — или это потому что Кадди вышла из кабинета, а звонок был не по рабочему вопросу?

Звонить мог Уилсон, чтобы сообщить о сорванных планах на пятницу. На пятницу Хаус решил позвать его на покер. Но он ещё не сообщил ему о своём решении, а тот никаким образом не мог догадаться. Значит, мимо. Всё мимо. Хотелось найти самый удобный диван в больнице, сесть и смотреть сериал. Или лучше — ничего не смотреть, ни о чём не думать, проникнуться пустотой.

Но загадка с регистраторшей не давала покоя.

Хаус посвятил долгие пять минут решению этого вопроса, но так и не нашёл разгадки. Мысли рассыпались, как новорожденные паучата из живородящего паука-арахнида.

В журнале регистраций было указано, что в четверг Уилсон явился на работу с получасовым опозданием.

Учитывая, что он прилетел утренним рейсом с очередного семинара по онкологии, было легко посчитать, сколько времени занял весь его путь. Проще говоря, заехал ли он домой, чтобы переодеться, и успел ли заскочить к подружке.

Хаос бодро дошагал до лифта, засунул трость в закрывающиеся двери, и те, помедлив, разъехались перед ним.

— Твой рейс в четверг — он прибыл с опозданием? — спросил он.

Уилсон и ещё пятеро присутствующих смотрели на Хауса с недоумением.

— Да что я спрашиваю, Фаст Эйр никогда не опаздывают, статистика прибытия вовремя — девяносто восемь процентов. Никогда не поверю, что ты попал в оставшиеся два.

— Мы можем поговорить в другом месте? — уточнил Уилсон.

— Разумеется, нет.

Хаус повнимательнее рассмотрел присутствующих: три лаборанта из радиологии, медсестра номер три, которой вообще не было в списке, и пятый — неизвестное в этом уравнении. Карман халата оттопырен, рельеф неровный.

— Если самолёт вылетел вовремя, это ещё не значит, что он вовремя приземлился, — сказал Хаус. — С другой стороны, время полёта обычно указывается с запасом минут на 20-25, а временем посадки считается момент, когда на колёса установлены колодки и открываются двери...

— Я не стану это выслушивать, — заявил Уилсон и вышел на своём этаже.

Мысль запнулась и скомкалась, словно лист тонкого пергамента. Осталось найти для неё подходящую урну и выбросить.

Нога по-прежнему почти не болела.


* * *


— В интенсивную терапию он поступил с сепсисом, — бубнил Форман. — Лейкоциты 29/3...

— Менингеальная реакция, — Кемерон подняла голову от распечатки результатов. — Люмбальная пункция показала небольшое воспаление в веществе головного мозга. Выражена токсическая дегенерация нейронов.

— Сделайте МРТ и возвращайтесь, если найдёте что-то интересное, — машинально отозвался Хаус, бездумно глядя на доску с симптомами.

— Уже сделали, — Кемерон осуждающе вздохнула. Это только у неё это получалось так естественно, будто осуждающие вздохи — единственно возможные. — Гиперсигнал в таламусе с обеих сторон.

— Транзиторная ишемическая атака, преходящее нарушение мозгового кровообращения, длится меньше часа, но она не оставляет гиперсигнал в дифузионном МРТ, поэтому мы исключили... — говорил Чейз.

Обезьянки в голове били в тарелки. Никакой связи, ничего.

— ...и отрицательные виральные ДНК в спинномозговой жидкости, — всё ещё говорил Чейз.

— Где хотя бы один маркер? — Хаусу потребовалась пара секунд, чтобы выплыть из размышлений и понять, что Форман искал не онкомаркеры, а самые обычные, канцелярские, чтобы продолжить писать на доске. — Только вчера были на месте!

— Может, закатились за доску? — предположил Чейз.

— Кемерон, закажи новые маркеры, — распорядился Хаус, и это единственное, до чего он додумался распорядиться.

По поводу болезни по-прежнему лидировал Форман:

— Менингит может быть основным заболеванием или частью комплекса. Сонливость — неспецифический симптом. Острое начало нехарактерно.

Из небытия, из чёрной дыры в обратном направлении выплывало то, что не могло двигаться таким образом — первые пульсирующие отголоски боли. Они требовали к себе внимания, вопили о том, что нужно срочно всё бросить и обратиться к старому доброму другу — викодину. Хаус посмотрел на часы. Ещё не время — он не должен превышать и так вдвое превышенный лимит времени приёма, нужно было прислушаться к голосу разума и подождать ещё немного. В случаях острой необходимости было позволено нарушить режим, но сейчас — это лишь повод. Боль по-прежнему оставалась терпимой. Лёгкое неудобство.

— Психоз был? — пазл будто бы начал складываться, но Хаус задал этот вопрос скорее наугад, чем по какому-либо умозаключению. Боль понемногу поднималась, как гигантская волна цунами. Очень медленно, но неотвратимо, и эта неотвратимость пугала куда больше самого факта боли.

— Мы не смогли поговорить ни с друзьями, ни с родственниками, его никто не навещает, — грустно сказала Кемерон. — Собрать симптомы было сложно, он поступил сразу в интенсивную терапию, и нам до сих пор не удалось поговорить, у нас даже нет ни одного подписанного согласия на процедуры.

— Иными словами, психоза не было, или мы думаем, что не было. Значит, лечим воспаление в его мозгу. Антибиотики, стероиды, — скомандовал Хаус и вышел.

В комнате отдыха детского отделения был самый удобный диван в больнице. Мягкая сидушка и жёсткая спинка — как раз то, что нужно. Жёлтый цвет обивки был глупым, но обилие света и большой фикус в углу гармонировали с этой глупостью, так что простительно. Было бы неплохо поставить такой диван у себя дома. Хаус взял с журнального столика чей-то планшет и отпил из чьей-то кружки — сами виноваты, нечего убегать на срочную реанимацию, побросав свои вещи!

Он пролистал пару интернет-магазинов, но цветом обивки и мягкостью вопросы не ограничивались — предполагалось, что он обязан выбрать конфигурацию, длину, ширину, наличие какого-то бестолкового ящика для постельного белья. А оформление доставки? Кто придумал эти временные промежутки! Идеалы, которые были так близко — протяни руку и потрогай — оказались очередным набором задач для решения.

На жёлтом диване не было бы видно шерсти. Эта мысль мелькнула, как комета, и оставила длинный туманный хвост в чёрной пустоте. Почему шерсти?

Пустота, пустота, пустое пересохшее море — огромное, бескрайнее и пустое. Туман в голове, нулевая видимость. Хаус думал о том, что если все континенты собрать вместе, они бы поместились в тихом океане, и осталось бы место. Вот насколько он огромен. Зияющая дыра в его мозгу на месте гениальных догадок была ещё больше.

Едва ли новое дело было сложным, но оно по-прежнему оставалось нерешаемым для Хауса. Его команда справится — в этом он был уверен. С простыми делами они обязаны справляться и без его помощи, но это не решало главную проблему.

Важнее всего сейчас было выяснить — что происходит с самим Хаусом?

Итак, первый симптом — он не знал, кто является очередной подружкой Уилсона. Тот вернулся в четверг, а сегодня был вторник. В пятницу у них покер. Хаус собрал все данные, пересмотрел их будто в замедленной съёмке, и по-прежнему — никаких идей.

Ни единой.

Скупые наблюдения, не ложащиеся в логические последовательности, и ни одной догадки. Всегда можно было составить список вариантов, кем была новая пассия, но в этот список входили бы все особи женского пола в радиусе трёх этажей возрастом от восемнадцати до сорока.

"До тридцати пяти", — поправил себя Хаус и эту поправку счёл важным успехом. Не так уж он плох, как кажется.

Две медсестры и регистраторша — самые вероятные варианты, потому что они были единственными, кого Хаус рассмотрел подробнее.

Дело усугубилось тем, что Уилсон отказался от пятничного покера, на который всегда так стремился. На самом деле, его отказ был даже на руку Хаусу, потому что в эту пятницу игру он отменил — ему хватило полного разгрома на прошлой неделе, но, опять же, Уилсон не должен был об этом знать, когда отказывался. Значит, у него появились другие дела? Единственное предположение — новая романтическая связь, а если не единственное? Возможны ли другие варианты? Сплошная путаница.

Второй симптом — боль.

Конечно, стоило поместить её на первое место, но не многовато ли чести? Слишком долго боль была важнее всего прочего, а сейчас наконец-то отошла на второй план. Нога ныла, по ночам немного дёргало, любые нагрузки по-прежнему отзывались острой резью, пробиравшей до самой кости, но все ощущения будто убавили наполовину. Приглушили, будто кто-то свинтил ручку громкости на минимум. Боль уменьшилась. Она не ушла совсем — это было невозможно, как показала практика. Но она стала терпимой.

Можно ли назвать боль терпимой? Любое болезненное состояние не является нормой.

Не так давно Уилсон пытался убедить его, что можно не испытывать боли и продолжать быть самим совершенством в сфере медицины, что можно не быть несчастным и избавлять от несчастий других, что жизнь продолжится и после полного выздоровления, а не остановится. Уилсон всегда был полон оптимизма, даже больше, чем следует. Это профессиональное — когда лечишь заболевание, которое в половине случаев заканчивается преждевременной кончиной, фальшивый оптимизм — единственное, на что остаётся полагаться. Однако Хаус не был так наивен, как грустные больные дети или не менее печальные больные взрослые.

И дело было не в боли. Он не скучал по боли, не надеялся на излечение и больше не связывал себя с ней так неотрывно, как раньше.

Он переставал соображать.

Он глупел на глазах.

Хаус прикрыл глаза и попытался сосредоточиться на анамнезе.

Итак, третий симптом — Кадди.

Нет, Кадди будет четвёртым.

Третий симптом — расстройство медицинского мышления. Весь масштаб нарушений Хаус не мог оценить, но достаточно было и того, что он понимал — есть проблема. И огромная! Если так будет продолжаться, он не сможет работать. Ужаснее всего, что Хаус понимал — такой вывод был катастрофичным, лишиться работы — настоящий кошмар. Но не испытывал по этому поводу должных эмоций. Эмоции тоже свинтили на минимум.

И из этого вывода вытекает четвёртый симптом — Кадди.

Кадди перестала быть привлекательной. Из яркой объёмной картинки она вдруг стала двухмерной, плоской, совсем не интересной. Скучная бюрократка. Их разговоры не вызывали никакого отклика, и что самое главное — её манера одеваться перестала казаться захватывающе вульгарной и сексуальной. Он не мог вспомнить, какого цвета блузка была на ней сегодня, а может, она пришла в платье?

И это тоже не беспокоило.

Немного раздражало, только и всего.

Итак: перестал понимать Уилсона, меньше болит нога, не может ставить диагнозы, не интересуется женщинами.

Хаус записал все четыре на воображаемой доске и сел думать.

Встал прохаживаться по коридору напротив собственного кабинета — обычно он делал это между приступами боли, но теперь боль ушла, и никакой нужды нервно ходить не было. Но если Уилсон не поверил в чистосердечное признание, пусть хотя бы видит подтверждение своим заблуждениям! Хаус мстил и верил, что делает это по справедливости, потому что он никогда не сомневался в себе на том базовом уровне, в котором у него была заложена мелочная склочность.

Викодин.

Хаус сжал в кармане пузырёк с главным подозреваемым. Есть ли смысл в том, что простое обезболивающее начало продавливать его мозг под себя, вонзая свои опиоидные клыки в самое нутро его непризнанной гениальности? Можно ли было обвинять маленькие белые таблетки во всех грехах или стоило найти что-то новое? Обыскать весь мозг и выяснить истинную причину?

Хаус достал пузырёк и выпустил одного из подозреваемых под залог.


* * *


— Я получу наконец маркеры? — бунтовал Форман.

— Я заказала пять штук, все они были на доске, — примирительным тоном сказала Кемерон. — Может, ты забываешь положить их на место и уходишь с ними в клинику? Другого объяснения нет!

— Сонливость — не симптом.

Хаус встрепенулся и поднял взгляд на Формана.

— Я не сплю, — удивился он.

— А мне кажется — спите. Я говорил о том, что сонливость — не новый симптом, а лишь последствие сепсиса.

— Последствие скепсиса, — передразнил Хаус. — Нашли что-то новое?

— Повторили спинальную пункцию и дали ацикловир, воспаление должно уменьшиться, а там видно будет, — Форман стёр губкой пару строк с доски.

Его взгляд, его поза, его отношения с доской — настоящей, а не воображаемой, весьма дисгармонировали с его ролью в команде. Он был промежуточным звеном, но с какой-то стати вёл себя как лидер. Это было возмутительно.

Неприятно кольнуло в ноге, и Хаус закинул в рот таблетку викодина. В этот раз он не нарушал время приёма, так что не было причин для внутреннего беспокойства.

— Ты в той же рубашке, что и вчера, — заметил он. — И галстук не поменял. Твой пиджак в собачьей шерсти, но собаки у тебя нет. Нет собаки у тебя — значит, она есть у кого-то ещё. Вопрос — у кого?

— Вам какое дело? — миролюбиво парировал Форман. — Впрочем, не отвечайте. Вам есть дело до всего, кроме пациента. По-прежнему игнорируете личный контакт?

— Он спит, какой толк от контакта? Даже если бы не спал, наврал бы чего-нибудь с три короба, как всегда, — Хаус немного оживился. Чтобы проверить симптомы, делают тесты — этим он и займётся. — Выходит, ты личный контакт не игнорируешь? Когда в последний раз появлялся дома?

— Кстати, мы будем проверять дом пациента? — встрял Чейз. — Если да, то я никуда не поеду, у меня на вечер кое-что запланировано.

— Мне больше интересно, что запланировано у Формана, — признался Хаус, и Чейз обиженно поджал губы.

— Ничего такого, что вас бы удивило, — спокойно ответил тот, незаметно отряхивая пиджак медленными, осторожными движениями.

— И всё же...

— Возьму ваши сегодняшние часы в клинике, если отстанете, — вздохнул Форман. — Идёт?

— Идёт, — тут же согласился Хаус. — И ещё — приходи ко мне на пятничный покер. У меня освободилось место.

Наживка была закинута, осталось ждать поклёвки. Хаус нахлобучил на голову воображаемую рыбацкую шляпу, сел на перекладину в воображаемой лодке и увлечённо следил за воображаемым поплавком.

— Извините, но на пятницу у меня другие планы, — крупная чёрная рыба сорвалась. — Да к тому же, я не так хорошо играю, даже хуже Уилсона. И говорят, вы отменили покер в эту пятницу.

— Кто говорит?

Форман неопределённо пожал плечами.

Загадка становилась ещё интереснее, но как он ни пытался заставить себя увлечься тайной Формана, ничего не получалось. Вялый, неповоротливый мозг всё замедлялся и замедлялся, и в итоге Хаус хотел одного — ничего не делать. Ни о чём не думать. Ничего не чувствовать. Явное подозрение на энцефалит у пациента вызывало лишь отстранённое раздражение, не больше.

"Депрессия", — мысль медленно, как огромный лайнер в морской порт, вплыла в голову и застряла на повороте. Хаус был уверен, что депрессия проявляется совсем иначе, но додумывать вывод стало скучно.

— Ребёнок, пять лет, — громко сказал он, и Чейз, уже открывший дверь, чтобы выйти, остановился и обернулся. — Из симптомов жар, боль в горле, спутанное сознание, вялое мышление.

— Острое респираторное заболевание? — сразу отозвалась Кемерон.

— Слишком просто, в чём подвох? — спросил Форман. — У нас новый пациент, так? Когда поступил, что в анализах?

— Неизвестная доза парацетамола, которую дала ребёнку сиделка шестнадцати лет, — продолжал Хаус.

— Отравление? Сделали промывание желудка? — Кемерон листала папку с менингитным бедолагой, будто там между страниц могло затесаться новое дело.

— Парацетамол убрал жар, температура снизилась до нормы, спутанное сознание и нарушения когнитивных функций остались, — Хаус преградил дорогу к своему столу Чейзу. — Мне нужен дифдиагноз.

— Что-то неврологическое? Как долго длятся симптомы? — Чейз как всегда был бесполезен.

— Двое суток, затем ситуация нормализовалась.

— Индивидуальная реакция на жаропонижающие, — Форман смотрел на Хауса раздражённо, будто опаздывал на свидание. — Это действительно новое дело или так, разминка от нечего делать? Если что, у нас там реальный пациент, и сам себя он не вылечит.

— Разумеется, — буркнул Хаус. — Идите лечите.


* * *


— Снова отлыниваешь от работы? — в кабинет зашёл Уилсон собственной персоной. Даже если бы он ничего не сказал, Хаус узнал бы его по неуверенной походке. Подкрадывался, чтобы ударить в спину? О нет, Уилсон не такой!

— Нога болит, — соврал Хаус. Чувствовал он себя прекрасно.

— Нет, не болит!

— Сложное дело.

— Нет, не сложное! Ваш пациент стабилен, показатели в норме, результаты лечения будут известны только завтра, но уже сейчас я вижу — он хорошо реагирует на ацикловир...

— О, так вот оно что, — прищурился Хаус. — Тебе настолько наскучили собственные пациенты, вечно грустные и печальные, что пристаёшь к моим? Фу, Уилсон, плохой мальчик!

— Я говорю, что ты снова взялся за своё. И это дело — только прикрытие, ты согласился вести его лишь для того, чтобы позлить Кадди, — не унимался Уилсон. — Сделал вид, что выполняешь её указания, а сам отсиживаешься здесь весь день и даже не пытаешься заняться чем-то серьёзным. Чем ты занимаешься? Читаешь... — он развернул ближайшую книгу, лежащую на столе, обложкой к себе, — ...медицинские справочники?

Стол действительно был завален медицинской литературой — освежить в памяти пару моментов не мешало.

— У пациента быстро прогрессирующая бактериальная инфекция мозговых оболочек и субарахноидального пространства, — сказал Хаус. — Лихорадка и ригидность затылочных мышц отсутствуют.

— И поэтому вы сделали спиномозговую пункцию? Из-за отсутствия лихорадки?

— Результаты анализов были не специфичными, типичные симптомы — смазанными, — Хаус пробежался глазами по странице справочника. — На твоём месте я бы не стоял там и не загораживал мне свет от лампы. Невежливо отвлекать человека от чтения.

Пришлось разбираться во всём с самого начала. Хаус прочитал почти десять страниц о заболевании и потратил на это добрых два часа, потому что текст вдруг стал невыносимо сложным для понимания.

В пять, когда он был под действием неопределённой дозы парацетомола, он заставлял сиделку Молли по десять раз перечитывать каждый абзац сказки, потому что никак не мог угнаться за сюжетом. Смысл утекал как песок сквозь пальцы, мозг будто заснул, но в то же время тело оставалось бодрствующим.

Сейчас он не испытывал ни усталости, ни боли, он был свеж и бодр, но не мог адекватно воспринимать прочитанное. По десять раз перечитывал каждый абзац — информация попросту не лезла в мозг, будто тот был не пустым, а под завязку набитым. Новый симптом? Воображаемая доска исчезла, и с трудом вспоминались старые пункты, сколько их было? Два или три.

Хаус притворно вздохнул и перехватил рукоятку трости поудобнее, но подниматься передумал.

— Ты пришёл с чем-то конкретным? — серьёзным тоном спросил он. — Есть кто-то, кем мне нужно заняться? Что-нибудь стоящее моего внимания?

— Все пациенты стоят внимания! — возмутился было Уилсон. — И твоё внимание не настолько эксклюзивно, чтобы размахивать им, как золотой медалью, выбирая, кого бы возвести на доску почёта и наградить...

— Тебе лично нужно, чтобы я взял какое-то дело? — перебил его Хаус.

Уилсон покачал головой.

Он определённо беспокоился, возможно, недавние откровения всё же вызвали у него чувство тревоги, или вины, или что там он всё время чувствует к нему.

— В таком случае дай мне спокойно закончить с этим, а там посмотрим, — Хаус сбавил тон и нахмурился, ускользая от внимательного взгляда.

— М-м-м, хорошо, — недоверчиво протянул Уилсон и, без сомнения, сразу же побежал к Кадди.

Эта бравада — он что, чувствовал себя виноватым?

Куда делся обычный милый Уилсон?

Хаус лениво вспоминал, какую загадку собирался разгадывать. У Уилсона кто-то появился, а может, и нет. Нужно было ответить конкретнее или найти, кто именно?

Никакой уверенности.

Может, Форман? У него загадочные дела и рубашки не всегда меняются. Уилсон и Форман — что за пара! Хаус прикрыл глаза и рассмеялся тихим смехом, который принёс ему странное непривычное удовлетворение.

Ведь правда, что самое простое решение чаще всего является верным. Форман скрывает, с кем встречается, Уилсон делает то же самое, Форман не ночует дома во вторник, Уилсон забегает к своей пассии в четверг, они ещё не определились, у кого жить, ещё рано выделать полки в шкафу и освобождать тумбочку. Рано даже для запасной зубной щётки в стакане на раковине.

Это утро отношений — томный рассвет, когда первые лучи чувства мягко касаются тьмы одиночества, рассеивая его и зарождая что-то новое, связывающее двух людей на какое-то время. Сколько могли бы продлиться отношения Формана и Уилсона?

Возможно, нисколько.

Нога согласно заныла — и сквозь боль Хаус поймал единственно верную мысль.

Форман недостаточно несчастен для Уилсона. Это факт. И недостаточно женственнен, да что там — совсем не женственен.

И у Уилсона нет дома собаки, а улика в виде шерсти — важный аргумент.

Хаус держался за конец мысли, но потерял её начало. Вообще-то, многое сходилось. Уилсон страдает, обдумывает каминг-аут, а Форман запрещает ему говорить. И именно поэтому друг такой дёрганный, а не вовсе из-за чувства вины.

Да, Уилсон и Форман — вполне реальная теория.


* * *


Последняя таблетка викодина отправилась в глотку, и Хаус посмотрел на пустой пузырёк в руке со странным чувством тревоги и облегчения. Будто он выполнил некую норму, дошёл до финальной черты, за которой — что-то новое.

Пусть даже что-то новое — это новый пузырёк.

В лифте ему снова попался тот незнакомец, в карманах халата которого затаилось что-то любопытное. Раздумывать над вариантами было лень.

Аптекарь на первом этаже долго изучал возобновляемый рецепт Уилсона, будто впервые его видел. Хаус подумал, что вряд ли это что-то значило: скорее всего, это у них с аптекарем была такая традиция — сохранять немножко интриги, создавать волнительный момент перед яркой кульминацией — выдачей новой партии обезболивающего. Так что Хаус состроил соответствующую мину на лице и терпеливо ждал.

— Прошу прощения, но я не могу выдать вам таблетки сегодня, — без всякого выражения сказал аптекарь, разрушив красивый момент, и протянул рецепт обратно. — Приходите через две недели, доктор Хаус.

— Тут такое дело, — Хаус растянул губы в слащавой улыбке и постучал тростью по перегородке между ним и аптекарем. — Я бы с радостью отложил шоппинг на пару недель, да вот она — она — меня не поймёт. Требует своего!

Он указал на больную ногу. Его основной и неоспоримый аргумент.

— Дело в том, что доза в вашем рецепте рассчитана на месяц, — аптекарь чуть склонил голову вбок — симптом воспаления или признак скептического отношения к инвалидности? Лень выяснять. — Раз в месяц я могу вам выдать таблетки, не чаще. К сожалению, таковы правила.

— Но это же абсурд.

— Возобновляемые рецепты так работают, — развёл руками аптекарь. — Это новая система. Извините, но у меня инструкция...

Хаус покачал головой. Либо Уилсон в очередной раз решил его обдурить, либо налажал с рецептом.

Но у хорошего игрока в покер всегда есть пара козырей в рукаве, поэтому Хаус достал из кармана другую бумагу и протянул аптекарю.

— Тогда как обычно.

Его старый добрый рецепт на викодин, подписанный ручкой, но не рукой Уилсона, сработал безотказно.

Пузырёк, который только что был абсолютно пуст, стал абсолютно полон. Жизнь налаживалась, и стало можно смотреть в будущее с оптимизмом.

А потом что-то пошло не так.

Хаус заметил это уже спустя пару часов. Он был вынужден ускорить шаг, чтобы успеть разминуться с Кадди, и нога отозвалась противной ноющей болью.

Эта была гладкая шёлковая лента боли, которую простреливали острые короткие разряды, неупорядоченные и хаотичные. Лента струилась по повреждённой ноге, забивалась под кожу, холодила нервы.

Боль.

Боль возвращалась.

Хаус не приветствовал её как старого доброго друга, вовсе нет — он чувствовал лишь всепоглощающее разочарование. И страх. Огромный, всепоглощающий страх, которому не было никакой причины, ведь на самом деле он никогда, ни одной минуты своей жизни не надеялся, что боль способна отпустить его.

Инфаркт четырёхглавой мышцы — вовсе не то, что проходит бесследно.

Боль возвращалась, и вместе с ней Хаус возвращался сам в себя.

Тонкие ниточки логических цепочек снова тянулись со всех сторон, сплетаясь в звенья, образуя полную и цельную картину окружающего мира. Объёмную, трёхмерную, со спецэффектами в виде маленьких нюансов, которые многое открывали из того, что не видели остальные.

Мозг заработал, как плохо смазанная машина, скрипел, но двигал все размышления вперёд. Логика больше не буксовала.

— Он только что проснулся и уже поел, аппетит прекрасный, — сообщила ему печальная медсестра, у которой на пальце был след от обручального кольца, тонкий и белый, словно она не так давно провела медовый месяц на Гавайях, а затем была вынуждена постичь все тяготы бракоразводного процесса. Судя по тому, что верхний край полосы был контрастным, а нижний — мягким, полустёртым, с момента болезненного разрыва прошло не больше месяца. Хаус вспомнил, что за последнюю неделю трижды видел её у кабинета Уилсона, и понял — какой бы ни была драма, уже нашлось, кому утешить несчастную.

В памяти крутились маленькие диалоги:

— Доброго дня, доктор Уилсон!

— Доброго дня, Эвелин.

Или:

— Вы так много работаете, доктор Уилсон, и совсем не делаете перерывов!

— Отчего же, через пятнадцать минут я собираюсь выпить кофе в кафетерии.

Или:

— До завтра, доктор Уилсон!

— До завтра, Эвелин.

Ничего особенного, если бы на следующий день у Уилсона не было бы выходного. Пожалуй, свидетельств достаточно, чтобы полагать: новая страдающая женщина Уилсона — это медсестра Эвелин Йорк.

И как он не видел этого раньше? Как он не чувствовал этот налёт наскоро слепленной связи, которая, как полевой цветок, завянет слишком быстро, потому что основана на искренних чувствах, а не на искусственных привязанностях?

Хаус проводил печальную медсестру внимательным взглядом и переключился на пациента.

Его пациент страдал нарушением движения глазных яблок.

Кроме того, болезненная худоба, характерная одутловатость пальцев и лица говорила, кричала, вопила, стенала о грандиозной проблеме, которую его доблестная команда упустила.

— Я просил вас собрать анамнез, — Хаус рывком распахнул дверь и, дохромав до стола, хлопнул раскрытой папкой о стекло столешницы. — Кто из вас пропустил алкоголизм? Может, ты, Чейз — слишком занят был, рассылая резюме и ходя по собеседованиям? Две недели простоя — для тебя слишком, а может, ты решил, что слишком амбициозен, чтобы тратить свой талант на скучные часы в клинике? Или ты, Форман? Как, кстати, ты назвал своего нового щенка? Назови его Чейз — посмотри, какие щенячьи глазки! Или ты, Кемерон — желаешь сменить специализацию? Так иди в скорую, там ты сможешь помочь ещё большему числу страждущих! Именно туда ты сплавила все наши маркеры? Через карманы парамедика, не так ли? Зачем ещё ему подниматься к нам на этаж?

Картинки мелькали в голове — крошечные кусочки пазлов, собирающиеся в гигантские панорамы. Бесконечный поток чистой, бескомпромиссной информации.

С Чейзом он угадал — не было никаких явных сигналов, что тот пытался сменить работу, но это вполне в его духе, ведь он ценит престиж тёплого местечка. Делать грязную работу в тройном объёме на постоянной основе — едва ли о таком он мечтал. Даже если собеседований не было, мыслишки явно водились в этой симпатичной голове. А негодование, даже излишне ярко выраженное, только подтверждало догадку Хауса.

С Кемерон было сложнее, пришлось заглянуть в журнал регистрации рабочего времени, чтобы определить — она принимала пациентов скорой, а значит, много контактировала с парамедиками, у которых, если послушать, не жизнь, а сплошные лишения. Если хочешь накормить человека на день — дай ему рыбу, если хочешь улучшить жизнь обездоленного — научи его учиться. Визуализация — самый верный способ запоминать информацию. В качестве базы подойдёт что угодно — доска или даже стекло окна, а вот чтобы писать на них, нужны маркеры. Много маркеров, хватит на всю команду. Такой простой жест, а столько заботы. Кемерон пыталась раскрыть секрет, как превратиться из гусеницы в бабочку, точнее, из парамедика — в полноценного врача.

Впрочем, её мысли могли быть куда более щадящими.

Легче всего оказалось решить загадку Формана. Это правда, что самый простой вариант часто оказывается правильным. Собачья шерсть на пиджаке означала собаку, и больше ничего. Новая собака — это щенок, а щенок требует внимания, любви и заботы, а ещё очень много времени, так много, что не остаётся на стирку и продумывание наряда на следующий день. И поскольку явно можно было увидеть эту нехватку времени, вывод напрашивался сам собой — у Формана никого не было. С щенком приходилось справляться самому.

— Энцефалопатия Вернике, — вернулся к диагнозу Хаус, — вызванная недостаточным всасыванием тиамина в сочетании с длительным употреблением углеводов, вот что даёт нарушения движения глаз, которые вы бы заметили, если бы не занимались своими делами, а вышли сегодня навестить пациента.

— Чрезмерное потребление алкоголя мешает всасыванию тиамина в желудочно-кишечном тракте и печени, плюс ко всему, алкоголики неадекватно мало едят, — в глазах Кемерон был проблеск истины.

— Проще говоря, наш парень пил — долго пил, и всё это время недополучал витамин B1. Проверьте кровь на дефицит тиамина, — устало заключил Хаус, опираясь поясницей на ящик с документами. Ногу дёргало, боль пульсировала, нарастая, и он крепче сжал трость. — Когда убедитесь, начинайте лечение. Надеюсь, вы помните, чем лечится недостаток витамина B1? Подсказка: ответ в вопросе.

— Я отправлю запросы во все центры неврологической реабилитации, — сказал Форман. — Будем надеяться, нам повезёт, и его кто-то возьмёт.

Чейз молча вышел вслед за Кемерон, будто ему действительно было стыдно за упущенный алкоголизм пациента. Неточные результаты анализов, смазанные симптомы — всё это с самого начала намекало на специфическую ситуацию. Ведь типичные признаки могут отсутствовать или быть еле различимыми у детей, людей с алкогольной зависимостью. Лихорадка и ригидность затылочных мышц зачастую не проявляются. И поэтому так долго топтались на месте: симптомы могли быть связаны как с метаболической энцефалопатией, вызванной всем многообразием причин, так и с падениями, субдуральными гематомами. История болезни — вот куда никто не заглянул с должной внимательностью.

Но увы, они это упустили.

Хаус упустил. Жалел ли он об этом сейчас? Чувствовал ли досаду? Вовсе нет — диагноз поставлен, пациент жив и останется в таком же состоянии по крайней мере до тех пор, как выпишется из больницы. Его дальнейшая судьба — уже не их проблема. И хотя Форман уже занимался вопросами реабилитации, Хаус не собирался принимать в этом хоть сколько-то деятельное участие.

Он принял ещё одну таблетку викодина и просто ждал. Ждал так, как ждут результаты теста для безнадёжного пациента — в мрачной уверенности, что подтвердятся худшие опасения.

И верно, боль не уходила. Чуть-чуть ослабла, будто над сценой приглушили свет, но выступление не прервалось ни на минуту.

И у Хауса по-прежнему не было главного объяснения — что случилось на эти две недели с ним и что произошло сейчас, когда всё вдруг стало таким тошнотворно нормальным.

Эти кошмарные два дня в детстве, когда ему было пять лет, преследовали его ещё долго. Он боялся вернуться в это состояние и навсегда застрять в бессмысленном существовании на поверхности, без единой глубокой мысли. Дрейфовать на отмели, быть не в состоянии сложить два и два, остаться тупым неконфликтным идиотом. Два дня, когда он пытался сочинить хоть какую-то пакость, но ничего не приходило на ум. Два дня, когда сказки стали невыносимо долгими и сложными. Сколько же парацетамола он тогда принял?

Он ненавидел Молли, винил её и в болезни, и в выздоровлении. Это было нормально — видеть в том, кто тебя лечит, врага, Хаус уяснил это с раннего детства и никогда не ждал от пациентов ни благодарности, ни почтения, и сам относился к ним без мешающей личной симпатии. Ведь Молли искренне переживала за него и дала столько лекарства, чтобы сбить жар наверняка. Она боялась рисковать и боялась звонить в неотложку. Страх за другого и страх за себя — не самый удачный конфликт, проигрышный для обеих сторон. Хаус ужасно не любил быть в проигрыше.

Он не мог распутать это дело, потому что память была обрывочной, не хватало данных, не хватало простых фактов. Его команда лишь подтвердила это — им нужны были детали, подробности, они не могли поставить диагноз вслепую.

Обезболивающее, которое способно отключить часть конгитивных фукнций.

Почему это не отразилось на других органах, почему только мозг?

Но дело определённо было в лекарстве, потому что другие факторы полностью исключались. Ни споры грибов, ни случайные паразиты, ни неопознанные инфекции не могли бы дать такого эффекта.

И сейчас вернувшаяся связность мышления позволила понять, что единственное различие между точкой А, в которой нога не болела, и точкой B, когда боль вернулась, был рецепт, по которому ему выдали пузырёк викодина. Новый рецепт, новая нервозность Уилсона — всё складывалось. От появившейся догадки было и горько, и радостно — Уилсон что-то придумал с его лекарствами, но сумел зашифровать это так, чтобы никто ничего не понял.

С этими мыслями он пошёл к Кадди.

— Что сделал Уилсон? — с порога спросил он. — Ой, только, пожалуйста, не делай такой вид, словно узкие кружевные стринги, которые ты носишь по четвергам, тебе жмут! Отвечай мне по существу. Что? Сделал? Уилсон?

Кадди смотрела на него, не моргая, как гигантская змея из джунглей амазонки. В этих джунглях куда больше риск умереть от укуса комара, чем в пасти такой змеюки, поэтому Хаус совершенно не боялся. Он хотел знать правду, какой бы она ни была.

— Уилсон выписал мне викодин по возобновляемому рецепту две недели назад. Больше я ничего не принимал или думал, что не принимал.

— Уилсон — не твой лечащий врач, — наконец змея открыла рот и заговорила. Краем сознания Хаус отметил, что это была крайне симпатичная, эффектная и сексуальная змея, но сейчас вернувшаяся возможность воспринимать Кадди как женщину была уже не важна. — Если у тебя были какие-то... необычные симптомы, тебе следовало прийти с этим ко мне. Хаус, послушай, мы всегда готовы тебе помочь. И я, и доктор Уилсон. Ты можешь доверять нам, когда ты наконец поверишь? Сколько времени мне требуется, чтобы убедить тебя сотрудничать?

— Это моя нога, и мне решать, какие симптомы обычные, а какие — нет, — распалился было Хаус, но тут же утих: боль запульсировала, отсылая в мозг крупные, сильные, ослепительно яркие сигналы. Он опустил глаза и добавил тише: — Нога почти не болела.

— Но? — Кадди уже поняла, что это — вовсе не хорошие новости. — Каковы побочные эффекты?

— Заторможенное, порой бессвязное мышление, эпизодические провалы в памяти, замедленные реакции, — блёклым голосом перечислял Хаус.

— Ты не мог работать, — сделала вывод Кадди, и её взгляд стал жалостливым. — Почему ты молчал? Почему делал вид, что ничего не происходит, что всё нормально?

Хаус сделал вдох.

Раз.

Это не спокойствие, ни одного намёка. Но если представить на месте души огромный тёмный лес, ни единый листочек не шелохнётся.

Два.

Скорее напряжение. Скованность, сдерживаемое тело и сдерживаемые эмоции.

Три.

Приходит следом за слишком сильным усилием расслабление? Разве это не естественно — когда они сменяют друг друга?

Четыре.

Кровь становится гуще. Гуще и медленнее.

Пять.

Она медленно заливается в уши и шуршит, гудит, звенит напряжением. Тревожным и ищущим выхода, расслабления, освобождения.

Шесть.

Пять — это достаточно много, весь путь избыточен, если даже его половина приносит страдание.

Шесть.

Всё дело в скорости. Скорость мыслей превышает скорость слов. Имеет значение и вес — чем тяжелее мысль, тем она медленнее. Невесомые проносятся быстрее молнии.

Семь.

Если представить на месте души огромный тёмный лес, то можно заметить, с какой силой корни деревьев вцепились в промёрзшую землю.

Восемь.

Не имеет смысла успокаивать себя, это очень короткая, очень временная мера. Никто не получит от неё никаких выигрышей.

Девять.

Почти. Почти, осталось провести длинную ровную черту и сделать вид, что это стена — всё, что осталось за ней, изолированно и обезврежено.

Десять.

Хаус медленно выдохнул и так же медленно и незаметно сделал глубокий вдох, чувствуя лишь облегчение от хлынувшего в лёгкие воздуха, и больше ничего.

Кадди по-прежнему ждала ответа, но злость на неё поблёкла, как выцветшая краска.

— Нога болела меньше, — сухо ответил Хаус.

Он чувствовал себя жалким. Объяснять другим, что значит — жить с болью, постоянной, нескончаемой, огромной и разрушительной — бесполезно. Тот, кто чувствует боль, не нуждается в объяснениях, а живущие без неё никогда не поймут, сколько не объясняй.

Унижаться он не собирался. Тем более — перед Кадди.

— Это экспериментальный препарат, — осторожно начала она. — Увеличенная доза викодина, которая могла бы тебе помочь.

— Чтобы принимать увеличенную дозу, достаточно обычного, не экспериментального препарата, — Хаус нахмурился.

— Тебе пришлось бы принимать его чаще, и ты сам прекрасно знаешь, насколько в этом случае повышается риск психологической зависимости...

Это резко меняло дело. Хаус всегда строго контролировал приём, зная свою меру. И пусть максимальная доза была очень, очень растяжимым понятием, он никогда не переступал определённую черту. Никогда, до сей поры.

А ещё может быть — неумышленно, в пять лет.

— Вы с Уилсоном крупно промахнулись, — тихо сказал Хаус. — Если викодина слишком много, он действует иначе. Поэтому после определённой дозы идёт не ещё большая доза, а смена препарата. Поэтому я просил у тебя морфий.

— Но это...

— Я уже принимаю викодин чаще, — признался Хаус.

— Как долго? — нахмурилась Кадди.

— Год. И как видишь, риск зависимости — это всего лишь риск. Не следует бояться теней, когда есть настоящий враг. Ты говоришь мне о сотрудничестве, но сама отказываешься доверять мне, разве не так?

— Получается, ты принимал чаще увеличенную дозу? — Кадди запустила руку в свои шикарные пышные локоны, уложенные в изящно небрежную причёску. — Это невозможно. Ты всегда соблюдаешь дозировку, Уилсон следит за выписанными рецептами! Мне следовало больше тебя контролировать...

— Таблетки, выписанные на месяц, закончились за две недели. И боль вернулась.

Кадди смотрела скорбно. У змей нет жалости к собственным жертвам, и Хаус нисколько не верил в эту наигранную, фальшивую скорбь. Он верил лишь в простые осязаемые вещи. В трость. В боль. В неправильно назначенные таблетки.

— Двойной приём увеличенной дозы разрушит твой мозг, — продолжала нагнетать Кадди.

Хаус скупо кивнул. Надо же — ни нотаций, ни осуждения.

— С обычной дозой я могу контролировать своё состояние, это, можно сказать, ручная регулировка, — горько усмехнулся он. — Начни уже верить мне, как долго я должен тебе доказывать, что могу себя контролировать?

— Не всегда, — возразила Кадди.

— Хватит экспериментов. Смирись с тем, что есть.

— А ты смирился?

Смирение означало подчинение чужой воле, и если бы Кадди посмотрела это определение в словаре, то не задавала бы глупых вопросов.

Хаус неопределённо кивнул — неуверенный полужест.

— Моя нога никогда не перестанет болеть.

Этого было достаточно. Он сделает вид, что не зол до чёртиков, а Кадди — что она и правда согласна оставить всё как есть. Конфликт замораживался, но это была не глубокая заморозка, а такая, чтобы всегда можно было быстро разогреть подручными средствами.

Потому что боль не прошла.

Потому что время экспериментов не прошло. Если путь из точки A в точку B являлся ошибочным, значит, будет какой-то другой — в точку B1.

Глава опубликована: 12.05.2022
КОНЕЦ
8 комментариев
Спасибо за отличную историю!
Миравноавтор
AXEL F
Спасибо за отзыв)
С интересом прочитала. Вполне добротная история. Вначале, правда, немного непонятно было, и Хаус показался немного “другим”, но ведь он и был немного не в себе. Вообще порадовали всякие медицинские подробности, диагнозы и прочее. Может, хотелось бы более ясной концовки, но, в принципе, я поняла. В общем, мне понравилось с небольшими погрешностями (наверное, погрешности из-за того, что мне не всегда было понятно, в чем дело, особенно, когда герои общались между собой). Зато наблюдать за тем, как Хаус пытался привести свою голову в норму, было интересно.
Миравноавтор
Крон
Концовка намекает на то, что всё равно решение с ногой будет крутиться вокруг зависимости и боли (на фоне событий 3 сезона это показалось вполне актуальным с точки зрения логики). Никакой точки С, в общем. Ну и немного закольцованности с диагнозом.

Спасибо за отзыв!
Написано здорово, конечно. Образность, прекрасно прописанное погружение и в мышление, и в ощущения, и в отношения героев.

Единственное - это не совсем те герои, которых знаю и люблю я. Хотя они очень близки. И эта погрешность возможно кроется в индивидуальном восприятии (всерьез покоробил лишь Чейз, который всегда не прав или что-то в этом духе. Чейз первый, у кого случается прозрение в духе Хауса, и пожалуй единственный, у кого эти прозрения не случайны).
А еще я иногда теряла Хауса и почти ловила за руку то ли Шерлока, то ли Лайтмана) Но тут тоже ничего удивительного. С одной грядки все-таки.

Так или иначе, а я получила большое удовольствие от прочтения и от вашего слога.
Спасибо)
Миравноавтор
Levana
У Чейза очень по-разному бывает. У меня ощущение, что с ним больше всего экспермментировали сценаристы в первых сезонах. Таймлайн фика - до начала его "прозрений", когда в команде он был больше для красоты.
Спасибо за отзыв!
Анонимный автор
Levana
У Чейза очень по-разному бывает. У меня ощущение, что с ним больше всего экспермментировали сценаристы в первых сезонах. Таймлайн фика - до начала его "прозрений", когда в команде он был больше для красоты.
Спасибо за отзыв!
Я просто верю, что Хаус взял его не зря и многое предвидел. Но у него, пожалуй, самый интересный и непредсказуемый путь, вы правы. Ну, или во мне говорит симпатия)
Любимый сериал. Очень интересная история. Хорошо, что Хаус стал самим собой. Пусть с несколькими изменениями
Чтобы написать комментарий, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь

↓ Содержание ↓

↑ Свернуть ↑
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх