↓
 ↑
Регистрация
Имя:

Пароль:

 
Войти при помощи

Размер шрифта
14px
Ширина текста
100%
Выравнивание
     

Показывать иллюстрации
  • Большие
  • Маленькие
  • Без иллюстраций

Ввиду сложившихся обстоятельств (джен)



Автор:
Фандом:
Рейтинг:
R
Жанр:
Фэнтези, Драма, Исторический
Размер:
Макси | 331 Кб
Статус:
Закончен
Предупреждения:
От первого лица (POV)
"29 мая 1113 год от Присвоения территорий. Хроники дома Флеймов.
Лайм Виктори Флейм вошла в дом Фьюринов как хозяйка и исполнила древние договоры между родами Флеймов и Фьюринов. Она привела земли Флеймов под обережный покров Эриха Мореста Фьюрина, да будет его сила оберега крепка, а потомки многочисленны и одарены магически. И стал мир и благодать".

Но что именно скрывается за этими строками, какие переживания испытаны, какие решения приняты и сколько сил на них потрачено, сколько слез выплакано, никакая хроника поведать не сможет.
Отключить рекламу
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
  Следующая глава

11. Чужое благо

Шум в кафе не стихает, даже когда время начинает неукротимо близиться к полуночи. Музыканты постепенно переходят от резвой плясовой к более медитативной фоновой музыке. Посетители — распыленные, разгоряченные, надышавшиеся алкогольными парами и сытно закусившие — теперь что есть сил перекрикиваются не только между соседями по столику, но и активно беседуют со всеми в окружении. Компании больше не придерживаются своих границ, все перемешалось и объединилось. Все, кроме меня.

Не нужно многого умения, чтобы избежать этого порыва единения от людей вокруг. Я сижу за особенным столиком вполоборота к другим посетителям и не ищу чужих взглядов, а, если кто и окликнет меня, то я не поднимаю глаз. В другом настроении все, возможно, происходило бы иначе, но сейчас для меня не самое лучшее время, чтобы забываться во всеобщем веселье.

Как и все в моем поколении, я особо не придерживаюсь старых обычаев. В другую эпоху мне стоило бы запереться в высокой башне на восемь поминальных и три восхвалительных дня. Сейчас же я просто отпиваю очередной крохотный глоток из рюмки. Память душит. Горячая волна сожаления и ощущения упущенной возможности накатывает, погребает с головой, давит на барабанные перепонки. Веки нестерпимо жжет. Я сжимаю губы: еще немного, и по щекам снова покатятся слезы. Не хочется так выделяться среди всеобщего веселья. На столе, как назло, ни одной чистой салфетки.

С шаткой надеждой проверяю карманы, ищу потерянный еще в Викке платок. Надо бы уничтожить все следы своих переживаний. Платка, конечно, нет. Слезы начинают катиться неожиданно. Они не похожи на те, что лились из-за настойки, это просто слезы, просто печаль.

— Возьмите мой, он чистый.

Из-за моего плеча появляется мужская рука с платком в жизнерадостную розово-карминовую клетку.

— Спасибо, — неловко благодарю и тут же скрываю лицо в мягкой, слегка пахнущей лимонником ткани.

Когда картинка перед глазами становится четче, неизвестный доброжелатель обретает облик. Первым делом в глаза бросаются нетипичные для уроженцев земель Флеймов черты лица: слегка раскосые глаза, острый длинный нос и короткие брови. Кожа у незнакомца даже в полумраке «Под аптекой» имеет явственный бронзовый оттенок. Постепенно к образу добавляются черные слишком прямые волосы и маленькие, прижатые к голове, уши. Передо мной, можно сказать, типичный представитель южно-западных земель. Если бы не акцент, характерный для земель Флеймов, и еще одна странность. Мне из-за особенностей моей работы, происхождения и переездов встречается немало людей. Но такого тощего южанина я вижу впервые. И он, к моему удивлению, не узкий в плечах, не истощенный на вид, да и вообще выглядит довольным жизнью. Только рубашка приталенного кроя из тонкого летнего шелка, модного в Викке в этом году, не скрывает выпирающих худых ребер, торчащих ключиц и костлявых верхних конечностей.

— Алилль, — представляется он и громким шепотом подсказывает: — Дома меня кормят, если это вас заботит, просто вырваться с работы домой получается не так часто, как мне того хочется. А за работой и поесть некогда.

Хорошо, что в кафе даже слишком жарко, несмотря на своенравную и часто прохладную в этот сезон ночную погоду. Так что мои щеки и без того в румянце. И вовсе я не думала о том, что кого-то недокармливают!

Между тем новый знакомый достаточно свободно обустраивается напротив меня. Меня не расстраивает то, что кто-то нарушает мой относительный покой. Этот Алилль выглядит достаточно безобидно, дружелюбно и ненавязчиво. Слегка припухшая кожа вокруг глаз выдает его усталость. А вымотанные работой люди обычно не растрачивают энергию попусту.

Действительно, он не спешит завязать беседу. Мы ограничиваемся именами и вежливыми комментариями о вечере. Едва ли это можно называть полноценной беседой, но подобное ленивое перекидывание вопросами расслабляет и настраивает на позитивный лад.

— Сегодня хорошая погода, не правда ли?

— Да-да, слегка прохладно будет к полуночи, но запах цветущего силенция даже слишком силен. Так что завтрашний день будет жарким.

— К сожалению, мой нос забит мешками книжной пыли, чтобы учуять это! А вы?..

— Неплохо варю зелья. Так что неосознанно заметить, что и как пахнет, это, можно сказать, профессиональная деформация.

Я чувствую облегчение. Хорошо, когда неожиданный собеседник кажется тебе легким, когда не нужно настораживаться. Давление обстоятельств, которые столкнули нас, понемногу спадает, и можно расслабиться. Поэтому меня тянет положить голову на локоть и из такого положения поглядывать на случайного нового знакомого.

— Когда-то я мечтал стать великим зельеделом! Первый же мой эксперимент был настолько удачен, что дед пообещал, что вторая такая выходка будет стоить мне пальца… Да, он был воспитан в лучших традициях кочевых южан. А там со смутьянами и разрушителями разговор очень короткий. Сейчас, конечно, таких наказаний нет. Но тогда, в детстве, эта угроза меня впечатлила. Да и не было у меня никакого желания учиться еще чему-то. Хватило и навыков строителя!

— Почему строителя? — Алилль рассказывает эмоционально, закатывая глаза, морща нос и даже размахивая руками. Я то и дело едва успеваю убирать с его дороги все бьющееся и способное разлиться. Кажется, дедушку Алилля понять можно.

— Потому что результатом был взрыв, который обвалил западную стену кухни и существенно покосил мансарду. Всю осень я ремонтировал стену: носил стройматериалы, выкладывал кирпичи, ровнял, штукатурил и белил. Взрослые, конечно, помогали, но основную работу я должен был сделать сам. Я успел вернуть дому нормальный вид к холодам. Однако зельеделие с тех пор стало для меня запретной темой.

— Можно было уехать из города…

— Мне было тринадцать, слишком мало для такого ответственного шага!

— Но мысли были? — я вспоминаю себя в таком возрасте.

— Конечно, — соглашается со мной Алилль. — Но я решил, что прежде чем организовать побег, мне стоит хорошенько подготовиться. Во-первых, прочитать все книги, которые касались не только зельеделия, но и географии, истории и экономики. Я ведь собирался в другие земли, где жили совершенно другие люди. Важно было знать, как и что мне делать после побега.

— А во-вторых?

— На первом пункте я и остановился, — хмыкнул мой собеседник. — Книга за книгой — и труды по зельеделию показались мне милей самого зельеделия, а библиотеки и архивы стали вторым домом. Но, не будь того взрыва, я бы не узнал этого. Возможно, был бы торговцем, как отец.

— Никто не знает, — пожимаю плечами.

— Действительно, никто.

На этих словах вокруг нас воцаряется относительная тишина. Вопрос «что было бы, если» меня интересует уже многие годы, но по-прежнему остается без ответа. Когда он начинает мучить меня слишком сильно, я вспоминаю, что этим обесцениваю все свои решения и действия, свое прошлое. А ведь та жизнь, какой бы она ни была, моя. От начала и до самого ее конца.


* * *


-…А что Леонард? Толстяк и пропойца! — раздается слишком громкое за соседним столом. Компания там собралась сплошь из пожилых мужчин, на столе пустые тарелки и пивные кружки. Они дымят трубками и сигаретами и, конечно, кого-то обсуждают. Не факт, что говорят о моем дяде, но я все равно обращаю внимание на чужую беседу. Сложно избавиться от привычек юности.

— Не скажи! Управленец он, может, и не лучше оберега, но зато больше не будем жить как на «саферском болоте»… Ведь неизвестно, вернется ли оберег из очередного выезда. Наш был слишком молод и глуп, как теперь быть?

— Так на то обереги и даны, чтобы рисковать своей шкурой. Разве не так?

— Может, так оно и было. Когда в семьях радетелей по десятку детей рождалось! Но сейчас-то что выходит? Амир Флейм погиб, пусть примут его душу Предки в свои объятья, и оставил свои земли… На кого? На мальчишку-художника и девицу, умчавшуюся из Феникса чуть ли не голяком, как только переступила порог совершеннолетия! Была бы ведьмой, так и быть… А радетельная какая из нее после такого?

— Не голяком она уехала. Я видел, как раз Ладега моя ехала навестить сестру! В штанах, рубахе и плотной куртке с большим чемоданом она была. Тащила, бедненькая, свой баул, от помощи отказалась. И никто ее не провожал, даже братьев на перроне не было…

— Так что мне ее жалеть теперь? Но ведь уехала…

— Разговор не о том, уважаемые! Цена на зерно упала, чем мой сын своих детей кормить будет? Урожай соберет, продаст, и куда с этими копейками ему обращаться? К девчонке?

— А будто старый Флейм умерит аппетиты? Такого навертит, что художник во главе или даже самая распоследняя ведьма покажется нам благом!

— Вот да… Вряд ли он свои карманы вывернет…

— Леонард, говорят, поднял старые договоры… У меня зять в приемной территориального совета работает. Так вот все там судачат о Фьюринах! А Фьюрины — то не просто так, а богатые земли!

— Если так, то торговля может быть выгодной.

— Так ведь постойте, в те время договоры через женитьбу заключались…

— Ха, значит, тут и ведьма пригодится! Радетельная все-таки…

— Долг у них такой, у аристократов: спасать свои земли! Не хотел бы своей внучке такой судьбы.

— Ты-то тут, старый, при чем? Аристократы живут и бед не знают, у них голова не болит, что завтра есть и во что одеваться. Но когда договор говорит «надо», не переча выполняют. Это справедливость такая!

— Это ж тарифы снизят на синие камни. Медовую настойку можно будет возить поездом ящиками, а не три бутылки, как обычно…

— Молодец этот Леонард, даром что ворюга и мот!

— Я всегда говорил, что он о землях позаботится. Все-таки старший Флейм, в голове весомые мысли, а не шалопайство. И что еще от оберега можно было ожидать?..

От услышанного мне не становится плохо, мир не переворачивается с ног на голову, а сердце не обливается кровью от произнесенных несправедливостей. У меня просто темнеет в глазах от ярости. Сначала диалог меня удручает и вызывает скорее недоумение. Но каждая новая реплика плюсуется к уже созданной реакции. Я даже не замечаю, когда пальцы оказываются сжатыми в кулаки. Темно-красная пелена заслоняет сознание.

Что эти невежды, деревенщины, едва образованные, могут знать?! Как они смеют так рассуждать о моей жизни, о жизни моих братьев? Да как у них в голове шестеренки повернулись так просто ставить на Амире крест? Или считать Левиса ничтожеством? Ладно я, хотя за себя тоже обидно… Купить моей жизнью скидку на бутылку медовухи? Да чтоб им эти разговоры стали поперек горла!

Не самое лучшее решение, не самое взвешенное и умное. Но я, наконец, нахожу тех, на кого можно вывалить свои ярость и боль. Ругательства уже почти готовы сорваться с моих губ. Я сжимаю губы и вскакиваю на ноги, но тут на запястье ложится чужая рука.

Мой взгляд с трудом находит в неверном свете зала кафе смуглое лицо Алилля. Он смотрит просительно и с неким предупреждением, а его рука тянет меня вниз, обратно за стол.

— Они не стоят твоего гнева, радетельная…

Видимо, выражение моего лица — смесь удивления, опасения и возмущения — заставляет его напрячься и является неким знаком, что он перешел дозволенные границы. Рука тут же покидает мое запястье. Алилль кратко склоняет голову в жесте извинения. Я все еще зла, но порыв уже не кажется разумным. Поэтому, потоптавшись на месте еще несколько секунд, возвращаюсь за стол. Алилль тут же поднимает голову и осторожно продолжает:

— Хотя могу понять ваши чувства…

Я зыркаю на него исподлобья, кратким, тяжелым взглядом. День у меня сегодня явно не ладится: кошмарные качели — от хороших впечатлений до ужасных разговоров. Грустная, понимающая улыбка собеседника меня успокаивает. Однако в следующий миг она сменяется хитрым выражением, Алилль подмигивает:

— Молчу я, молчу. Молчал же все это время, и теперь рот на замке подержу. Предками клянусь, буду нем как рыба.

— Фигляр, — качаю головой, но его кривлянье почему-то отвлекает от мыслей о подслушанном разговоре.

— Откуда?.. — вопрос я не заканчиваю. Все, в принципе, и так понятно. Не сильно много профессий, где требуется особая любовь к книгам. К тому же Ктена упоминала о хорошем знакомом из архивов.

— Я достаточно видел документов, чтобы узнать Флеймов даже в такой сутолоке и сигаретном дыму, — подтверждает мои мысли Алилль и снова меняется в лице, становясь серьезным и собранным.

— Я понимаю ваши чувства, радетельная Лайм. Но в чем-то эти пустозвоны все же правы. Кто бы ни остался на троне этих земель, ваше замужество, радетельная Лайм, выгодная сделка.

— Мой брат бы…

— Ввиду сложившихся обстоятельств, — строгий канцелярский тон сбивает меня с толка, и я не знаю, как поспорить с Алиллем. — Я соболезную вашей утрате, но теперь правды узнать невозможно. Как ни прискорбно это вам слышать, но Леонард Флейм сделал все от него зависящее, чтобы удержать наши земли на плаву.

— И запихнуть себе в карманы…

— Не без этого, признаю, — серьезность снова сменяется клоунадой, архивариус хихикает, правда, недолго. — Но это дело уже почти решенное. Важнее следующее: что вы собираетесь делать дальше, кому можете помочь и кто поможет вам.

Я опускаю глаза, гипнотизируя вязкую жидкость в стакане. Ее осталось совсем немного — едва ли на палец от дна стакана. Из-за этого она уже не кажется такой темно-алой и напоминает по цвету свежий компот из сочных осенних ягод. У меня и в мыслях не было, что я кому-то могу помочь. В Феникс я возвращалась ради справедливости и из-за горя. В голову мне не приходила идея, что я способна поддержать кого-то другого, когда вокруг меня одно несчастье.

— А ведь и правда, — вырывается выдохом моя досада, я криво улыбаюсь Алиллю. — Печальная из меня радетельная.

— Не все так страшно, правду говорю. История знала и более ужасные экземпляры. Например, жизнеописания некоторых оберегов читать без истерики сложно…

Я поддаюсь его равнодушно-позитивному настроению и выкидываю из головы мысли о прошлом. Всегда знала, что быть аристократкой — это пропащее дело.

— К тому же вас никогда не готовили как полноценную владелицу земель.

— В детстве мечтала стать ведьмой и оживить Птичий клюв, — отшучиваюсь, — но не судьба.

— Почему же… — Алилль замолкает.

Это его раздумье как-то по-странному во мне отдается. Будто мир вокруг замер, чтобы торжественно заявить: дескать, Лайм, нерадивая радетельная наша, открой свои уши и слушай, и глаза лучше не закрывай, а вот рот пока можешь захлопнуть, иначе ненужные слова вдруг вывалятся. Такое редко со мной случается. Возможно, действительно ведьминские корни сказываются. Вот так же понесло меня учиться в Викку, и про первую работу я услышала случайно. Поэтому я терпеливо жду, когда же Алилль определится и выскажет, что надумал.

— Да нет, — вдруг морщится он, — не стоит.

— Стоит! — я бью о стол кулаком так, что подпрыгивает посуда и оглядываются выпивохи за соседними столами. Архивариус закашливается от неожиданности, с трудом восстанавливает дыхание и тихо соглашается:

— Хорошо, раз вы так просите. Но сама тема не из приятных. Скажу сразу, я не хотел напоминать вам о смерти брата. Дело в той ведьме, что принесла его тело.

Моргаю. Изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не приложить себя ладонью по лбу. К предкам свадьбу и сплетников! Но как я вообще могла забыть о последнем выжившем, о свидетельнице смерти Амира?

Глава опубликована: 02.03.2017


Показать комментарии (будут показаны последние 10 из 46 комментариев)
Добавить комментарий
Чтобы добавлять комментарии, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь
Предыдущая главаСледующая глава
↓ Содержание ↓

Отключить рекламу
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх