↓
 ↑
Регистрация
Имя:

Пароль:

 
Войти при помощи

Размер шрифта
14px
Ширина текста
100%
Выравнивание
     

Показывать иллюстрации
  • Большие
  • Маленькие
  • Без иллюстраций

Ввиду сложившихся обстоятельств (джен)



Автор:
Фандом:
Рейтинг:
R
Жанр:
Фэнтези, Драма, Исторический
Размер:
Макси | 331 Кб
Статус:
Закончен
Предупреждения:
От первого лица (POV)
"29 мая 1113 год от Присвоения территорий. Хроники дома Флеймов.
Лайм Виктори Флейм вошла в дом Фьюринов как хозяйка и исполнила древние договоры между родами Флеймов и Фьюринов. Она привела земли Флеймов под обережный покров Эриха Мореста Фьюрина, да будет его сила оберега крепка, а потомки многочисленны и одарены магически. И стал мир и благодать".

Но что именно скрывается за этими строками, какие переживания испытаны, какие решения приняты и сколько сил на них потрачено, сколько слез выплакано, никакая хроника поведать не сможет.
Отключить рекламу
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
  Следующая глава

4. Запертые в купе проводника

Что вы знаете о панике? Абсолютно точно ничего. Пока вы не оставались в запертом купе со сдыхающим на ваших руках оберегом на границе его земель, не имея возможности остановить поезд или хотя бы вытащить придурка из вагона, вы ничего не знаете о панике. Вот они, земли Фьюринов, всего в тысяче шагов от меня. Но пока этот чокнутый кретин, он же оберег, придавливает меня к полке своим весом, ничего сделать я не могу. Только наблюдать.

А этот хрен с горы медленно дохнет. Интересно, что по обыкновению оберег, потеряв связь с родной землей, околевает мгновенно. То ли у Фьюрина все, не как у людей, то ли мне по жизни все бракованное достается. Этот решил растянуть свою агонию. Вот уже скоро поезд двинется дальше, усугубляя сложившуюся ситуацию с каждой секундой.

— Эй! Помогите! - ору. Я не фанат громких выкриков, но мне же нужно чем-то оправдать свое бездействие. Скажут еще, что строптивая невеста укокошила жениха, даже не дождавшись свадьбы. Общественный резонанс, публичные обмороки, моя депортация, народный суд и другие ужасы. От представленного меня передергивает.

— Помогите! Утопленника вам под одеяло! Оберег умирает! Насилуют! Пожар!

Бесполезно, конечно, но что тут еще сделаешь? Купе маленькое и забито всякими поглощающими звуки вещами. Окно закрыто, дверь тоже. Да и звукоизоляция здесь не настолько плоха, чтобы меня услышали на улице. Зато от шума Фьюрин начинает стонать интенсивнее.

— Да чтоб тебя располовинило! — в сердцах бросаю, но тут же быстро прикрываю ладонью губы. Не хватало еще этого. Умерший навалившийся на меня, но целый мужчина предпочтительнее такого же, но располовиненного.

«Да, Лайм, ты цинична как самая отъявленная ведьма», — говорю я сама себе и медленно выдыхаю, пытаясь успокоиться. С чего бы еще такие шуточки, как не от нервов? Руки у меня трястись начали с самого начала, губы чуть позже, а сердце так вообще колотится не переставая. А этот стонет, жалобно и обреченно. И я зачем-то ему волосы поправляю, касаюсь пальцами лба и глажу по щеке. Каким бы наглецом он не был, но живой все же человек. Пока.

Когда поезд дергает так, что вагон чуть ли не подпрыгивает, я вижу шанс. Если не выползти из-под тела Фьюрина, то, по крайней мере, улучшить свое положение. Вот такая вот я прагматическая тварь. Но иначе, когда нас найдут, здесь будет два трупа. И мой расплющенный будет смотреться куда более отвратно, чем оберега. Мне удается правильно угадать направление толчка и сдвинуть тело немного вбок. Потом следует еще один сдвиг — и поезд полностью становится на железнодорожное полотно Ламельского моста.

Фьюрин тяжело дышит мне в подмышку, я так же тяжело дышу, но уже от физических упражнений. В итоге у меня свободна еще одна нога, а оберег завалился слегка на бок. Но потребуется еще немало сил, чтобы скинуть его с себя окончательно. Хорошо бы он к этому времени жив остался.

Пока я раздумываю и размеренно дышу, поезд дает три гудка и начинает движение. Я все-таки не успела. С жалостью глажу по голове бессознательного идиота, размеренно и гулко дышащего. От этого легкого движения он вдруг приходит в себя, охает и мычит:

— Где я? Что происходит? Почему темно?

Я на несколько секунд прикрываю глаза, пытаясь успокоиться. Сама чуть не до потолка подпрыгнула от удивления, когда он очнулся. Боялась, что оберег в конвульсиях биться будет, как только отъедем от границы. А ему побоку. Как лежал себе, так и лежит.

— Почему темно? — переспрашиваю, оглядываясь. В купе уже и не темно вовсе, время близится к рассвету. Не мог же он ослепнуть? Или мог? В панике я приподнимаю голову Фьюрина и, не придумав ничего лучше, укладываю себе на грудь. Первый осмотр — облегченно выдыхаю. Глаза у него просто закрыты.

— Придурок, — жалуюсь неизвестно кому. — Глаза раскрой.

— О, действительно, — раздается в ответ, и гляделки тут же распахиваются. Он вращает глазами, осматриваясь вокруг. И беззаботно спрашивает очевидное: — И на чем это таком мягком я лежу?

— Раз тебе так полегчало, то уже не лежишь! — пытаюсь столкнуть голову с себя и сталкиваюсь почти что с мольбой:

— Верни, верни обратно, и слова не скажу. Только поверни меня немного вбок, а то так нос упирается.

— Вот сам бы и повернул.

— Не могу, не понятно, что ли? — и тут я замечаю, что и с разговорами у него проблемы: челюсть практически не шевелится, только язык, из-за чего слова невнятные. И да, конечности так и остались вялыми и тяжелыми. Только глаза раскрываются и язык шевелится.

— Ты еще благодарна должна быть, я по нашему континенту в списках холостых и богатых на почетном пятом месте. И то из-за того, что у меня наследник есть и я оберег, а, значит, со мной не съездишь на побережье Аюри и не попьешь коктейлей в Сау-Доу, — бурчит, не унимаясь, Фьюрин. Я закатываю глаза и еще больше раздражаюсь. — И я все вижу! Точнее, не вижу, но знаю, что ты сейчас глаза закатила. А где твое спасибо за то, что я не умер? Жаль, что после свадьбы у меня не будет возможности подать на тебя в суд…

— Ах, ты ж, скотина! — пытаюсь столкнуть с себя тело. Мне некогда разбираться, предсмертный это бред или его личный отвратительный характер.

— Ты еще скажи, что тебе что-то не нравится!

— Не нравится! В общем, мне не нравишься ни ты, ни наша предполагаемая свадьба, ни сложившаяся ситуация. И у меня от твоей головы вмятина в груди будет, но это частности.

— Я — великолепная партия! К тому же наши семьи связаны договоренностями, которые необходимо чтить. И, знаешь, твое колено пытается отбить мне немаловажную часть моего тела, но я не жалуюсь.

— Что? Гадость какая, — пытаюсь убрать колено из подозрительных мест. — Ты мне судьбу испортил, придурок!

— Я даю твоим землям стопроцентный шанс на выживание. Это я напоминаю, вдруг у тебя склероз. За моей поддержкой стоят неплохие денежные вливания в вашу разрушенную экономику, — фыркает. — И не ерзай!

— Хочу и ерзаю! В карман дяде эти денежные вливания, а не в экономику. Продажная свинья, а не родственник. А ты ничем не лучше его, мажор, привыкший получать все за деньги, — от ярости я вцепляюсь Фьюрину в волосы и сильно тяну. А потом замечаю неладное: — Так, я не поняла. Руками-ногами ты, значит, шевелить не можешь, череп твой тяжеленный мне толком дышать не дает, вставать ты отказываешься. Дескать, сил нет. А что это мне в ногу такое упирается, а? Ты что издеваешься?!

— Я же говорил, не ерзай. А ты еще и грудью перед глазами трясла. Так что фактически я не виноват.

— Предки! Ну, ты и скотина. Еще скажи, что это не твое.

— Нет, почему же, мое. Но это неконтролируемая реакция.

— Лучше бы ты ее проконтролировал. Иначе можешь и не досчитаться твердых частей тела.

— Хорошо, хотя мне откровенно сложно понять, почему я должен это делать. Мы почти женаты. Но раз ты так хочешь, буду думать о визерских горгонах… Они такие противные, мерзкие и отвратительные. Даже тошно их вспоминать!

— Эй, ничего не изменилось. Ты либо слабо вспоминаешь, либо ты еще тот извращенец!

В области груди вдруг раздается пофыркивание, ржать полной грудью у Фьюрина не выходит, но даже этого мне хватает, чтобы окончательно выдавить из себя остатки жалости к оберегу. Я даже не кричу, потому что крик — это тоже расход энергии. Теперь шевеление моих ног и рук следует определенной цели — или перевернуть этого идиота на бок, или самой вывернуться из-под него. Хм-м-м… если выворачиваться, то стоит быть осторожной. А то рухнет еще Фьюрин на полку плашмя и сломает себе что-то важное. Мне-то все равно, не жалко, да и я не специально вроде бы. Но в суде будет сложнее отбиться от обвинений.

Этот не сразу замечает, что что-то не так.

— Эй, ты что делаешь? Эй? Эй!

Не обращаю внимания на шум и возмущения и делаю пробный тычок. Вполне удачно. Тело Фьюрина слегка качается, мне удается поменять расположение свободной ноги, вклинить локоть и чуть сдвинуть плечо. Хорошо, что на нем не шелковая рубашка. Ничего, кем мне только не довелось работать в бытность студенткой. Куда и как применить скромную силу рук и ног, я найду. Тело поддается, я направляю движение — и, наконец, немыслимым толчком переворачиваю верхнюю часть мужчины на бок. Закидываю безвольную руку за спину. Фьюрина забавно скручивает, он уже не орет, а презрительно и злобно сверлит меня взглядом.

Я удобно сажусь, разминаю руки, шею и потягиваюсь. Дальше просто сгибаю ногу оберега в колене и вытягиваю свои занемевшие конечности. Кое-как встаю, делаю пару шагов и замираю, наслаждаясь чувством свободы. Включаю свет в купе, пью воду. Фьюрин что-то хрипит за спиной. Фыркаю — вот уж кто не рад моему освобождению. Хотя мог бы и поблагодарить, я же помощь приведу. Точнее, сообщу начальнику поезда и сойду на следующей же остановке. Мало ли что кому придет в голову по моему поводу. А так вообще замечательно: пока вокруг оберега будет суматоха, я тихо на попутках доберусь до Феникса. Здесь совсем немного остановок осталось.

За спиной хрип переходит в какое-то звериное сипение. Я оборачиваюсь и обнаруживаю, что Фьюрин не просто задыхается, а уже синеет. Глаза у него закатились, видны лишь белки в красных прожилках, рот приоткрыт, по подбородку стекает слюна. Все тело как-то странно трясет мелкой дрожью. Я на секунду замираю столбом, разрываясь между «позвать на помощь» и «помочь самой». Звук из сипения вдруг становится воем и окончательно стихает. Я прихожу в себя и бросаюсь к бестолковому оберегу. В голове бьет набатом мысль, что у него что-то защемило, когда я его переворачивала. Хотя что я ему, здоровому на вид мужчине, могла сделать?

Первым делом приоткрываю ему рот, благо ни рвоты, ни слизи или инородных предметов там нет. Хорошо, что полка твердая. С криком окончательно переворачиваю Фьюрина на спину, прикладываю пальцы к шее, ищу сосуды, но пульс не прощупывается. В голове все плывет, в том числе и методы оказания первой помощи. В лаборатории нам каждый год проводили семинар с практическими занятиями. Потому что при отравлении некоторыми веществами алхимики могут и не дожить до прибытия помощи. Вот и учили всех справляться самостоятельно. Меня тоже. Но что же там было? Предки! Где должны быть руки? А скорость? В голове возникают громадные цифры пятнадцать и два. Пятнадцать нажимов и два выдоха, понимаю, а ладони, между прочим, уже давят на грудную клетку. Вот это как, оказывается: глаза боятся, а руки делают.

На третьем заходе Фьюрин вдруг дергается. Я интуитивно подхватываю его подмышками и вздергиваю вверх, сажаю, удерживаю так, насколько хватает сил, чтобы он проморгался и, как мог, откашлялся. Но вскоре приходится уронить его обратно на спальное место, потому что всплеск адреналина у меня уже прошел, сил больше не осталось, а руки сложно даже сжать в кулаки, настолько они дрожат.

Мы приходим в себя одновременно. Он прекращает неосознанно моргать, а взгляд становится более цепким. А я, наконец, обнаруживаю, что так и сижу на его бедрах.

— Спасибо, — слышу хриплое.

— Сочтемся, — пошатываясь, киваю. После стресса хочется лечь и поспать пару часов, но я останавливаю себя. — Воды?

Он кивает, я сползаю с него. Но стоит мне сделать шаг в сторону, как снова слышу знакомый хрип. Бросаюсь обратно. На этот раз хватает пары легких похлопываний по щекам, чтобы Фьюрин пришел в норму.

— Ты что, издеваешься?! — чувствую, что закипаю.

— Нет, — еле слышное.

— У тебя раньше такие приступы были? К врачам не обращался?

— Нет.

— Теперь точно нужно обратиться…

— Не нужно.

— Мне лучше знать. Продержись немного, я позову на помощь, — мне банально страшно оставаться с ним наедине. Вдруг больше у меня прозрения не случится, и я его не откачаю. К тому же делать непрямой массаж сердца второй раз точно не смогу, слишком устала.

— Не нужно никого звать.

— Ты хочешь сдохнуть? — вкрадчиво интересуюсь.

— Если ты уйдешь, я сделаю это гораздо быстрее.

— Что? — недоумеваю. Он отводит глаза и признается:

— Я догадываюсь, что со мной.

— И? Что с тобой?

— Ничего, просто будь хорошей женой и посиди рядом. После свадьбы пройдет, — тон голоса снова возвращается к покровительственному. Будто с малым ребенком разговаривает. — И почеши мне нос.

— Ага, — понятливо киваю я и демонстративно медленно встаю с полки.

— Не оставляй, прошу, не оставляй! Я больше не выдержу, это ужасно! — такая реакция меня больше устраивает. Возвращаюсь обратно, опираюсь на его грудную клетку и, похлопав по ребрам, требую:

— Итак, рассказывай.

— Ты ведь поняла, что это странно, что я жив, — заметив мой кивок, он продолжает: — Есть такая теория, просто ни один оберег ее проверить не решался. В случае перехода земель под временный обережный покров зона влияния нового оберега, в данном случае меня, какое-то время перестраивается и не является четкой. Ориентировочно установление границ заканчивается с рождением будущего оберега, в нашем случае, Флеймов. То есть выжил я благодаря нашей женитьбе.

— И чуть не умер тоже благодаря ей, — хмыкаю. Пока все логично. — Но мы еще не женаты, не забудь.

— Это фактически мы не женаты, а согласно договоренностям между предками и помолвке — почти одна семья, — лениво возражает мне Фьюрин. — Кстати, дорогая, это и магия подтверждает. Я же живой.

— Не подтверждает, дорогой, — в тон отвечаю я. — Иначе бы ты бы не впадал в агонию, стоит мне отойти от тебя на шаг.

— Поэтому я и говорю, что через пару дней все пройдет. После нашей окончательной свадьбы.

Я поджимаю губы и передергиваю плечами, потом хлопаю его по бедру и говорю:

— Извини, но я против. Пойду, помощь позову.

В этот раз я успеваю собрать вещи и дойти до двери. Фьюрин сначала сыпет угрозами, потом требованиями, дальше просьбами, под конец просто воет, рыдает и стонет, разом теряя весь свой лоск, заносчивость, гордость. Я разворачиваюсь и, с силой вцепившись ногтями ему в бока, привожу в сознание.

— Раньше думать нужно было! Как мне надоели ваши проблемы! Как меня достало собственной судьбой за все расплачиваться! Зачем оно мне? Сам виноват — сам и отвечай за свои поступки.

— Но мы столкнулись в коридоре…

— А я не верю в судьбоносные встречи, — припечатываю. Что-то в моем взгляде или словах цепляет Фьюрина. Он несколько раз глубоко выдыхает и прикрывает глаза, сдаваясь. Его голос слаб и дрожит, когда он отвечает:

— Тогда лучше убей. Не хочу вот так умирать, в боли. С детства боюсь погибнуть, как стандартный оберег — в какой-нибудь стычке с оторванной рукой и при потере крови… Когда ты касаешься, становится не больно. Оружие здесь вряд ли есть, но удушить ты меня сможешь. Я подскажу, как.

Я долго молчу. Он издевается, играет во что-то, давит на жалость или берет на «слабо»? И я не спаситель, чтобы решать за всех их собственные проблемы.

— Ты последний в семье?

— У меня есть дочь, — еле слышный выдох. — Ей всего семь. Зовут Эйлин.

Это уже неприятно. Поджимаю губы, но от ярости, которую внутри меня всколыхнули слова Фьюрина, так просто не избавиться. Я зарываюсь пальцами в его волосы, дергаю, приподнимаю его голову.

— Скотина! Да как ты вообще смел собой рисковать тогда? Хочешь подставить собственного ребенка? И сколько ей будет, когда ее заставят выбирать мужа?

— Семнадцать, — от внезапной боли, вряд ли от чувств к дочери, из уголков его глаз скатываются парочка мелких слезинок. — Но, если применят поправки к порядку вхождения в наследство для случая вымирания рода, то возможен брак в пятнадцать. Только с разрешения совета и с отобранными кандидатурами. Развод возможен после третьего совместного потомка…

— И ты желаешь ей такой судьбы? — отпускаю волосы. У меня больше нет вопросов. Действительно, кто мне эта девочка? Тем более Фьюрин, не жалея, топчется по собственной изувеченной гордости. А вначале был таким самоуверенным, но поздно.

— Это не то, что можно терпеть, — произносит. — Я прошу тебя о милости.

— Что мне делать? — я решаю смириться с ситуацией. Жизнь ведь продолжается, да? За пределами запертого купе — все те же люди, яркое солнце и непрекращающийся гомон. За этими серыми стенами — ветер и буйство красок. За металлом — леса, равнины и водные пространства. Может, и у меня будет шанс еще найти свое место? Ведь там, за тусклым плотно захлопнутым окошком, целый мир.

— Положи меня ровнее, — контролирует мои действия Фьюрин. — Вот так. Запрокинь голову. Клади руки. Да, правильно пальцы давят. Тут дело даже не в силе давления, я же помешать не могу. Просто дави. Сначала будет обморок… Но ты закончи, пожалуйста.

— Ты даже знаешь слово «пожалуйста»? — нервно смеюсь.

— Я даже в курсе, что есть слово «извини».

Глава опубликована: 14.04.2016


Показать комментарии (будут показаны последние 10 из 46 комментариев)
Добавить комментарий
Чтобы добавлять комментарии, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь
Предыдущая главаСледующая глава
↓ Содержание ↓

Отключить рекламу
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх