«Он и Она» (гет)

Она сидела перед ним обнажённая в сгущающихся сумерках. Её тёмный силуэт в полумраке терял чёткость, колеблясь между обликом человека и дикого зверя. Им овладела неистовая страсть; он притянул её к себе, впившись в сладкие губы, и не мог заставить себя отпустить. Ту, которую любил. Его ладони скользили вниз по гладкой дуге её спины, опускаясь к мягким изгибам ягодиц.

В тот миг ей казалось, будто они одни во всей вселенной. Может, это сон? — мелькнула мысль, когда она на секунду оторвалась от его губ, глядя в глаза и прикусывая свою от желания. Ей хотелось наброситься на него, растерзать, как волчица свою законную добычу.

Бывало ли у вас чувство, что вы готовы держать человека вечно? Просто прижаться и знать — вот он, тот самый.

Теперь она оказалась сверху. Волна чувств накатила с новой силой, подстегивая желание вонзить ногти в его плечи, оставить на коже алые метки. Ева и правда была создана из страсти и огня. Их с Максимом любовь выросла из дружбы — той самой, что началась в седьмом классе. Она была младше его, над ним подшучивали, но он стоял на своём. Два года отношений стали логичным продолжением. Русые волны её волос рассыпались по худым плечам, обнажая хрупкие ключицы, от которых Максим сходил с ума. Его взгляд опустился ниже: на упругую грудь, тёмные соски, изящный изгиб пупка. Линии её тела были настолько совершенны, что казались неземными.

А её глаза впивались в его сильный торс. Иллюзия поменялась: теперь она чувствовала себя жертвой перед голодным львом. В темноте, подсвеченной багровым закатом, на стене плясали сросшиеся силуэты — хрупкий верхний ритмично плыл над мощным нижним. Еву захлёстывала плотская жадность, дикое желание поглотить его целиком и отпустить лишь в небытие.

И вдруг в голове, как лезвие, — сомнение: «А нужна ли я ему?»

— Ты правда меня любишь? — сорвалось с губ. — Я достойна тебя?

Ей внезапно показалось, что она ему в тягость. Она сползла на край кровати, скрестив руки на груди, словно обиженный ребёнок. Резкая перемена не ускользнула от Макса. Он любил её до безумия; её одни только губы, их приподнятые уголки, сводили его с ума. Она была его музой и опорой, с ней он стал тем, кем стал. Он приподнялся, коснулся её плеча.

— Всё хорошо, солнышко? Конечно, люблю.

Он прижался к ней, как к источнику тепла, и поцеловал в щёку. Тишину нарушало только её глубокое, ровное дыхание. От его прикосновения и слов тревога отступила, уступая место уверенности: он её не предаст. Луч заката, падая на её лицо, лепил из него неземной портрет. Максим взял её за подбородок, повернул к себе, изучая сияющие голубые глаза — от счастья или от последнего света дня. Он уложил её на спину и с новой жадностью приник к губам, покусывая их, как дорогую конфету, которую боишься потерять. Он упёрся руками в матрас, а она впивалась пальцами в его плечи. От нахлынувших чувств её тело дрожало, а сводило руки, будто от холода.

— Я тебя люблю… — прошептал он, отрываясь.

От этих слов её охватила смущённая радость. Она улыбнулась, глядя ему в глаза.

— Я тебя тоже… Спасибо, что ты есть.

На этот раз улыбка была без тени сомнения.

Вскоре его сморила усталость. Крепко обняв её на прощание, он поднялся и стал одеваться. Ева лежала неподвижно, всё ещё во власти пережитых ощущений, уставившись в белый потолок. Закат догорал, оставляя на небе кроваво-красную полосу, словно мазок акварели. Вид был настолько прекрасен, что оторваться было невозможно.

Наконец она встала, чтобы идти спать. Подойдя к окну, она завела руки за голову, собирая волосы в хвост, и замерла, глядя на пылающий горизонт. И тут воспоминание, как удар, вышибило слезу. Та, о которой она поклялась забыть. История, которую она заточила в самый тёмный угол сознания. Ей было тринадцать. Рассвет её взросления омрачил отчим. Она знала, что должна рассказать матери, но боялась: а вдруг он убьёт?

Закончив с причёской, она поплелась на кухню. Мимоходом заметила, что Максим уже крепко спит, посапывая. Вечер, который она надеялась провести с ним, закончился. «Ничего», — без эмоций подумала она, наливая себе воды. Холодный пол заставил вздрогнуть — несмотря на подогрев, от открытого окна тянуло прохладой. Она села на стул, и ветерок коснулся её ног.

Мысли понеслись дальше, к другому болезненному рубцу. К той прогулке с лучшей подругой Настей несколько лет назад. Жаркий день, раскалённый асфальт, воздух, густой как в пустыне. И тот самый роковой момент на заброшенной дороге, куда почти не заезжали машины. Они были так увлечены разговором, что поздно услышали рокот мотора. Сошли на обочину, но этого оказалось мало. Лихач на белом ВАЗе, не справившись с управлением на скорости, вывернул руль и капотом ударил Настю, отшвырнув её на несколько метров. И скрылся.

Ева подбежала, не веря глазам. Сначала травм видно не было, но, приподняв футболку, она увидела ужас: торчащие рёбра и алое пятно, быстро растущее на теле. Слёзы хлынули сами. Она, рыдая, порвала свою футболку на бинты, стараясь перевязать рану, пока проходившая мимо старушка вызывала «скорую». Приехавший врач, мужчина с удивительно белой улыбкой, осмотрел Настю, пообещал найти виновного и увёз её под вой сирены. Через пять дней подруги не стало. Множественные травмы и врождённый порок сердца… В больнице сказали, что шансов не было.

Ева замерла, перестав плакать. Её взгляд утонул в точке — в одиноком мигающем фонаре вдали. Стресс сдавил виски знакомой болью. Опустив глаза, она увидела на подоконнике пачку сигарет Максима. Без лишних мыслей она достала одну, зажала в зубах, чиркнула его же синей зажигалкой. Тёплый августовский воздух из окна сменился осенней прохладой. «Отчего так холодно?» — механически подумала она.

Кончик сигареты тлел в темноте, слабо освещая её лицо. Дым тянулся в открытое окно, словно жаждущий свободы зверь. Она курила молча, глядя в никуда, стараясь заглушить душевную боль, которая, чуть притупившись, всё ещё ныла.

Окурок полетел в темноту. Она потушила свет и побрела спать, унося в сердце тяжесть, от которой не было избавления.