Путь милосердия (джен)

Мир — это зеркало, которое

показывает каждому

человеку его собственное

отражение.

Теккерей У.

Ночи темнее этой нельзя было представить: чёрные облака сгустились над Имперским Городом, Мессер и Секунда скрылись в небе бесследно, будто бросая мир смертных на произвол судьбы. Каменные улицы охватила тьма, и кровь полилась рекой.

Талмор напал внезапно: имперские легионеры не успели моргнуть, как город охватила паника. «Очищающий огонь», как говорят талморцы, похлеще врат Обливиона, поглотил город, только-только отстроенный после Великого Кризиса.

Храм Единого, до сего неприступный, пылал «очищающим» огнём, чернел и распадался на обломки. Храм Девяти Богов, где некогда тысячи прихожан со всего Сиродила становились на колени пред новым императором, теперь превращался лишь в груду бесполезных камней.

Лишь огромная и величественная статуя дракона не горела в огне. Гигантское изваяние, сияющее чистой белизной, возвышалось над кроваво-огненным хаосом, оставаясь неприступным, словно небо. Огонь не подступал к белому мрамору, словно боясь гнева Бога времени.

— Акатш! Я взываю к тебе! — воскликнул обезумевший жрец Мары в кроваво-коричневой рясе, казавшийся рядом с этим богоподобным каменным драконом ничтожной личинкой.

Всю жизнь жрец проповедовал учение о «свете и любви» и в итоге потерял всё в этой проклятой войне: и любовь, и веру, и семью. Талмор только что сжёг его жену заживо.

И вот сейчас он, израненный, изуродованный, истерзанный, пал ниц перед драконом, перед своим единственным и последним Богом. В руках он сжимал младенца в чёрно-сером от пепла полотне — последнее, что у него осталось.

Назад дороги нет. Позади — Талмор, позади — смерть. Осталось лишь несколько секунд, чтобы произнести последние слова.

И жрец пал ниц, воскликнув: «Акатош, молю тебя, забери мою жизнь, но спаси мою дочь!»

Глупый смертный… Решил пожертвовать собой ради иллюзорной попытки сохранить то, что у него осталось. Решил посвятить всю свою жизнь одному — любви…

Есть ли в этой жертве хоть какой-нибудь смысл? Есть ли в любви и милосердии хоть какой-нибудь смысл? Бог Всевышний, услышал ли ты молитву раба своего? Глядя на ужас войны, в это трудно поверить…

Глядя на ужас войны, невольно понимаешь, что боги, словно смертные, — глухи.

Вскоре Талмор ворвался в храм. Жрец, истекая кровью, упал на колени, когда его израненное тело загорелось едким пламенем. Армия эльфов не знала пощады, их не заботили религиозные бредни людей.

Когда жрец умирал, когда кровь лилась из его полупустых глазниц и рта, когда он падал на колени в предсмертной агонии и молил о мире, услышал ли его Бог? Возможно…

Слабый младенец, лежавший под тенью огромного каменного дракона, тихо всхлипывал и хрипел, беззащитно дёргая ручками, будто пытаясь схватиться за воздух. Талморский солдат с брезгливостью глядел на него, сосредоточивая магический поток в своей ладони.

— Не трать магию попусту, — прошелестел его напарник на тонком эльфийском наречии. — Это всего лишь младенец. Он сам погибнет. Не будем ему мешать…

Затем послышались презрительные насмешки, лязг стали, взрывы магического огня и стоны умирающих солдат.

«Он сам погибнет…» — слова, что навеки утонули в потоке времени. Даже воспоминаний о них не осталось. Как и об этой страшной ночи.

Много воды с тех пор утекло.

Слышат ли боги смертных, когда они молятся? Понимают ли они их, когда те жертвуют собой? Может ли смертный, обычный человек, стать чем-то большим, чем раб, чем-то большим, чем кровь и плоть? Возможно.

Всё возможно, если в это поверить…