Туман в камзоле (гет)

— Все детские сказки обычно заканчиваются одинаково — "И жили они долго и счастливо", так? Но само по себе это настолько далеко от реальности, что может существовать лишь в сказках и историях для детей. Недостижимая мечта, сродни волшебным мечам и величественным замкам. Подсознательно все мы понимаем, насколько пусты слова "долго и счастливо".

Образцы были названы группой “17-C-B”.

В недрах Центрального научно‑исследовательского института окружающей среды затаилась загадка — холодная, как лёд из иного мира, и жгучая, как неутолимая жажда познания. Образцы, обозначенные шифром «17‑C‑B», появились в лаборатории три года назад. Их привёз доктор Кашаров — человек, чьи глаза светились одержимостью, а речь изобиловала обрывками формул и туманными намёками.

Год спустя он исчез. Ни прощального слова, ни следа — лишь пустота, в которую провалилось его имя. И эта пустота стала первой трещиной в фундаменте исследования, предвестником грядущего разлома.

Работа над образцами напоминала попытку прочесть книгу, написанную на языке, которого не существует. Учёные бились над тремя вопросами, словно над вратами в неизведанное:

Каковы их характеристики?

Как они могут распространяться?

Что они собой представляют — в самой своей сути?

Ответы ускользали, растворяясь в тумане неопределённости. Происхождение образцов оставалось тайной, окутанной мраком. Их клеточная структура не имела аналогов: ни одно многоклеточное существо на Земле не строилось по таким законам. Это было нечто… иное. Не ошибка природы, не мутант — а чужая логика, воплощённая в материи.

Однажды в тишине лаборатории раздался сдержанный смех. Один из исследователей, разглядывая Образец 6, пробормотал:

«Он похож на демонстрационный макет куриной вырезки».

Коллеги переглянулись. Да, внешне образец ничем не отличался от куска мяса из морозильного отдела супермаркета. Но если обычная вырезка — это плоть, а пластиковый муляж — инертный полимер, то это было чем‑то третьим. Чем‑то, что имитировало форму, но таило в себе иную природу — словно маска, скрывающая сущность, которую человеческий разум ещё не научился распознавать.

Ключевое открытие ждало учёных в Образце 6.1. Его клетки оказались тотипотентными — способными превращаться в любой тип клеток организма. Это было как если бы каждая песчинка могла стать алмазом, деревом или каплей воды по воле неведомого архитектора.

Механизм действовал с холодной, безупречной точностью:

При внедрении в рану образец копировал клетки хозяина, словно художник, воспроизводящий шедевр по памяти.

Запускал ускоренное клеточное деление — не хаотичное, а подчинённое неведомой программе.

Сливался с тканями, оставляя после заживления идеально гладкую поверхность — без шрамов, без следов вторжения. Будто сама природа стирала память о повреждении.

Для медицины это могло стать прорывом, сравнимым с открытием огня. Возможность воспроизвести тотипотентность в лабораторных условиях означала:

регенерацию любых тканей — от кожи до миокарда;

избавление от рубцов и хронических ран, терзающих человечество веками;

возможно — даже восстановление органов, превращение мечты о вечной молодости в реальность.

Но восторг соседствовал с тревогой, как свет соседствует с тенью. Любое открытие, способное изменить правила игры, несёт в себе двойственность. Потому исследование велось в режиме строгой секретности — словно учёные пытались удержать в ладонях пламя, которое могло как согреть, так и сжечь дотла.

В рамках испытаний Образцу 6.1 подвергся «Эксперимент 12» — крыса, которой в вскрытый желудок ввели микродозы вещества. То было мгновение, когда наука переступила черту, отделяющую познание от творения.

Результаты превзошли ожидания — и разрушили привычные рамки реальности.

Физиологическая трансформация развернулась, как кошмарный сон:

Клетки образца мутировали на глазах, превращаясь в ткани брюшной полости. Они не просто заменяли повреждённые участки — они переписывали их, словно редактор, исправляющий ошибки в тексте.

Рана закрылась за 52 минуты — без единого рубца. Кожа стала гладкой, как у новорождённого.

Поведенческие аномалии заставили учёных усомниться в собственных глазах:

Скорость выполнения задач в камере оперантного кондиционирования возросла в разы. Крыса двигалась с точностью машины, но без механической монотонности — в её действиях читалась осмысленность.

Появилась способность к дальновидности: животное учитывало прошлые модели поведения, словно вело внутренний диалог с самим собой.

В лабиринте крыса демонстрировала скорость обучения, значительно превышающую среднюю. Она не просто находила выход — она предсказывала его, опережая логику экспериментаторов.

И что самое странное: агрессии не наблюдалось. Напротив, поведение стало осторожнее, почти вежливо — будто существо осознавало ценность каждой секунды, каждого движения.

Нейрологические изменения вскрыли дверь в неизведанное:

Анализ показал активацию нейронов в мозге — не хаотичную, а организованную, как симфония, где каждый инструмент играет свою партию.

Интеллектуальные показатели вышли за рамки видовой нормы. Крыса не просто училась — она понимала.

Новости о успехе разделили учёных на три лагеря, словно три ветви дерева, растущие в разные стороны.

Оптимисты (во главе с доктором Верещагиным) ликовали, их голоса звенели, как хрустальные колокольчики:

«Это прорыв! Мы стоим на пороге новой эры медицины. Если удастся контролировать процесс, человечество получит ключ к регенерации и усилению когнитивных способностей. Представьте: люди, способные запоминать гигабайты информации, восстанавливать повреждённый мозг, жить без боли!»

Скептики (среди них — биохимик Лянцева) напоминали о рисках, их слова падали, как тяжёлые камни:

«Мы имеем дело с неизвестным механизмом. Клетки меняют хозяина — но как? Что, если это симбионт с собственными целями? Паразиты в природе нередко манипулируют поведением жертв. Можем ли мы гарантировать, что образец не сделает то же самое? Что, если он думает?»

Молчаливые избегали взглядов. Их тревога росла, как тень в сумерках. Они смотрели на «Эксперимент 12» и видели не крысу — а зеркало, в котором отражались вопросы, на которые человечество ещё не готово ответить.

Крыса менялась — медленно, неумолимо, как ледник, ползущий к краю пропасти. Её движения приобретали странную осмысленность. Глаза, прежде тусклые и животные, теперь смотрели слишком пристально — словно за радужкой скрывался разум, пробуждающийся от векового сна. Форма тела начала дрейфовать в сторону гуманоидных пропорций — едва заметно, но необратимо. Лапы удлинялись, суставы гнулись под странными углами, а спина выпрямлялась, будто существо готовилось встать на задние конечности.

И тогда кто‑то прошептал, отводя взгляд от существа, которое уже не походило на крысу:

«Можем ли мы по‑прежнему называть это крысой?»

Вопрос повисел в воздухе, тяжёлый, как свинцовый туман. Он не требовал ответа — он предвещал его. И ответ, казалось, уже шевелился в тени, дожидаясь момента, когда границы между «человеческим» и «иным» окончательно растворятся.

А в глубине лаборатории, за запертыми дверьми, «Эксперимент 12» сидел в своей клетке. Его глаза отражали свет ламп, создавая иллюзию глубины — словно за радужкой таилось нечто, что уже не было ни крысой, ни человеком. Оно наблюдало. И ждало.

* * *

Через некоторое время.

Стены и потолки были безукоризненно белыми — словно стерильное полотно, лишённое намёка на жизнь. Пол отливал глубоким винно‑красным, будто застывшая кровь на фарфоре. В воздухе витал резкий запах антисептика, смешанный с приторной ноткой освежителя; он щекотал ноздри, вызывая едва уловимое покалывание в задней части носа.

«Я действительно не хочу торчать здесь долго…»

Таковы были честные мысли Нила Кэссиди в отношении Центрального института экологических исследований Язуно. Он понимал: стерильность — непреложное требование для биолаборатории. Но эти выбеленные, нетронутые стены, явно отдраенные до молекулярного блеска, казались ему не столько необходимостью, сколько демонстрацией. «Кто‑то наверху решил, что так „должно быть”? Эгоцентричная шишка, владеющая ключами к бюджетам?» — мелькнуло в голове. Он знал, что предвзят, но гипотеза выглядела правдоподобно.

Кэссиди сдержал гримасу. Его лицо оставалось бесстрастной маской — привычная броня для праздных размышлений. Он скользнул взглядом по интерьеру: каждая линия, каждый оттенок кричали о порядке, который граничил с навязчивостью. Казалось, само пространство здесь было выстроено так, чтобы подавлять индивидуальность, превращать человека в ещё один стерильный элемент системы.

В этот момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник его собеседник — мужчина с прилизанными волосами и улыбкой, намертво приклеенной к лицу, словно дешёвый пластырь.

— Просьба, которую я хочу к вам обратиться, проста, — начал он, и в его тоне прозвучала та особая интонация, с которой люди обычно скрывают самые непростые намерения.

Кэссиди мысленно усмехнулся. Этот человек тоже владел искусством сокрытия эмоций — но его наигранная приветливость лишь подчёркивала скрытую напряжённость. Каждое движение, каждый жест выдавали внутреннее напряжение, словно под безупречно отглаженным костюмом бился в тисках невидимый механизм.

— В настоящее время наша лаборатория проводит новаторские исследования, которые, несомненно, произведут революцию на рынке, — продолжал мужчина, плавно жестикулируя, будто дирижировал невидимым оркестром. — Как только мы применим их на практике, у них будет потенциал стать единственной движущей силой роста нашей компании. К сожалению, фракция в наших рядах не одобрит наше возвышение в случае успеха…

Кэссиди едва слушал. Схема была очевидна: внутренние противники пытаются блокировать проект, поэтому его пригласили как «эксперта по безопасности» (по чьей‑то рекомендации). Он машинально отмечал детали: как собеседник избегает прямого взгляда, как его пальцы нервно постукивают по краю стола, как на шее пульсирует едва заметная жилка. Всё это складывалось в картину человека, который балансирует на краю пропасти.

«Аудит протоколов, поиск уязвимостей, контрмеры, сметы… Рутина, с которой я справлюсь даже с моими скудными знаниями», — подумал он. Но следующий поворот разговора заставил его насторожиться.

— …Таким образом, я хотел бы попросить вас воспрепятствовать партнёрству между фракцией исполнительного директора и Epizon Universal Inc., — произнёс клиент с той же приклеенной улыбкой.

Кэссиди приподнял бровь:

— Хмм? Позвольте повторить.

— Продолжайте, — кивнул собеседник.

— Вы ведь знаете, что я специализируюсь на безопасности, верно?

— Да, конечно.

— Тогда причина, по которой меня вызвали сюда, — обсудить усиление безопасности этого здания.

— Ну, да. Это правильно.

— Тогда почему вы упомянули слово «препятствовать»?

Клиент не дрогнул. Его улыбка осталась на месте, словно высеченная из камня.

— Видите ли, если партнёрство пройдёт без сучка и задоринки, власть и влияние исполнительного директора Сонеды позволят ему прямо препятствовать нашим усилиям. Я не прошу вас расторгнуть сделку, но если бы вы могли отложить её на два месяца, у нас появилось бы пространство для манёвра.

Кэссиди с трудом сдержал вздох. Логика клиента была ясна: вместо укрепления обороны — ослабление врага. «Как те генералы из Зачарованного леса с их „тактиками голодания” и „стратегиями отчуждения”…» Но он был жителем современного Нью‑Йорка, человеком здравого смысла, который не собирался превращать свою жизнь в историческую хронику интриг.

Опустив голову, он произнёс чётко, без тени колебаний:

— Я почтительно отказываюсь.

Улыбка клиента дрогнула, глаза расширились. «Хорошо держит эмоции», — отметил Кэссиди.

— Могу я узнать почему? — спросил собеседник, и в его голосе впервые проскользнула нотка растерянности.

— Я не знаю, чего вы ожидали, услышав имя «Нил Инфильтратор», но саботаж не входит в мою компетенцию. Я пришёл работать над инфраструктурой безопасности, а не играть в ниндзя. Если вам нужны такие услуги, есть специалисты получше. Я могу порекомендовать посредника.

Он поднялся с мягкого дивана, будто сбрасывая с себя липкую атмосферу разговора. Каждое движение было выверено, словно он освобождался не только от кресла, но и от всей этой ситуации.

— Но… — попытался возразить клиент.

— Я готов моделировать гипотетических врагов, но не участвую в реальных войнах, — перебил его Кэссиди. — Можете быть уверены: всё, услышанное сегодня, останется между нами.

Не дожидаясь ответа, он вышел из приёмной. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, словно отрезая последнюю нить между ним и этим миром интриг.

Промышленный шпион — не профессия, а скорее роль в теневой игре. Эти люди действуют на грани закона, их цель — либо нанести урон конкуренту, либо принести выгоду нанимателю. Их методы разнообразны: от информационной войны, где утечка данных и разжигание конфликтов внутри коллектива становятся оружием, до физического проникновения, когда кража интеллектуальной собственности или саботаж оборудования превращаются в обыденность. В киберпространстве их арсенал расширяется: взломы, вандализм, манипуляции с данными — всё это часть их ремесла. Ложь, обман, кража, уничтожение — ничто не остаётся за пределами их возможностей, если это служит достижению цели.

Но Кэссиди не был одним из них. Он шёл по коридору, машинально отмечая недостатки системы безопасности, которые бросались в глаза даже без детального осмотра. Камеры наблюдения размещены хаотично; одна явно была муляжом. Главное входное окно разбито, ставни бесполезны. Удостоверение личности — единственный «барьер»; ни отпечатков, ни распознавания радужки. «Достаточно подделать карточку и лицо — и ты внутри», — подумал он, но тут же отогнал эти мысли.

«Что бы здесь ни происходило, это не поможет мне стать достойным Эммы и Генри», — напомнил он себе. Эти имена, словно якорь, удерживали его в реальности, напоминая, ради чего он вообще взялся за эту работу.

— Это вы, мистер Кэссиди?

Незнакомый голос остановил его. Он обернулся.

В нескольких шагах стояла молодая женщина. Один взгляд — и он отметил детали: аккуратный деловой костюм, папку с документами в руках, настороженный, но не враждебный взгляд. Её поза говорила о решимости, а в глазах читалась смесь тревоги и чего то еще.

— Да, это я, — ответил он, стараясь сохранить нейтральность. — Чем могу помочь?