А ромашки глядят в небо (джен)

Медленно и уныло темнело. Точнее, вечерело. Темнеть может в деревне, в лесу, в поле, а в городе, к сожалению или к счастью, ночь светлее дня. Мутно-серый закат равнодушно прощался с днём. Густела вечерняя синева, все еще сохраняя оттенки индиго. Несмотря на то, что Антон, по сути, был художником, изощрённые цвета красок не знал, а этот запомнил, потому что Арсений Сергеевич называл их дети индиго всякий раз, когда они с друзьями творили какую-то дичь. Например, надели всем гипсовым головам в художественной школе медицинские маски и, объявив карантин, подперли дверь шваброй, не пуская в класс преподавателей.

Подросток посмотрел на вечернее небо, скрытое могучими кронами деревьев. Оттенков на нем было даже больше, чем Арсений Сергеевич однажды приказал ему изобразить на пейзаже цветными карандашами. Овечки-облака, переливающиеся в теплом оранжево-охристом свете уходящих лучей, неспешно плыли по бескрайнему небосводу. Сиреневые сумерки накрыли парк. И речь шла совершенно не о вампирах и оборотнях. Дневной ветерок стих, ни один лист на ветвях не дрожал. Силуэты деревьев, кустов, гипсовых статуй, беседок и ротонд кутались в плащи теней, словно посланцы таинственных сил из иных пространств.

Антон впервые не ощущал привычный подъем в предвкушении наступающего вечера, когда можно будет мечтать, творить и отодвинуть локтем на завтра то, что раздражающе наседало сегодня. Вид вечернего города, наоборот, навевал печаль. Вспоминалось что-то забытое. И сразу же забывалось опять. Небо казалось пустыней, звёзды — холодными мрачными покойниками, трупами в этом безжизненном, бессмысленном мире.

А богатое воображение дорисовывало им различные детали. На душе было легко, светло, руки сами водили карандашом по бумаге, сращивая из расплывчатых образов, шедевры. Антон никогда не чувствовал себя одиноким. В школе были друзья, преподаватели, а дома всегда ждала Подросток медленно брёл по вымощенными плиткой дорожкам парка. Вокруг все двигалось, радовалось жизни, близости лета. Люди проходили мимо, ели мороженое, разговаривали, смеялись. Кто с друзьями, кто с семьёй, кто со второй половинкой. Антон был один. Он шел вперёд, ничего и никого не замечая, затерявшись где-то внутри самого себя. Парень любил гулять один, но одиночества никогда не испытывал. Это терапия. Нужно побыть одному, чтобы зарядить свои батарейки. Антон любовался природой, наблюдал за людьми и, сидя на лавке, делая наброски прохожих, отдыхал от повседневной суеты. С удовольствием вдыхал свежий, вечерний воздух, приятно наполнявший лёгкие. На лице у Антона в эти моменты играла счастливая улыбка, а в голове плясали воспоминания или события прошедшего дня. Они в пестрых, цветастых платьях кружились в танце, яркими пятнами всплывая в мыслях. бабушка.

В одно мгновение все изменилось. Рухнуло. Потеряло значение и смысл. Черная краска разлилась на лист, похоронив под собой цветную и радостную картину. Мир перевернулся с ног на голову, начал медленно рушиться. Словно таракашки побежали трещины, как после землетрясения посыпались камешки и огромные булыжники, тяжёлым грузом опав на душе, не давая элементарно вздохнуть. Какой-то очень крупный булыжник пробил огромную дыру, в которую упало все, что могло. Антон был опустошен: и физически, и морально. Слишком тяжело, больно, невыносимо. Но разве пустота может испытывать боль? Видимо да. Подросток на автомате передвигал ноги, совершенно не осознавая зачем и не задумываясь, что он вообще здесь делает. Это был какой-то внутренний инстинкт — идти.

Ходьба успокаивала. В ходьбе была целительная сила. Равномерное перемещение ног, одна-другая, одна-другая, одновременно ритмические взмахи рук, ускорение частоты дыхания, легкая стимуляция сердечной деятельности, активность зрения и слуха, необходимая для определения направления и сохранения равновесия, прикосновение к коже прохладного воздуха — все это явления, главным образом совмещающие тело и дух, от которых может воспрянуть даже опечаленная и угнетенная душа. Когда грустно, он шел. Шаг за шагом переступал собственные сомнения. Во время пеших прогулок легчало. Только не сегодня.

Ещё три дня назад все было просто замечательно. Наступил май, тепло. Одиннадцатиклассник Антон вместе с одноклассниками считал ворон, развалившись на парте, прогуливал уроки физ-ры, готовился к последнему звонку и экзаменам как в школе, так и в художке, пил с бабушкой по вечерам ромашковый чай.

Антон рисовал сколько себя помнил. Бабушка считала, что у него талант. Она же и уговорила внука попытаться поступить в художественную школу. Антон долго сопротивлялся, продолжая втихую рисовать и считать себя бездарностью, но женщина оказалась настойчивее. И впоследствии подросток был благодарен ей за эту настойчивость. В художку парень поступил с лёгкостью, удивив преподавателей своими способностями. Буквально в самом начале вступительного экзамена Арсений Сергеевич, один из учителей, подошёл к Антону и, как он думал, максимально незаметно начал указывать на него своему коллеге Павлу Алексеевичу. Спустя пару минут оба мужчины облепили подростка, как майские жуки фонарный столб, с выпученными глазами наблюдая за работой. А у Антона мурашки по спине бежали и руки дрожали. Он не выносил, когда на него смотрят во время рисования. Мысли сразу вылетали из головы, и все валилось, ничего не получалось. Благо Попов заметил волнение подростка и быстро ретировался, утащив за собой друга, до конца экзамена больше не тревожа парня. А через неделю Антон впервые пришел в художественную школу, в отличие от общеобразовательной, ставшей ему по-настоящему вторым домом.

Все обвалилось буквально в мгновенье. Не успел Антон даже моргнуть. В тот день он был в художке, когда привычная жизнь Шастуна, без предупреждения, просто упала.

Солнце за окном медленно опускалось за горизонт, люди спешили домой, а в здании, залитом жёлтым светом уходящих лучей, как могли, трудились ученики. В конце маленького кабинета умещались три ряда парт, накрытые заляпанными красками клеенками. После занятий учеников заставляли их вытирать, но уставшие старшеклассники, покидавшие заведение самыми последними, удобно забывали об этом. На прозрачных тканях красовались различного рода надписи, рисуночки, номера телефонов, по которым можно было дозвониться Попову и Воле. Вдоль одной из стен возвышались шкафы, на полках которых гнездились чучела птиц, коротали свой век многочисленные кувшины и вазы: старые и новые, пыльные и совсем чистые, со сколами, трещинами и без них. Каждая имела свою неповторимую историю, которую учителя из года в год рассказывали ученикам, а те делились ими друг с другом. Гипсовые скульптуры и головы, главные обитатели художественных школ, ютились на всевозможных поверхностях. От времени гипс давно потерял свою первоначальную белизну, местами потрескался или откололся. Голова Нефертити вообще была склеена Павлом Алексеевичем после того, как Шастун безжалостно грохнул ее об пол, чуть не разбив и свою черепушку. Гипсовые изваяния, кажется, молили о пощаде, но их никто не слышал, оставляя извечными пленниками кабинета, вынужденными днями и ночами позировать для юных дарований. Вдоль стен, увешанных гипсовыми розетками и работами учеников, стояли, плотно прилегая друг к другу, постановки натюрмортов, на каждой из которых висела бумажка: «Не разбирать! Убью!» Но угрозу упорно игнорировали, перекладывая и переставляя многочисленные вазы, фрукты, перевешивая драпировки.

Время близилось к восьми, поэтому в классе остались лишь отъявленные художники, а в соседнем кабинете до полдевятого были заточены начинающие творцы, без родителей не имеющие возможности сбежать домой пораньше. Царила привычная уютная, спокойная и дружеская атмосфера, которую так любил Антон. Дима, его лучший друг устроил перерыв и, сходив в магазин, находившийся буквально напротив школы, уплетал булку. Оксана и Катя, включив на телефоне какое-то шоу, трудились над своими работами за первой партой. Арсений Сергеевич, хмурясь и тихо ругаясь под нос, заполнял на компьютере документы для очередного конкурса. Павел Алексеевич через стенку воевал с детишками на лепке, откуда периодически доносился радостный смех детей и самого преподавателя. Сам Антон, заткнув уши беспроводными наушниками, заканчивал один из многочисленных пейзажей, серия которых будет представлена на их с Димой июньской выставке. У девочек такая была зимой.

Запах разбавителя, напоминавший еловые ветки, давно стал неотъемлемой частью жизни Антона. Он заменил одеколон, нагло поселился в комнате, впитался в кожу рук и, кажется, саму душу. Под бодрый мотив масляная краска хаотичными мазками послушно ложилась на холст, на котором постепенно вырисовывался маленький деревенский домик ранним утром. Антон писал с фотографии, сделанной прошлым летом в деревне у бабушкиной подруги. Конечно, рисовать с натуры парню нравилось больше, но приходилось довольствоваться тем, что есть.

Рядом с криво намеченным простым карандашом забором, на уже зелёной травке, паслось белое пятно, которое в будущем станет козой. В углу переплелись ветками две молодые берёзки, а на заднем плане насыщалось голубым цветом утреннее небо. На пустой полянке у домика подросток собирался высадить ромашки. Они присутствовали на всех его летних пейзажах. Не по стилю и не по мазкам, даже не по подписи в углу холста узнавались работы Антона, а по ромашкам. Их очень любила его бабушка. На праздники внук всегда дарил ей букеты былых цветов с солнышком внутри и изображал на картинах, тем самым посвящая их любимой бабуле. Шастун считал себя живописцем. Пейзажи и натюрморты красками давались ему легче, чем карандашные или декоративные работы. Но так думал только Антон. Преподаватели же, как и бабушка, свято верили, что парень талантлив во всем, что касается рисования. Шастун не спорил, но оставался при своем мнении.

Мазок белой краской опустился на голубое небо. Мягкие ворсинки синтетической кисти прошлись по холсту, оставляя после себя следы, никак не превращавшиеся в редкие облака. Антон начинал злиться. Он бился над ними уже третий урок, все замазывая и замазывая голубым цветом и начиная заново. Терпению пришел конец. Отбросив кисточку и убрав наушники, подросток позвал преподавателя и, решительно взяв холст в руки, направился к мужчине за помощью.

Арсений Сергеевич, преподаватель по живописи, был для Антона вторым близким человеком после бабушки. За годы, проведенные в художественной школе, он как-то осторожно, незаметно, из простого учителя превратился в наставника и надёжного друга. Попов был готов прийти на помощь в любое время дня и ночи. Антон, привыкший тусить с вдохновением исключительно в темное время суток, без раздумий писал Арсению Сергеевичу и в два, и в три часа ночи, зная, что тот откликнется. Мужчина сам в это время обычно не спал — работал, но мог и проснуться, чтобы ответить на сообщение ученика.

До стола учителя оставалась пара шагов, но Антона остановил телефонный звонок. Кажется, в тот момент замолчал весь мир, потому что Шастун помнит только оглушающую тишину и голос соседки в трубке, произнесший что-то невозможное, неправильное. «Бабушка умерла», — фраза, донесшаяся из динамика телефона, громом разнеслась по помещению, эхом отскочив от стен и застряв у подростка в голове. Антон так и замер с телефоном у уха и холстом в руках. В первое мгновение он не почувствовал ни-че-го. Вообще. Мозг не воспринял информацию. Не смог. Потому что этого не могло быть. Нет. Нет, не могло. В голове поселилась пустота, а мир, кажется, замер, осмысливая информацию.

Рука обессиленно опустилась. Из ослабевших пальцев выпал телефон. Холст громко стукнулся об пол. Грудь сдавило в тиски, в горле встал ком. Мир расплывался из-за слез, застеливших глаза. В душе поселилась непреодолимая тоска, принося невыносимую боль, от которой не спасет ни обезболивающее, ни пластырь, ни подорожник. Даже время. Оно не лечит, а просто идет дальше и никогда не останавливается, поэтому нужно каким-то чудом прихватить с собой воспоминания и идти вперед вместе с ними.

Только в то самое мгновение, когда он понял, чего лишился, когда потеря кровоточила, а частицы в сознании ещё не начали собираться, значение потерянного предстало перед ним со всей ясностью. Антон, закрыв глаза руками, горько разрыдался, не имея сил сдвинуться с места. Тогда он впервые, на мгновение, почувствовал себя одиноким. Но в следующую минуту на плечи легли теплые сильные руки, притянув подростка в крепкие объятия, не позволяя утонуть в страхе и отчаянии. Антон на автомате спрятал лицо на плече преподавателя, до побеления костяшек вцепившись в его футболку, будто боясь, что и он может исчезнуть. Шастун практически выл, чувствуя в этот момент только боль, разрывавшую душу на части, и ещё одни родные руки, в успокаивающем жесте гладившие по спине.

Антон резко остановился, уперевшись носками кроссовок в знакомые ступеньки. Подняв голову, подросток обнаружил, что за воспоминаниями не заметил, как дошел до художки. Ноги сами принесли его к зданию. Неудивительно. Он всегда приходил сюда, когда было плохо, и рисовал. Вымещал на холстах свою злость, делился грустью и радостью. Он был талантлив не потому, что писал какие-то сложные и неповторимые картины, а потому, что его работы были пропитаны эмоциями. Каждый пейзаж имел свою изюминку, которая цепляла, заставляла остановиться и поискать. Антон умел передавать атмосферу. Картины будили в душе неравнодушных какие-то чувства, заставляли задуматься или на минуту окунуться в воспоминания. Шастун, безусловно, был талантлив и бабушка первая, кто это увидела.

Время было уже почти девять, поэтому в школе осталась только охранница Ольга, сидевшая там больше для проформы, чем для охраны бесценных шедевров подростков, и скорее всего, Попов с Волей. В окне мелькнул силуэт Павла Алексеевича, который, обычно, уходил самым последним. Антон мог бы зайти, особенно после того, как не появлялся на занятиях три дня и все равно не собирался сегодня домой. Поговорить со взрослыми, порисовать, несмотря на поздний час. Ему всегда были рады. Но не было ни сил, ни желания. Шастун не спал почти две ночи. Первую просто не смог уснуть: пропитывал подушку слезами, а вторую мучался на маленьком диване у Димки, но не жаловался, потому что был рад даже этому. Пока она дома, он туда не вернётся.

Шастун устало плюхнулся на лавку у входа. Он сбежал сразу после поминок и несколько часов бездумно бродил по парку, ничего не замечая: ни усталости, ни голода. Он чувствовал только пустоту и боль, разъедавшую изнутри. Хотелось плакать, но слез почему-то не было. Подросток достал было из рюкзака скетчбук, надеясь сделать пару набросков, чтобы отвлечься, но ромашки, нарисованные на обложке, заставили убрать альбомчик обратно. Его подарила бабушка. Первый скетчбук Антона, в котором ценна была каждая страничка, особенно сейчас. От одного вида карандаша начинало тошнить. Воспоминания нахлынули волной, топя в отчаянии. Его первый неудачный рисунок, который бабушка все равно расхваливала и даже поставила в рамке на своем комоде. Первый пейзаж: ромашковое поле в деревне, где они с бабушкой часто бывали летом. Подарок бабуле на день рождения. Антон гордился им до сих пор и считал своим единственным лучшим творением. Он вложил в него душу, попытался передать хотя бы частичку той безмерной любви и сохранить для бабушки воспоминания о чудесном времени. Как же она обожала этот пейзаж. Даже заставила Арсения Сергеевича, заглянувшего к ним, забить в стену гвоздь и повесить картину. Она подолгу лежала на кровати, любуясь природой на картине и вспоминая свою любимую поляну и время проведенное с внуком. В груди неприятно закололо и болезненно сжалось так, что захотелось кричать от бессилия. Судьба — хреновый художник: пишет его историю косо, криво, непрофессионально, не спрашивая позволения, и с каждым новым мазком на этой картине, он всё дальше и дальше от близких ему людей. Он идёт вперёд, а они остаются там… Да почему жизнь так жестока? За что? Что он сделал плохого, чтобы так страдать? Шастун натянул на голову капюшон черной толстовки, укрыв им светлые кудряшки, которые так любила бабушка и, поставив ноги на лавку, спрятал лицо в сложенных на коленях руках. Ком в горле, как рыба-еж, надулся, выпустил колючки, царапая горло, вызывая рыдания. Влага, копившаяся в глазах, впитывалась в черную ткань, делая ее ещё темнее. Потерять ее — было самым страшным на свете. Антон будто падал в пропасть, уверенный, что сейчас разобьётся.

Действительность состоит из вечных потерь. Люди исчезают из жизни, словно пуговицы на некачественной рубашке. Мы идем, делаем шаг за шагом вперед в бесконечную неизвестность, а пуговицы одна за другой остаются позади. Все теряется, отваливается, сдается под гнетом времени и обстоятельств. И самое страшное — это не потерять любимого человека, а понять в конце его пути, что у тебя никогда не было времени, чтобы сказать ему «люблю», «скучаю», «побудь со мной». Но однажды у каждого без исключения (таков закон Вселенной) наступает в жизни момент, когда произносить эти слова становится слишком поздно.

— Антош? — услышал Шаст ласковое прозвище, которое использовали только два человека. Теперь уже один. — Ты что здесь? Почему не зашёл? — подросток почувствовал, как Арсений Сергеевич сел рядом на лавку и осторожно приобнял за плечи. Антона дважды звать не нужно. Он без раздумий нырнул в объятия преподавателя, снова заливая слезами его футболку. Парень чувствовал себя ужасно одиноко. У него же, по сути, кроме бабушки никого не было. Майя не в счёт. За восемнадцать лет Антон видел её всего пару раз. Шастун был безмерно благодарен учителю за поддержку, потому что больше ему не к кому было идти.

— Почему не дома? — тихо спросил мужчина, когда ученик немного успокоился, не выпуская того из объятий.

— Я не вернусь туда, пока Она там, — твердо заявил Антон, и Арсению не нужно было уточнять, кто эта «Она».

Антона с детства воспитывала бабушка. Мать появлялась редко — забегала на полчаса, съедала поставленную хмурой бабушкой на стол тарелку супа и исчезала, бросив перед уходом что-нибудь обидное. Например: «Что-то Антон на блоху стал похож…» Антон никогда не видел блох, но знал, что они маленькие и противные. Маленьким и противным быть не хотелось.

— Не слушай ее, — успокаивала бабушка, видя, как насупился мальчик после ухода матери. — Болтает, что на язык попадет. Всегда такая была.

Майя Олеговна вела свободную жизнь, считала, что главное — собственное счастье, а сын мешал обретению этого счастья. Его нужно было водить в садик, одевать, умывать… Нет, Майя не хотела ничем таким заниматься. Конечно, деньги она иногда давала, но воспитывать — нет!

Вот потому-то Антон с бабушкой жили в своей квартире, а мать — неизвестно где. А после она оказалась в другом городе, и Антон много лет не видел её. Она объявилась, когда Шастун учился в шестом классе. Приехала поздно вечером — голодная, тощая, как бродячая кошка, с лихорадочным блеском в глазах. Антон должен был спать, но проснулся от голосов, подкрался к двери и смотрел на женщину, которая сидела к нему спиной. Они ругались, и бабушка произнесла такое слово, что Антон за дверью сжался в комочек от изумления: как его добрая, вежливая бабушка могла подобное сказать?! Это слово иногда выкрикивал дворник, так ругались взрослые парни во дворе, и Антон знал, что повторять его нельзя, потому что — матерное. После этого Майя больше не появлялась.

Бабушка умерла в одну секунду. Взмахнула рукой, стоя около плиты, застонала, повалилась на бок и упала на пол. «Сердечный приступ, — сказали врачи, разводя руками. — А что вы хотите, лет-то ей уже немало». На кладбище Антон стоял вдалеке от матери, рассматривал оградку, и думал, что её цвет бабушке бы не понравился.

Второй удар ждал Антона после похорон. Мать, закутанная по самые брови в черный платок, подошла к нему и сказала:

— Я через два часа приеду домой. Найди пожрать чего-нибудь.

Подросток не сразу понял, о чем говорит мать, и переспросил:

— Куда приедешь?

— Куда-куда… В квартиру нашу, вот куда.

— Зачем? — по-прежнему не понимал Антон.

— То есть как это зачем? — усмехнулась Майя, вскидывая широкие брови. — Жить. Хватит мне по чужим квартирам мыкаться — чай, не побирушка. Теперь, сынок, мы с тобой будем вместе.

Но Антон в квартиру не вернулся, и плевать, что по документам она принадлежала ему. Пока эта женщина там, он не вернётся. Будет жить хоть в школе, хоть в художке, хоть на улице, но только не с ней.

— Понятно все с тобой, — вздохнул Арсений. — Пошли, — мужчина встал сам и потянул за холодную руку подростка. Хоть на дворе май и днём уже тепло, к вечеру холодало и ночью без куртки лучше не выходить. Антон, который провел на улице несколько часов подряд, замёрз. Толстовка, хоть и была достаточно теплой, от пронизывающего ветра. Но Антон этого не чувствовал. Ему было не до этого.

— Куда? — удивился парень, послушно встав вслед за мужчиной и прихватив свой полупустой портфель.

— Ко мне, — улыбнулся преподаватель, потащив подростка к машине, пока тот не обработал информацию и не начал отнекиваться. — Домой ты не пойдешь, даже если начнется апокалипсис, а оставить тебя ночевать на улице с котами я не могу.

— Да я к Димке пойду, — начал отмазываться Антон, пытаясь вырвать руку из крепкой хватки преподавателя.

— Я бы тебе поверил, — протянул Арсений, буквально втолкнув подростка в машину и захлопнув дверь, — но Диму родители на выходные увезли на дачу сажать картошку, — закончил мужчина, заведя машину. — Поэтому сиди, грейся и не возникай.

Антон устало откинулся на спинку сидения и прикрыл глаза. Сил спорить не осталось. Да и бесполезно это было. Подросток знал, если Арсений Сергеевич что-то решил, то он это сделает.

Мужчина же помахал рукой Воле, обеспокоенно наблюдавшему из окна, показал пальцами «Ок» и плавно вырулил со двора, в котором располагалась художественная школа.

Антон по-прежнему чувствовал себя ужасно. В сердце и на душе образовалась пустота, в которой парень боялся потеряться. Одна мысль о красках вызывала жгучую боль, поднимая из глубин приятные воспоминания, теперь превратившихся из теплых пушистых котов в ежей, вроде и милых, а тронь, и он сделает больно. Шастун подумал о том, что рисовать он больше не сможет, и эта мысль ножом полоснула по и так израненному сердцу. Единственной ложкой меда в этой бочке дегтя было ощущение, что он всё-таки не остался одинок, потому что не сидел на холодной лавке, а ехал в теплой машине с Арсением Сергеевичем.