А ромашки глядят в небо (джен)

Медленно и уныло темнело. Точнее, вечерело. Темнеть может в деревне, в лесу, в поле, а в городе, к сожалению или к счастью, ночь светлее дня. Мутно-серый закат равнодушно прощался с днём. Густела вечерняя синева, все еще сохраняя оттенки индиго. Несмотря на то, что Антон, по сути, был художником, изощрённые цвета красок не знал, а этот запомнил, потому что Арсений Сергеевич называл их дети индиго всякий раз, когда они с друзьями творили какую-то дичь. Например, надели всем гипсовым головам в художественной школе медицинские маски и, объявив карантин, подперли дверь шваброй, не пуская в класс преподавателей.

Подросток посмотрел на вечернее небо, скрытое могучими кронами деревьев. Оттенков на нем было даже больше, чем Арсений Сергеевич однажды приказал ему изобразить на пейзаже цветными карандашами. Овечки-облака, переливающиеся в теплом оранжево-охристом свете уходящих лучей, неспешно плыли по бескрайнему небосводу. Сиреневые сумерки накрыли парк. И речь шла совершенно не о вампирах и оборотнях. Дневной ветерок стих, ни один лист на ветвях не дрожал. Силуэты деревьев, кустов, гипсовых статуй, беседок и ротонд кутались в плащи теней, словно посланцы таинственных сил из иных пространств.

Антон впервые не ощущал привычный подъем в предвкушении наступающего вечера, когда можно будет мечтать, творить и отодвинуть локтем на завтра то, что раздражающе наседало сегодня. Вид вечернего города, наоборот, навевал печаль. Вспоминалось что-то забытое. И сразу же забывалось опять. Небо казалось пустыней, звёзды — холодными мрачными покойниками, трупами в этом безжизненном, бессмысленном мире.

А богатое воображение дорисовывало им различные детали. На душе было легко, светло, руки сами водили карандашом по бумаге, сращивая из расплывчатых образов, шедевры. Антон никогда не чувствовал себя одиноким. В школе были друзья, преподаватели, а дома всегда ждала Подросток медленно брёл по вымощенными плиткой дорожкам парка. Вокруг все двигалось, радовалось жизни, близости лета. Люди проходили мимо, ели мороженое, разговаривали, смеялись. Кто с друзьями, кто с семьёй, кто со второй половинкой. Антон был один. Он шел вперёд, ничего и никого не замечая, затерявшись где-то внутри самого себя. Парень любил гулять один, но одиночества никогда не испытывал. Это терапия. Нужно побыть одному, чтобы зарядить свои батарейки. Антон любовался природой, наблюдал за людьми и, сидя на лавке, делая наброски прохожих, отдыхал от повседневной суеты. С удовольствием вдыхал свежий, вечерний воздух, приятно наполнявший лёгкие. На лице у Антона в эти моменты играла счастливая улыбка, а в голове плясали воспоминания или события прошедшего дня. Они в пестрых, цветастых платьях кружились в танце, яркими пятнами всплывая в мыслях. бабушка.

В одно мгновение все изменилось. Рухнуло. Потеряло значение и смысл. Черная краска разлилась на лист, похоронив под собой цветную и радостную картину. Мир перевернулся с ног на голову, начал медленно рушиться. Словно таракашки побежали трещины, как после землетрясения посыпались камешки и огромные булыжники, тяжёлым грузом опав на душе, не давая элементарно вздохнуть. Какой-то очень крупный булыжник пробил огромную дыру, в которую упало все, что могло. Антон был опустошен: и физически, и морально. Слишком тяжело, больно, невыносимо. Но разве пустота может испытывать боль? Видимо да. Подросток на автомате передвигал ноги, совершенно не осознавая зачем и не задумываясь, что он вообще здесь делает. Это был какой-то внутренний инстинкт — идти.

Ходьба успокаивала. В ходьбе была целительная сила. Равномерное перемещение ног, одна-другая, одна-другая, одновременно ритмические взмахи рук, ускорение частоты дыхания, легкая стимуляция сердечной деятельности, активность зрения и слуха, необходимая для определения направления и сохранения равновесия, прикосновение к коже прохладного воздуха — все это явления, главным образом совмещающие тело и дух, от которых может воспрянуть даже опечаленная и угнетенная душа. Когда грустно, он шел. Шаг за шагом переступал собственные сомнения. Во время пеших прогулок легчало. Только не сегодня.

Ещё три дня назад все было просто замечательно. Наступил май, тепло. Одиннадцатиклассник Антон вместе с одноклассниками считал ворон, развалившись на парте, прогуливал уроки физ-ры, готовился к последнему звонку и экзаменам как в школе, так и в художке, пил с бабушкой по вечерам ромашковый чай.

Антон рисовал сколько себя помнил. Бабушка считала, что у него талант. Она же и уговорила внука попытаться поступить в художественную школу. Антон долго сопротивлялся, продолжая втихую рисовать и считать себя бездарностью, но женщина оказалась настойчивее. И впоследствии подросток был благодарен ей за эту настойчивость. В художку парень поступил с лёгкостью, удивив преподавателей своими способностями. Буквально в самом начале вступительного экзамена Арсений Сергеевич, один из учителей, подошёл к Антону и, как он думал, максимально незаметно начал указывать на него своему коллеге Павлу Алексеевичу. Спустя пару минут оба мужчины облепили подростка, как майские жуки фонарный столб, с выпученными глазами наблюдая за работой. А у Антона мурашки по спине бежали и руки дрожали. Он не выносил, когда на него смотрят во время рисования. Мысли сразу вылетали из головы, и все валилось, ничего не получалось. Благо Попов заметил волнение подростка и быстро ретировался, утащив за собой друга, до конца экзамена больше не тревожа парня. А через неделю Антон впервые пришел в художественную школу, в отличие от общеобразовательной, ставшей ему по-настоящему вторым домом.

Все обвалилось буквально в мгновенье. Не успел Антон даже моргнуть. В тот день он был в художке, когда привычная жизнь Шастуна, без предупреждения, просто упала.

Солнце за окном медленно опускалось за горизонт, люди спешили домой, а в здании, залитом жёлтым светом уходящих лучей, как могли, трудились ученики. В конце маленького кабинета умещались три ряда парт, накрытые заляпанными красками клеенками. После занятий учеников заставляли их вытирать, но уставшие старшеклассники, покидавшие заведение самыми последними, удобно забывали об этом. На прозрачных тканях красовались различного рода надписи, рисуночки, номера телефонов, по которым можно было дозвониться Попову и Воле. Вдоль одной из стен возвышались шкафы, на полках которых гнездились чучела птиц, коротали свой век многочисленные кувшины и вазы: старые и новые, пыльные и совсем чистые, со сколами, трещинами и без них. Каждая имела свою неповторимую историю, которую учителя из года в год рассказывали ученикам, а те делились ими друг с другом. Гипсовые скульптуры и головы, главные обитатели художественных школ, ютились на всевозможных поверхностях. От времени гипс давно потерял свою первоначальную белизну, местами потрескался или откололся. Голова Нефертити вообще была склеена Павлом Алексеевичем после того, как Шастун безжалостно грохнул ее об пол, чуть не разбив и свою черепушку. Гипсовые изваяния, кажется, молили о пощаде, но их никто не слышал, оставляя извечными пленниками кабинета, вынужденными днями и ночами позировать для юных дарований. Вдоль стен, увешанных гипсовыми розетками и работами учеников, стояли, плотно прилегая друг к другу, постановки натюрмортов, на каждой из которых висела бумажка: «Не разбирать! Убью!» Но угрозу упорно игнорировали, перекладывая и переставляя многочисленные вазы, фрукты, перевешивая драпировки.

Время близилось к восьми, поэтому в классе остались лишь отъявленные художники, а в соседнем кабинете до полдевятого были заточены начинающие творцы, без родителей не имеющие возможности сбежать домой пораньше. Царила привычная уютная, спокойная и дружеская атмосфера, которую так любил Антон. Дима, его лучший друг устроил перерыв и, сходив в магазин, находившийся буквально напротив школы, уплетал булку. Оксана и Катя, включив на телефоне какое-то шоу, трудились над своими работами за первой партой. Арсений Сергеевич, хмурясь и тихо ругаясь под нос, заполнял на компьютере документы для очередного конкурса. Павел Алексеевич через стенку воевал с детишками на лепке, откуда периодически доносился радостный смех детей и самого преподавателя. Сам Антон, заткнув уши беспроводными наушниками, заканчивал один из многочисленных пейзажей, серия которых будет представлена на их с Димой июньской выставке. У девочек такая была зимой.

Запах разбавителя, напоминавший еловые ветки, давно стал неотъемлемой частью жизни Антона. Он заменил одеколон, нагло поселился в комнате, впитался в кожу рук и, кажется, саму душу. Под бодрый мотив масляная краска хаотичными мазками послушно ложилась на холст, на котором постепенно вырисовывался маленький деревенский домик ранним утром. Антон писал с фотографии, сделанной прошлым летом в деревне у бабушкиной подруги. Конечно, рисовать с натуры парню нравилось больше, но приходилось довольствоваться тем, что есть.

Рядом с криво намеченным простым карандашом забором, на уже зелёной травке, паслось белое пятно, которое в будущем станет козой. В углу переплелись ветками две молодые берёзки, а на заднем плане насыщалось голубым цветом утреннее небо. На пустой полянке у домика подросток собирался высадить ромашки. Они присутствовали на всех его летних пейзажах. Не по стилю и не по мазкам, даже не по подписи в углу холста узнавались работы Антона, а по ромашкам. Их очень любила его бабушка. На праздники внук всегда дарил ей букеты былых цветов с солнышком внутри и изображал на картинах, тем самым посвящая их любимой бабуле. Шастун считал себя живописцем. Пейзажи и натюрморты красками давались ему легче, чем карандашные или декоративные работы. Но так думал только Антон. Преподаватели же, как и бабушка, свято верили, что парень талантлив во всем, что касается рисования. Шастун не спорил, но оставался при своем мнении.

Мазок белой краской опустился на голубое небо. Мягкие ворсинки синтетической кисти прошлись по холсту, оставляя после себя следы, никак не превращавшиеся в редкие облака. Антон начинал злиться. Он бился над ними уже третий урок, все замазывая и замазывая голубым цветом и начиная заново. Терпению пришел конец. Отбросив кисточку и убрав наушники, подросток позвал преподавателя и, решительно взяв холст в руки, направился к мужчине за помощью.

Арсений Сергеевич, преподаватель по живописи, был для Антона вторым близким человеком после бабушки. За годы, проведенные в художественной школе, он как-то осторожно, незаметно, из простого учителя превратился в наставника и надёжного друга. Попов был готов прийти на помощь в любое время дня и ночи. Антон, привыкший тусить с вдохновением исключительно в темное время суток, без раздумий писал Арсению Сергеевичу и в два, и в три часа ночи, зная, что тот откликнется. Мужчина сам в это время обычно не спал — работал, но мог и проснуться, чтобы ответить на сообщение ученика.

До стола учителя оставалась пара шагов, но Антона остановил телефонный звонок. Кажется, в тот момент замолчал весь мир, потому что Шастун помнит только оглушающую тишину и голос соседки в трубке, произнесший что-то невозможное, неправильное. «Бабушка умерла», — фраза, донесшаяся из динамика телефона, громом разнеслась по помещению, эхом отскочив от стен и застряв у подростка в голове. Антон так и замер с телефоном у уха и холстом в руках. В первое мгновение он не почувствовал ни-че-го. Вообще. Мозг не воспринял информацию. Не смог. Потому что этого не могло быть. Нет. Нет, не могло. В голове поселилась пустота, а мир, кажется, замер, осмысливая информацию.

Рука обессиленно опустилась. Из ослабевших пальцев выпал телефон. Холст громко стукнулся об пол. Грудь сдавило в тиски, в горле встал ком. Мир расплывался из-за слез, застеливших глаза. В душе поселилась непреодолимая тоска, принося невыносимую боль, от которой не спасет ни обезболивающее, ни пластырь, ни подорожник. Даже время. Оно не лечит, а просто идет дальше и никогда не останавливается, поэтому нужно каким-то чудом прихватить с собой воспоминания и идти вперед вместе с ними.

Только в то самое мгновение, когда он понял, чего лишился, когда потеря кровоточила, а частицы в сознании ещё не начали собираться, значение потерянного предстало перед ним со всей ясностью. Антон, закрыв глаза руками, горько разрыдался, не имея сил сдвинуться с места. Тогда он впервые, на мгновение, почувствовал себя одиноким. Но в следующую минуту на плечи легли теплые сильные руки, притянув подростка в крепкие объятия, не позволяя утонуть в страхе и отчаянии. Антон на автомате спрятал лицо на плече преподавателя, до побеления костяшек вцепившись в его футболку, будто боясь, что и он может исчезнуть. Шастун практически выл, чувствуя в этот момент только боль, разрывавшую душу на части, и ещё одни родные руки, в успокаивающем жесте гладившие по спине.

Антон резко остановился, уперевшись носками кроссовок в знакомые ступеньки. Подняв голову, подросток обнаружил, что за воспоминаниями не заметил, как дошел до художки. Ноги сами принесли его к зданию. Неудивительно. Он всегда приходил сюда, когда было плохо, и рисовал. Вымещал на холстах свою злость, делился грустью и радостью. Он был талантлив не потому, что писал какие-то сложные и неповторимые картины, а потому, что его работы были пропитаны эмоциями. Каждый пейзаж имел свою изюминку, которая цепляла, заставляла остановиться и поискать. Антон умел передавать атмосферу. Картины будили в душе неравнодушных какие-то чувства, заставляли задуматься или на минуту окунуться в воспоминания. Шастун, безусловно, был талантлив и бабушка первая, кто это увидела.

Время было уже почти девять, поэтому в школе осталась только охранница Ольга, сидевшая там больше для проформы, чем для охраны бесценных шедевров подростков, и скорее всего, Попов с Волей. В окне мелькнул силуэт Павла Алексеевича, который, обычно, уходил самым последним. Антон мог бы зайти, особенно после того, как не появлялся на занятиях три дня и все равно не собирался сегодня домой. Поговорить со взрослыми, порисовать, несмотря на поздний час. Ему всегда были рады. Но не было ни сил, ни желания. Шастун не спал почти две ночи. Первую просто не смог уснуть: пропитывал подушку слезами, а вторую мучался на маленьком диване у Димки, но не жаловался, потому что был рад даже этому. Пока она дома, он туда не вернётся.

Шастун устало плюхнулся на лавку у входа. Он сбежал сразу после поминок и несколько часов бездумно бродил по парку, ничего не замечая: ни усталости, ни голода. Он чувствовал только пустоту и боль, разъедавшую изнутри. Хотелось плакать, но слез почему-то не было. Подросток достал было из рюкзака скетчбук, надеясь сделать пару набросков, чтобы отвлечься, но ромашки, нарисованные на обложке, заставили убрать альбомчик обратно. Его подарила бабушка. Первый скетчбук Антона, в котором ценна была каждая страничка, особенно сейчас. От одного вида карандаша начинало тошнить. Воспоминания нахлынули волной, топя в отчаянии. Его первый неудачный рисунок, который бабушка все равно расхваливала и даже поставила в рамке на своем комоде. Первый пейзаж: ромашковое поле в деревне, где они с бабушкой часто бывали летом. Подарок бабуле на день рождения. Антон гордился им до сих пор и считал своим единственным лучшим творением. Он вложил в него душу, попытался передать хотя бы частичку той безмерной любви и сохранить для бабушки воспоминания о чудесном времени. Как же она обожала этот пейзаж. Даже заставила Арсения Сергеевича, заглянувшего к ним, забить в стену гвоздь и повесить картину. Она подолгу лежала на кровати, любуясь природой на картине и вспоминая свою любимую поляну и время проведенное с внуком. В груди неприятно закололо и болезненно сжалось так, что захотелось кричать от бессилия. Судьба — хреновый художник: пишет его историю косо, криво, непрофессионально, не спрашивая позволения, и с каждым новым мазком на этой картине, он всё дальше и дальше от близких ему людей. Он идёт вперёд, а они остаются там… Да почему жизнь так жестока? За что? Что он сделал плохого, чтобы так страдать? Шастун натянул на голову капюшон черной толстовки, укрыв им светлые кудряшки, которые так любила бабушка и, поставив ноги на лавку, спрятал лицо в сложенных на коленях руках. Ком в горле, как рыба-еж, надулся, выпустил колючки, царапая горло, вызывая рыдания. Влага, копившаяся в глазах, впитывалась в черную ткань, делая ее ещё темнее. Потерять ее — было самым страшным на свете. Антон будто падал в пропасть, уверенный, что сейчас разобьётся.

Действительность состоит из вечных потерь. Люди исчезают из жизни, словно пуговицы на некачественной рубашке. Мы идем, делаем шаг за шагом вперед в бесконечную неизвестность, а пуговицы одна за другой остаются позади. Все теряется, отваливается, сдается под гнетом времени и обстоятельств. И самое страшное — это не потерять любимого человека, а понять в конце его пути, что у тебя никогда не было времени, чтобы сказать ему «люблю», «скучаю», «побудь со мной». Но однажды у каждого без исключения (таков закон Вселенной) наступает в жизни момент, когда произносить эти слова становится слишком поздно.

— Антош? — услышал Шаст ласковое прозвище, которое использовали только два человека. Теперь уже один. — Ты что здесь? Почему не зашёл? — подросток почувствовал, как Арсений Сергеевич сел рядом на лавку и осторожно приобнял за плечи. Антона дважды звать не нужно. Он без раздумий нырнул в объятия преподавателя, снова заливая слезами его футболку. Парень чувствовал себя ужасно одиноко. У него же, по сути, кроме бабушки никого не было. Майя не в счёт. За восемнадцать лет Антон видел её всего пару раз. Шастун был безмерно благодарен учителю за поддержку, потому что больше ему не к кому было идти.

— Почему не дома? — тихо спросил мужчина, когда ученик немного успокоился, не выпуская того из объятий.

— Я не вернусь туда, пока Она там, — твердо заявил Антон, и Арсению не нужно было уточнять, кто эта «Она».

Антона с детства воспитывала бабушка. Мать появлялась редко — забегала на полчаса, съедала поставленную хмурой бабушкой на стол тарелку супа и исчезала, бросив перед уходом что-нибудь обидное. Например: «Что-то Антон на блоху стал похож…» Антон никогда не видел блох, но знал, что они маленькие и противные. Маленьким и противным быть не хотелось.

— Не слушай ее, — успокаивала бабушка, видя, как насупился мальчик после ухода матери. — Болтает, что на язык попадет. Всегда такая была.

Майя Олеговна вела свободную жизнь, считала, что главное — собственное счастье, а сын мешал обретению этого счастья. Его нужно было водить в садик, одевать, умывать… Нет, Майя не хотела ничем таким заниматься. Конечно, деньги она иногда давала, но воспитывать — нет!

Вот потому-то Антон с бабушкой жили в своей квартире, а мать — неизвестно где. А после она оказалась в другом городе, и Антон много лет не видел её. Она объявилась, когда Шастун учился в шестом классе. Приехала поздно вечером — голодная, тощая, как бродячая кошка, с лихорадочным блеском в глазах. Антон должен был спать, но проснулся от голосов, подкрался к двери и смотрел на женщину, которая сидела к нему спиной. Они ругались, и бабушка произнесла такое слово, что Антон за дверью сжался в комочек от изумления: как его добрая, вежливая бабушка могла подобное сказать?! Это слово иногда выкрикивал дворник, так ругались взрослые парни во дворе, и Антон знал, что повторять его нельзя, потому что — матерное. После этого Майя больше не появлялась.

Бабушка умерла в одну секунду. Взмахнула рукой, стоя около плиты, застонала, повалилась на бок и упала на пол. «Сердечный приступ, — сказали врачи, разводя руками. — А что вы хотите, лет-то ей уже немало». На кладбище Антон стоял вдалеке от матери, рассматривал оградку, и думал, что её цвет бабушке бы не понравился.

Второй удар ждал Антона после похорон. Мать, закутанная по самые брови в черный платок, подошла к нему и сказала:

— Я через два часа приеду домой. Найди пожрать чего-нибудь.

Подросток не сразу понял, о чем говорит мать, и переспросил:

— Куда приедешь?

— Куда-куда… В квартиру нашу, вот куда.

— Зачем? — по-прежнему не понимал Антон.

— То есть как это зачем? — усмехнулась Майя, вскидывая широкие брови. — Жить. Хватит мне по чужим квартирам мыкаться — чай, не побирушка. Теперь, сынок, мы с тобой будем вместе.

Но Антон в квартиру не вернулся, и плевать, что по документам она принадлежала ему. Пока эта женщина там, он не вернётся. Будет жить хоть в школе, хоть в художке, хоть на улице, но только не с ней.

— Понятно все с тобой, — вздохнул Арсений. — Пошли, — мужчина встал сам и потянул за холодную руку подростка. Хоть на дворе май и днём уже тепло, к вечеру холодало и ночью без куртки лучше не выходить. Антон, который провел на улице несколько часов подряд, замёрз. Толстовка, хоть и была достаточно теплой, от пронизывающего ветра. Но Антон этого не чувствовал. Ему было не до этого.

— Куда? — удивился парень, послушно встав вслед за мужчиной и прихватив свой полупустой портфель.

— Ко мне, — улыбнулся преподаватель, потащив подростка к машине, пока тот не обработал информацию и не начал отнекиваться. — Домой ты не пойдешь, даже если начнется апокалипсис, а оставить тебя ночевать на улице с котами я не могу.

— Да я к Димке пойду, — начал отмазываться Антон, пытаясь вырвать руку из крепкой хватки преподавателя.

— Я бы тебе поверил, — протянул Арсений, буквально втолкнув подростка в машину и захлопнув дверь, — но Диму родители на выходные увезли на дачу сажать картошку, — закончил мужчина, заведя машину. — Поэтому сиди, грейся и не возникай.

Антон устало откинулся на спинку сидения и прикрыл глаза. Сил спорить не осталось. Да и бесполезно это было. Подросток знал, если Арсений Сергеевич что-то решил, то он это сделает.

Мужчина же помахал рукой Воле, обеспокоенно наблюдавшему из окна, показал пальцами «Ок» и плавно вырулил со двора, в котором располагалась художественная школа.

Антон по-прежнему чувствовал себя ужасно. В сердце и на душе образовалась пустота, в которой парень боялся потеряться. Одна мысль о красках вызывала жгучую боль, поднимая из глубин приятные воспоминания, теперь превратившихся из теплых пушистых котов в ежей, вроде и милых, а тронь, и он сделает больно. Шастун подумал о том, что рисовать он больше не сможет, и эта мысль ножом полоснула по и так израненному сердцу. Единственной ложкой меда в этой бочке дегтя было ощущение, что он всё-таки не остался одинок, потому что не сидел на холодной лавке, а ехал в теплой машине с Арсением Сергеевичем.

До дома они добрались минут за двадцать, поэтому Антон даже не успел поспать, хотя у него уже слипались глаза. Подросток смутно помнил, как вышел из машины и добрел за Арсением Сергеевичем до квартиры, но зато отчётливо запомнил запах, окутавший его, стоило ступить в прихожую. Антон не хуже наркомана втянул носом воздух, пропитанный таким родным свежим еловым ароматом разбавителя, перемешанный с нотками парфюма Попова и душистым мылом, которым учитель безуспешно отмывал въевшуюся краску. Почти таким же был и запах дома Шастуна, только вместо духов — душистая ромашка. Бабушка постоянно заваривала ромашковый чай, тонкий аромат которого наполнял всю квартиру и даже пробивался в комнату подростка, смешиваясь с разбавителем.

Парень так и стоял на месте, глубоко вдыхая, наслаждаясь, и кажется, немного расслабляясь. В груди всё ещё щемило, но теперь ощущение, что прежняя жизнь безвозвратно потеряна, не было таким стойким и тяжёлым. Всё-таки что-то осталось. И Антон будет держаться за эти остатки, как за спасательные круги, чтобы не утонуть в горе и боли, конца и края, которым видно не было.

— Антош, разувайся, вот тебе тапочки, — вывел из размышлений парня преподаватель, повесив пальто и направившись в ванную, находившуюся прямо перед входом в кухню, хорошо просматриваемую из коридора. — Проходи, не стесняйся, — долетел до подростка голос Попова, приглушенный шумом воды.

Помявшись пару мгновений, Антон опустил на пол рюкзак, развязал кроссовки и, аккуратно поставив их рядом с ботинками мужчины, нерешительно двинулся в сторону ванной.

— Мой руки, а я пойду найду что-нибудь на ужин, — мягко улыбнулся Арсений, вызвав неуверенную ответную улыбку.

Парень капнул на ладони мыла, и вспенив, поднес к лицу, наслаждаясь душистым ароматом, разбудившим воспоминания. Такое же мыло стояло в ванной у Шастуна и в художественной школе. Оно имело какое-то увлажняющее свойство и очень запоминающийся аромат. Им пахли бабушкины руки: маленькие, они буквально утопали в широких ладонях Антона, нежные, мягкие и в морщинках. Поздно вечером, когда за окном уже было темно, подросток приходил в зал, где бабуля смотрела телевизор. Ложился к ней на диван, осторожно укладывал голову на колени, и она ласково перебирала светлые кудряшки аккуратными старыми пальчиками, на которых сохранялся приятный запах жидкого душистого мыла.

Антон резко распахнул глаза. Он стоял в ванной. Лилась вода. Арсений Сергеевич чем-то гремел на кухне. Подросток сунул мыльные руки под кран и посмотрел в зеркало напротив. Глаза покраснели и опухли, по щекам текли слезы, буквально обжигая кожу. Шастун шмыгнул носом и плеснул в лицо воды, пытаясь успокоить снова расшалившиеся чувства. Он думал, что уже все выплакал, но, видимо, нет.

Потерять близких — самое худшее в этой жизни. Теперь Антон понимал это как никогда. Ему казалось, что он не ценил то, что имел, и в итоге потерял всё. Единственное, что у него осталось — это друг и преподаватель. Последнее, что осталось у него в этой жизни.

— У тебя все хорошо? — заглянул в комнату Арсений.

— Да-да, — отозвался подросток, и выключив воду, схватил полотенце, спрятав в нем лицо, вытирая. — Иду.

Мужчина коротко кивнул и удалился, давая парню время привести себя в порядок.

— На ужин макарошки, — радостно объявил Попов вошедшему на кухню парню и поставил тарелку на стол.

Маленькую комнату заполнил свежий воздух, пробравшись в приоткрытое на проветривание окно. Лёгкий вечерний ветерок колыхал тюль. На плите кипятился чайник.

— Антош, не стой, нарежь пока помидоры, — попросил Арсений, следя за сосисками в кастрюльке и что-то выискивая в шкафчике.

Подростку дважды повторять не нужно. Антон быстро расправился с овощами, чьи внутренности, как кровь, лужицей растеклись по деревянной разделочной доске. Красные неровные дольки были нарезаны, свалены в миску и замазаны майонезом. Пока Шастун тщательно все перемешивал, Арсений Сергеевич мастерски избавился от следов убийства, вытерев со стола и помыв дощечку. Теперь полиция их не поймает.

К концу ужина у Антона уже просто закрывались глаза. Последние дни он почти не ел: кусок в горло не лез. А сейчас, наконец поев, подросток понял, насколько сильно проголодался. Усталость тоже напомнила о себе. Антон был истощен как физически, так и морально. Ему просто необходимо было отдохнуть, и Арсений Сергеевич прекрасно это видел. Он искренне сочувствовал ученику. Преподаватель давно привязался к нему: всегда весёлому, энергичному, светящемуся, словно солнышко, в самый хмурый день, парню. Арсений одинаково любил всех своих учеников, но Антон… Он считал его другом, подопечным, за которого нес ответственность. Попов видел, как плохо было Антону, но ничего конкретного сделать не мог. Только быть рядом, не оставлять его одного. Это, конечно, ничтожно мало, и Арсения подобный расклад дико бесил, но в данной ситуации он, и правда, был бессилен.

— Пойду постелю в соседней комнате на диване. Извини, там немного пахнет разбавителем, потому что я там, обычно, работаю и сплю, но на всякий случай проветрю, — предупредил Попов, поставив перед Антоном кружку с ромашковым чаем, вызвав очередной поток слез.

Мужчина сначала нахмурился, не поняв, чем была вызвана такая бурная реакция, а когда сообразил было уже поздно. Антон, уронив голову на сложенные руки, снова тихо плакал.

— Извини, я на автомате, тоже его очень люблю, — обнял парня преподаватель, чувствуя себя виноватым. Но Антон лишь потряс головой, показывая, что не стоит зацикливаться.

Вздохнув, Арсений удалился: пошел застилать диван и искать чистый комплект белья.

Антон остался на кухне один. Он сидел за столом, утирая влагу на глазах рукавами толстовки, и чувствуя, будто из тела что-то выпало, но ничего не осталось взамен, осталась на его месте одна лишь пустота. Как кусок души оторвали. Несправедливость, как волк, злой и беспощадный, вцепилась острыми зубами, резко оторвав огромную часть. Теряя дорогого сердцу человека, вместе с ним навсегда гибнет незаменимая частичка души.

— Тош, пойдем, тебе нужно отдохнуть, — на плечо парня опустилась рука преподавателя, и Антон резко распахнул глаза, поняв, что успел заснуть. — Идём, — потянул Арсений подростка, вынуждая подняться со стула и последовать за ним.

Шастун чувствовал себя ещё хуже и уже не понимал морально или физически, а может и то, и другое. Ноги совсем не держали, поэтому он крепко держался за Арсения Сергеевича, боясь упасть. Было одновременно жарко и душно, несмотря на открытые окна, но Антона, кажется, знобило. Горело лицо, наверное, обветренное во время долгой прогулки. Глаза слипались и очень хотелось лечь, закрыть их и просто забыться. Здесь и сейчас. Прямо на полу в коридоре. Во сне проблем нет. Но даже в таком состоянии Антон смог изумиться открывшейся ему картине.

Небольшая светлая комната была больше мастерской, чем комнатой. Свет не горел, но темноту разгонял теплый луч уличного фонаря. У одной стены стоял внушительный диван, который даже раскладывать не было нужды. На нем лежала белая простыня, подушка и одеяло. А противоположная стена была покрашена светлой краской, а не заклеена обоями, и пестрила самыми разными оттенками. Часть темного ламината покрывали старые газеты, на которых стояли банки с краской, разбавителем для масла и растворителем, валялись кучками и по-отдельности кисти разных размеров, пара деревянных палитр уместились на маленькой табуретке у окна, а на подоконнике ютилась гипсовая голова Давида, служившая вешалкой для тряпок. В углу покоился мольберт. Но самое главное, что вся стена была заставлена холстами самых разных размеров. И каждый был полноценной законченной картиной.

Антон так и замер на пороге, хлопая покрасневшими глазами и рассматривая удивительные пейзажи, написанные Арсением Сергеевичем. Подросток и раньше видел работы преподавателей, и знал, что они мастера своего дела, но никогда не осознавал насколько. У Шастуна даже перехватило дыхание от увиденного. Но его внимание привлек кусочек холста, на который удачно падал свет. Картина была закрыта какой-то тряпкой, но Антон уверенно шагнул вглубь комнаты и сдернул ее.

— Нравится? — спросил Арсений Сергеевич, подойдя к замершему подростку.

— У меня нет слов, — выдохнул парень. — Где это?

— В самом конце парка. Мы раньше туда на пленэр ходили, а потом как-то перестали. Если хочешь, можем сходить после выставки. Как раз ромашки распустятся.

Не дождавшись ответа, Попов потянул Антона к дивану, и усадив, вручил свою футболку и спортивные штаны, которые как раз должны были подойти не по годам высокому подростку. Летний пейзаж: ромашковое поле, чистое голубое небо, а вдалеке пара берёзок, остался стоять на своем месте. Шастун так и смотрел на него, не смея отвести взгляд. Бабушке бы понравилось. При мысли о выставке в груди неприятно кольнуло. Любое напоминание о рисовании автоматически связывалось с бабулей и покрывалось печальным синим цветом, оставаясь где-то в счастливом прошлом.

— Арсений Сергеевич, — нерешительно произнес подросток, замявшись, — мне кажется, я не смогу больше писать. Не хочу, — Антон почувствовал, что после этих слов во рту будто остался неприятный привкус, но все сказанное казалось правильным.

— Это ещё что за новости? — искренне удивился Арсений, а в голосе прорезались стальные нотки. — С чего вдруг?

— Кому это теперь нужно? — пожал плечами Антон.

— Как это кому, как это кому? — неожиданно взвился Попов.

— Ни-ко-му, — подскочил с дивана Шастун, вспыхнув, — мои работы посредственны и никакой ценности не имеют, только бабушка их любила, именно бабушка считала мои картины произведениями искусства, для нее я рисовал, — прокричал Антон, и тяжело дыша, уставился на грозного Арсения Сергеевича. — Зачем теперь это все? Я никому кроме нее не нужен.

— Шастун, ты дурак? — рыкнул Попов, вплотную шагнув к Антону, мгновенно растерявшему весь свой пыл. Преподаватель выглядел рассерженным, причем, сильно. В таком состоянии подросток видел его все один раз. — У тебя талант, открывающий столько дорог и возможностей, а ещё неотъемлемая часть тебя самого. Твоя бабушка видела это и делала все возможное, чтобы ты развивался и был счастлив. Сколько сил, времени и нервов она вложила в тебя и твое творчество. Тебе всего восемнадцать, но твои картины уже сейчас легко спутать с картинами наших взрослых художников. А ты просто хочешь взять и по щелчку пальцев уничтожить все ее, собственные и мои старания? Ты мне нужен, слышишь? А теперь, Шастун, ответь, ты дурак? — почти выкрикнул Арсений в лицо Антона. — Она считала тебя сильным, а стоило ей уйти и все, сдаешься? Бежишь, поджав лапки, испугавшись, что ничего не получится?

— Нет, просто… — оскалился подросток, что просто Антон не знал. Сейчас, после слов учителя он почувствовал себя самым настоящим предателем. Арсений Сергеевич ведь был прав. Все, что сказал Попов было правдой, которую Шастун чувствовал, но не мог понять, поэтому кто-то должен был озвучить это.

— Антош, все теряют тех, кого любят, — смягчился Арсений Сергеевич, пожалев о том, что просто сорвался на парня. Но он испугался, что может потерять Антона, потому что тот потеряется сам. Гнев — всегда страх, а страх — всегда страх потери. Ему тоже было тяжело принять это, ведь бабушка Антона за несколько лет стала и его другом, но Шастуну было намного хуже. Арсений знал, что тот сейчас чувствует, поэтому собирался не позволить подростку утонуть в этом состоянии и загубить себе жизнь. Бабушка Антона не простила бы ему этого.

— Но настоящая проверка — что ты сделаешь, когда их не станет. Только тебе решать, что делать после потери, — Арсений подошёл к Антону и потянул его на диван, сев рядом. Подросток стал выглядеть ещё хуже: кожа побелела, будто мелом намазали, руки подрагивали. Шастун, находясь в какой-то прострации, лег, устроив голову у преподавателя на коленях. Попов никак не отреагировал, только начал мягко поглаживать ученика по голове. — Ничто не избавит от боли потери близкого человека, поверь, я знаю, о чем говорю. Мы будем жить с этим до конца своих дней, как бы далеко этот конец ни был. Нужно лишь набраться смелости и отпустить… Те, кого мы действительно любим, они ведь, никогда не уходят. Они остаются в наших сердцах навечно.

— Это лишь слова, — пробормотал Антон, прикрыв глаза, в уголках которых снова начала скапливаться влага. — Мне всё ещё больно и страшно.

— Я знаю. Но со временем станет чуть легче. Перестаешь постоянно думать об этом, но только память все равно остается с тобой. Бабушка любила тебя и желала только лучшего. Хотела, чтобы ты был счастлив.

— Я тоже ее любил. До сих пор люблю.

— Тогда не подводи ее, не твори глупостей. Сделай так, как она хотела.

— Но я не могу. Мне тошно от одной мысли о том, чтобы взять в руки кисть. А вдохновение? Она была моей музой, все мои картины посвящены ей.

Арсений незаметно улыбнулся, услышав это.

— Так что тебе мешает продолжать посвящать ей картины. Она жива, пока жива память о ней, и твои картины сохранят ее даже лучше тебя самого. В любом случае, вдохновение к тебе сейчас не придет, потому что ты устал. Отдохнёшь немного, наберёшься сил и продолжишь творить. Главное помни, что ты — не один. Я всегда рядом и готов помочь в любое время дня и ночи, просто не молчи, прошу.

Арсений не был уверен, услышал ли его Антон, потому что, опустив взгляд, обнаружил, что подросток уже крепко спал. В любом случае, мужчина присмотрит за ним и сделает все, что в его силах, чтобы у Шастуна все было хорошо. Попов, посидев какое-то время, смотря на свои картины в свете фонаря и на автомате продолжая гладить подростка, резко вернулся в реальность, услышав сигнал пришедшего уведомления. Телефон остался на кухне вместе с нетронутой чашкой чая. Пришлось подняться, что оказалось очень непросто. Антон, как кот, который мог проснуться стоило пошевелиться. Но Арсений справился, даже стянул с подростка толстовку. Правда, Попову показалось, что у Шаста температура, но пощупав лоб, он ничего не почувствовал, и укрыв ученика одеялом, ушел.

* * *

За окном стояла глубокая ночь. На небо вылили художественную тушь, а очередной творец набрызгал белой краской миллиарды маленьких звёздочек. Слева подрисовал кружок, полную луну, чуть переборщив с размерами. Несмотря на поздний час город продолжал жить, двигаться, не замирал даже на мгновение. Светофор безостановочно менял цветных человечков, машины шумели на шоссе. В доме напротив в половине окон поселилась непроглядная темнота, а в оставшихся жили либо студенты, что в столь поздний час литрами вливали в себя кофе и учили тонну материала, либо вампиры праздновали день рождения оборотня.

Антон не относился ни к одним, ни к другим, но тем не менее тоже проснулся. И первой мыслью было: «Как же мне хреново». Тело нещадно ломило, будто он снова весь вечер выгружал картины с выставки из машины Павла Алексеевича, а голова ныла как в тот день, когда на него с верхушки шкафа напало хищное чучело фазана, хорошенько стукнув по макушке. В комнате стояла ужасная духота, как в жару летом после дождичка. Сначала Антон хотел позвать Арсения Сергеевича, но в горле пересохло, поэтому удалось издать только непонятный хрип и встать самому. Получилось не с первой попытки. Перед глазами все плыло, поэтому подросток был вынужден опуститься обратно на диван, и только через пару минут, собравшись с силами и держась за стену, он смог добраться до окна. Распахнув раму, Антон с жадностью глотнул такой долгожданный свежий воздух, сразу же неприятно мазнувший по разгоряченной коже лица. Постояв немного, подросток попытался выйти на кухню и налить себе воды, но прямо у входа зацепил в темноте мольберт, с грохотом свалившийся на пол. Антон испуганно замер, вжав голову в плечи. Он искренне надеялся, что не разбудил Арсения Сергеевича. Но нет.

— Что случилось? — сонно спросил преподаватель, в мгновение материализовавшись в проходе.

— Я попить хотел, — прохрипел Антон, закашлявшись.

— Как ты себя чувствуешь? — взгляд Арсения стал осознанным и обеспокоенным. Он осторожно коснулся рукой лба подростка. — Горячий, — вздохнул мужчина.

Попов поднял мольберт, отвёл Антона обратно на диван и пошел на кухню за водой и градусником.

— Держи, — протянул Арсений Сергеевич парню стакан и прибор, — померь. Как вообще себя чувствуешь? — преподаватель устроился рядом на диване.

— Отвратительно. Голова болит, мышцы ломит и знобит, — хрипло отозвался ученик, откинувшись на спинку и закрыв глаза.

— Долго в парке гулял?

— А вы откуда знаете? — вяло спросил Антон, даже не удосужившись открыть глаза.

— Ты чаще, чем в художке, только в парке бываешь. Мы с Пашкой тебя там часто видим, когда рисуем.

— Вы с Павлом Алексеевичем рисуете на улице? — подросток искренне удивился, подняв на преподавателя глаза по пять копеек.

— Периодически. В начале июня две недели с учениками, иногда в июле, но это редко, всё-таки у Пашки семья, и они уезжают отдыхать. А вот в августе частенько выбираемся на пару часиков.

— Я вас ни разу не видел, — пробормотал Антон.

— Я даже не удивлен. Ты когда рисуешь в себя уходишь и ничего вокруг не видишь. Я на прошлой неделе почти десять минут с тобой на одной лавке сидел, смотрел как ты наброски делаешь, а ты даже не обернулся.

— Неловко вышло.

— Потому что ты — художник, Антош. Ты видишь мир не таким, какой он есть, иначе не был бы художником. И стремишься передать все через картины, — Арсений мягко улыбнулся, растрепал кудряшки ученика, параллельно вытащив градусник. — Ничего не видно, — проворчал Попов и со вздохом поднялся, чтобы включить свет. — Ек макарек!

— Сколько? — безэмоционально спросил Антон, жмурясь от света. Ему было слишком плохо.

— Сиди здесь, я сейчас, — коротко бросил Попов и ушел, оставив недоуменного подростка без объяснений.

Арсений, не включая свет, нащупал на тумбочке в комнате телефон. Попов не был врачом, но знал, что подобная температура уж слишком высокая, чтобы сбивать ее простой таблеткой. Мужчина, мягко говоря, запаниковал. Первой мыслью было вызвать скорую, но поразмыслив, он набрал другу. Тот был педиатром, и хоть Антон уже месяц как считался взрослым, друг хотя бы подскажет, что делать.

— Але, Серёг, ночь добрая, извини, что разбудил, но мне нужен совет, — на одном дыхании выпалил Попов.

— Очень добрая, — с сарказмом протянул Матвиенко Сергей, лучший друг Арсения, — что опять вдохновение приперло, — хмыкнул друг, совершенно не удивленный звонком. Попов частенько названивал по ночам или присылал в мессенджер фотографии картин, спрашивая о каких-то моментах.

С Арсением они дружили со школы, и Попов уже тогда первоклассно рисовал и почему-то вдохновение к нему приходило только ночью. Но Матвиенко не удивлялся. Он привык считать всех художников сумасшедшими. И это самое лучшее, что было в Попове. Он это очень ценил. Ему самому порой хотелось быть сумасшедшим, и он позволял себе это с Арсением. Сергей знал, что нет художника, который был бы нормален: тот, кто нормален не может быть художником. Нормальные люди произведений искусства не создают. Они едят, спят, исполняют обычную, повседневную работу и умирают. У художников же гипертрофированная чувствительность к жизни и природе; вот почему они способны быть их толкователями для остальных людей. Но если они не будут беречь себя, эта гипертрофия чувствительности может погубить. В конце концов она достигает такого напряжения, что влечёт за собой смерть. Поэтому Матвиенко старался следить, чтобы Попов в своем творчестве не переходил границы дозволенного. Он мог рисовать неделями, не выходя из дома, забывая поесть и даже поспать. Поэтому Сергей периодически выкраивал свободное время и наведывался к другу, чтобы вытащить его погулять, отвлечь и держать как можно дальше даже от ручки, которой Попов мог нарисовать шедевр даже на поверхности стола. Но когда Арс пошел работать в художественную школу, подобные творческие заскоки перестали затягиваться так надолго, и пришел черед Арсения звать друга гулять, потому что тот сам начинал тонуть в своей работе, даже не замечая этого.

— Нет, не вдохновение. У меня тут у ученика температура тридцать девять, что делать? Правда, он уже месяц, как совершеннолетний, но какая разница, верно?

— Он у тебя дома?

— Да. Так что? Скорую вызвать или таблетка пойдет?

— Так, стоп, — скомандовал Серёга. — Ничего не понимаю, но скорая долго, а я быстрее. Сейчас буду.

— Серёг, спасибо, — искренне поблагодарил Арс.

— Ага, — отозвался Матвиенко и, сбросив вызов, поднялся из теплой кровати. Часы утверждали, что уже два часа ночи, да и небо светлеть начало. Май месяц как ни крути. Натянув первые попавшиеся штаны, футболку и накинув лёгкую куртку, Сережа направился к другу, который жил в соседнем доме, не забыв свою аптечку. И десяти минут не прошло, как Матвиенко уже пожимал Арсу руку.

— Чего тут у тебя?

— Подробности потом. У меня на ночь остался ученик, подскочила температура, и мне кажется, что тридцать девять — это достаточно высокая.

— Окей. Пойдем знакомиться, — вздохнул Матвиенко, уверенно направившись в комнату, где горел свет. — Какая спокойная ночь, — ворвался в помещение Серега, напугав подростка.

— Здравствуйте, — нерешительно отозвался Антон, бросив вопросительный взгляд на вошедшего преподавателя.

Матвиенко в это время бесцеремонно переложил палитры на подоконник, тихо ругнувшись, испачкавшись в краске. Он вытер палец о такую же грязную тряпку и сел на табурет, придвинув его к дивану.

— Антош, это Сергей Борисович, мой друг, и по совместительству педиатр. Серёга, это Антон мой ученик, — представил Попов, и обойдя Сережу, сел рядом с подростком на диван.

Глаз у Антона расширились, сердце заколотилось быстрее, и стук его оставался в ушах, создавая ощущение, что он слышен всем в комнате. Врачей Антон не то, что не любил, а боялся. Это пошло откуда-то из детства и до сих пор не прошло. Конечно, подросток уже не показывал свой страх, да и скольких врачей пришлось пройти в прошлом году для военкомата, но вот перестать бояться их парень не мог. А при одном виде иглы Антон предпочитал терять сознание, чем изрядно потрепал нервы школьной медсестре, которая во время прививок всегда выставляла на стол нашатырный спирт. К ее счастью, последние два года он оказался не нужен.

— Лучший друг, во-первых, — назидательно заметил Матвиенко, подняв вверх указательный палец, — можно просто Сергей, это, во-вторых. — Давай ещё раз температуру измерь, —протянул Серёга градусник, а сам начал рыться в принесённой аптечке, выискивая нужные лекарства. Он был уверен, что взял их с собой.

— А при скольких люди умирают? — поинтересовался Антон, пытаясь отвлечься от пугавших мысли.

— Антон, — цокнул языком Арсений, закатив глаза.

— Не, а что?

— Сорок два, — усмехнулся Матвиенко. — А у тебя? — забрал Сергей градусник. — Тридцать девять и шесть, ты ещё нормально.

— Серёг, давай без шуток, — устало вздохнул Арсений. Он слишком устал.

— Ладно, сидите. Сейчас все приготовлю и вернусь.

Антон проводил мужчину взглядом. Ему показалось или он заметил упаковку со шприцем. Пришлось закрыть глаза и воспроизвести прошедшую сцену ещё раз, пытаясь убедиться, что его воспаленному мозгу просто показалось. Но Антон был художником, и как большинство обладал хорошей зрительной памятью, поэтому с уверенностью мог сказать, что видел шприц.

— Арсений Сергеевич, — подскочил подросток, перепугав задремавшего преподавателя, — а можно без укола?

— Что? — не въехал Попов, удивленно уставившись на ученика.

— Пожалуйста, не надо укол делать, прошу. Можно просто таблетку? Я не хочу никаких уколов, — вцепившись в руку Арсения, в панике тараторил подросток, но преподаватель понял его только после того, как в комнату вернулся Сергей в перчатках и шприцем в руке.

— Так, сейчас укольчик сделаем и все будет тип-топ, — задорно объявил Матвиенко, заставив Антона шарахнуться в сторону и повалить Арсения на спину. — Эм… Все в порядке? — неуверенно протянул педиатр, наблюдая за барахтающимися другом и его учеником.

Подросток первый свалился на пол, и подскочив на ноги, затравленно уставился на Матвиенко, до сих пор охреневавшего в дверном проходе. Антон, у которого сердце упало куда-то в пятки, а пальцы на руках заледенели и подрагивали, будто он снова полчаса отмывал кисти от разбавителя в холодной воде, следуя какому-то инстинкту, собирался кинуться в сторону окна, сам не зная зачем, но его остановил Арсений. Художник сообразил быстрее своего друга и просто схватил ученика за руку, возвращая на диван.

— Антон, успокойся, — прикрикнул Попов, крепко прижав парня к себе, ограничивая движения. — Ты же слон, все гипсовые фигуры в художке перебил, теперь решил до моей квартиры добраться.

— Не надо, пожалуйста, — пискнул Антон, спрятав лицо на груди у преподавателя.

— Антон, ты же взрослый парень, — снисходительно отозвался Матвиенко, подойдя ближе, но руку со шприцем все же убрал за спину, чтобы лишний раз не нервировать парня. Сергей, работавший с детьми, с подобной реакцией как у маленьких, так и у подростков сталкивался достаточно часто, поэтому совершенно не удивился. — Минуту потерпеть и все. Тебе же самому легче станет.

Антон ничего не ответил. Мозг снова начал соображать. Подросток устыдился своей реакции. Не показывая глаз, он отстранился от Арсения и покорно лег на живот, крепко сжав подушку, видимо, пытаясь задушить ее.

— Вот и молодец, — по привычке похвалил Матвиенко, кинув на друга многозначительный взгляд.

Арсений коротко кивнул, подошёл к изголовью дивана и, устроившись на подлокотнике, начал мягко поглаживать Антона по голове, отвлекая.

— Так бабушка всегда делала, — безэмоционально заметил подросток. — Я маленьким был, заболел, температура поднялась и не спадала, она скорую вызвала. Смутно помню тот день, но было плохо, потом больно, а она сидела рядом и гладила, то по голове, то по спине, и говорила, что скоро пойдем пить ромашковый чай и смотреть мультики, — Антон невесело усмехнулся, зажмурившись, потому что воспоминания снова отозвались болью в груди.

Матвиенко, который уже успел немного приспустить штаны подростка и смочить вату спиртом, кинул на Арса вопросительный взгляд, и получив ответный кивок, сочувствующе посмотрел на парня.

— Мы с тобой тоже чай попьем, — заверил преподаватель, не прекращая перебирать светлые кудряшки, — и мультик посмотрим, и порисуем, все, что не пожелаешь.

Сергей, выбрав момент, когда Антон немного расслабился под мягкие поглаживания Арса, быстро протер кожу спиртом и резко воткнул иглу в мышцу.

— Не напрягайся, — предупредил Матвиенко, когда подросток болезненно пискнул, а Арсений поспешил погладить по спине. — Так значит это ты, тот талантливый ученик, что не любит рисовать гипсовые головы, — решил отвлечь Сергей, медленно надавив на поршень, постепенно вводя лекарство. Педиатр знал, что укол болезненный, и маленькие дети на него обычно реагировали слезами или даже истерикой, но мужчина надеялся, что подросток, как бы он не боялся, все же будет благоразумнее. — Арс рассказывал, что ты умудрился убить Нефертити, чуть не доведя Павла Алексеевича до инфаркта, а потом гипсовую розетку, разбив ее только зайдя в кабинет, — лекарство постепенно заканчивалось, Антон поскуливал в подушку, до побеления костяшек сжимая наволочку и пытаясь сосредоточить все свое внимание на голосе Сергея Борисовича и мягких руках Арсения Сергеевича. — Все, — объявил о конце пытки педиатр, когда Антон начал опасаться, что нарастающая боль в мышце достигнет своего пика. Матвиенко смоченной в спирте ватой прижал место укола и резким движением вынул иглу. — Выдыхайте, господа, пока у деда Арса не подскочило давление. Антон, лежи и не дергайся, — предупредил подростка мужчина, и оставив друга массировать ваткой травмированную мышцу, ушел избавляться от мусора.

— Антош, ты как? — обеспокоенно спросил Арсений, когда парень натянул штаны и укрылся одеялом, которое резко сорвал вернувшийся Матвиенко.

— Нормально он, оставь в покое, ему отоспаться надо, а вот укрываться нет. Принеси лучше плед какой-нибудь или простынь.

— Спасибо и извините, — выдохнул Антон. Он все ещё был бледным, как мел, у него подрагивали кончики пальцев, и немного покраснели глаза.

— Обращайся, — улыбнулся Матвиенко, и забрав у вошедшего друга плед, укрыл им Антона. — Отдыхайте, лечитесь, не пропадайте, — помахал рукой Сережа и скрылся в коридоре.

Когда Арсений распрощался с другом и вернулся в комнату, Антон уже крепко спал. Мужчина убедился, что температура спала, и тоже отправился спать. В голове крутилось сотни мыслей, о том, что скоро экзамены, после них сразу выставка, Антона к врачу отвести надо, что, видимо, тоже будет проблематично, и все эти мошки кружились в сознании, шумели, окончательно утомив преподавателя, который заснул, стоило голове коснуться подушки.

А на улице уже медленно рассветало. До первых лучей было ещё далеко, но небо приобрело светло-голубой оттенок, с лёгким сиреневым, даже ближе к розовому отливу, спрятав звёзды. Для кого-то ночь уже кончалась, а для кого-то только начиналась.

Примечания:

Кому интересно, можете заглянуть в мой тг: https://t.me/+9CJoaep-9nZiYzFi

Время близилось к девяти. Небо будто рисовали по мокрому акварелью. Бесцеремонно плеснули на белый лист воды, залив не только его, но и все вокруг. Только художник не обращал на это внимания. Ему было все равно на промокшие конспекты на столе, зарядку и коробку от наушников, утонувшие в луже, удобно смоченную акварель. Все это было ничтожными мелочами, которые не могли прервать творческий процесс. Был только художник, вдохновение и мокрый лист перед ним. Кисть, смоченная влагой прямо со стола, ворсинками коснулась яркой воды, которой стала акварель, и впитала в себя жидкую краску. Тонкий кончик коснулся белой поверхности и красные разводы водной рябью разбежались по мокрой бумаге. Ещё капля. Побежали жёлтые линии. Растекся ядрёный оранжевый, который мгновенно был перекрыт пастельным сиреневым. Изображённое небо во время заката словно пылало в огне. Сгорая в молчаливом и гордом одиночестве, оно словно покрывалось копотью и становилось черным, будто уголек. И лишь утром с появлением солнца вновь возвращало свой цвет до тех пор, пока не воспламенится и не сгорит вновь, как птица феникс.

Антон на мгновение остановился и поднял голову, подставляя лицо заходящему красному солнцу, будто смотревшему прямо в ад. Закат. Притушен свет. Вокруг мелькали лишь чернильные силуэты людей. Подросток впервые не обращал внимания ни на одежду, ни на черты лиц, не сохранял их в сознании, чтобы воспроизвести потом в своем скетчбуке. Они были важны так же, как важны люди на заднем плане работы. Начинающие художники, ещё не научившиеся рисовать жалких людишек, оставляют где-то вдалеке лишь их очертания, чтобы не нарушать правил композиции, не злить преподавателя и не бросать улицу на листе пустынной. Для Антона сейчас все люди вокруг были лишь очертаниями, не имеющими какого-либо значения для его картины.

Антон был художником. Талантливым художником. А талантливый человек видит окружающий мир иначе. Каждая деталь имеет значение и каждый цветок становится вдохновением. И когда муза покидает художника — он начинает ее ненавидеть. Поэтому никогда нельзя говорить художнику, что все зависит от него. Иначе он прострелит себе голову. Шастун по собственному опыту знал это. А ещё знал, что вдохновение не стоит ждать, за ним надо гоняться с дубинкой. Только вот сил последнее время не было. Он болел неделю, которую двадцать четыре на семь с ним провел Арсений Сергеевич. Он напоминал Антону курицу наседку. Даже бабушка не волновалась так, как волновался преподаватель. Попов кормил подростка, будто он был маленьким ребенком, чем вызывал постоянное возмущение Антона и теплое чувство в груди. Подростку было приятно осознавать, что он по-прежнему кому-то нужен. Арсений проводил с ним каждую свободную минуту, поил таблетками и ромашковым чаем, заставлял полоскать горло, а вот рисовать нет. И плевать, что сегодня был экзамен. По истории искусств у них с Димкой стоял автомат, потому что они участвовали в олимпиаде, а к основному Антон давно закончил все выпускные работы. Шастун получил заслуженные пятерки, и отметив с одноклассниками, ушел гулять в парк, откуда ноги принесли его к дому, а не к художественной школе. Парень хоть и не был фаталистом, счел это за знак, но вот зайти в подъезд не решался.

Он смотрел на солнце, дарившее небу, на котором, кажется, произошла какая-то кровавая бойня, последние золотые лучи. Багровые оттенки заката, будто кровь, залившая расплавленное золото, — что-то такое драматическое, тревожное… похороны дня по всем классическим канонам. На закате совы, вроде Антона начинают бодрствовать. Но вот солнце зашло, наступило время демонов. В одно мгновение закат полыхнул и потух — каждый миг его казался вечным, но переход от алого к пепельному занял не более нескольких мигов. Вздохнув и последний раз взглянув на потемневшее небо, подросток решительно открыл дверь и шагнул в подъезд, привычно окутавший ароматами сырости, затхлости и сигаретного дыма.

Квартира встретила его не в пример приветливо, но все же лучше. Антон ступил в прихожую и замер, но приятный бабушкин голос так и не донесся из кухни, и оттуда же привычно не тянулся запах жареной картошки и не слышно было шкворчания масла на сковородке и работающего в зале телевизора. В доме было темно, пусто и одиноко. Антон был готов сесть прямо здесь на коврике у двери и взвыть, словно волк на луну. Отсутствие человека только так можно почувствовать — все заполнено его отсутствием. Единственное, чем порадовала пустая квартира: Майи тоже не было. Антон почему-то был уверен, что она объявится не скоро, а объявится ли вообще? Это не имело значения. Он просто снова сбежит. Ему, кажется, было куда, но подросток не был уверен в этом до конца.

Разувшись, парень прошел вглубь квартиры, ощущая, нехватку чего-то важного. Жизненного необходимого для этого места. То, что делало дом домом, дарило ему тепло, создавало уют. Антону было почти физически больно находиться в квартире. Одиноко, пусто, холодно. Подросток зашёл в бабушкину комнату. Недавно поклеенные светлые обои. Кровать. Серый, как и во всем доме ламинат. Комод, на котором лежали вязаные кружевные салфеточки, стояла пустая ваза, в которой летом обязательно красовались ромашки. И картины. На стенах висели пейзажи, написанные Антоном. Все их она любила, всеми любовалась, но один, самый большой, формат ватмана, все же выделялся. Ромашковая поляна. Пейзаж удался: яркий, живой, написанный с душой. Казалось, что цветы, и вправду, медленно качались из стороны в сторону от лёгкого дуновения ветерка. Картина привлекала, заставляла расслабиться, выкинуть из головы мысли и просто наслаждаться минутой спокойствия и умиротворения, а в ком-то она будила воспоминания. Бабушка Антона представляла, как они с внуком сидели на этой поляне и смотрели вдаль, воображала, как следующим летом снова они будут там дышать свежим воздухом, нежиться, словно коты на теплом солнышке. «Не будем», — пронеслось у Шастуна в голове, прежде чем он опустился на кровать, закрыв лицо ладонями.

Слезы снова хлынули из глаз. Боль в груди не утихала, а только росла, заполняя собой каждую частичку в раненой душе подростка. Она засела глубоко внутри и наносила остриём ножа удар за ударом, рана за раной. И не было врача, что мог бы остановить кровотечение, обработать и зашить ранения. Оставалось надеяться на время. А время — оно не лечит. Оно не заштопывает раны, оно просто лепит сверху пластыри новых впечатлений, новых ощущений, жизненного опыта. И иногда, зацепившись за что-то, пластырь слетает, и вода попадает на рану, даря ей новую боль… Время — плохой врач. Заставляет забыть о боли старых ран, нанося все новые и новые… И с каждым годом на душе все растет и растет количество дешёвых пластырей…

В горле застрял крик. Антон резко встал и с силой ударил кулаком по стене. Ещё раз и ещё. Рыдания смешались с глухими ударами. Костяшки были сбиты, кожа покраснела, стесанная об шершавые обои, и местами кровоточила, но подросток ничего не чувствовал. Только давящее чувство в образовавшейся пустоте, переворачивающее и сжимающее внутренности, образовывающее в горле колючий ком.

Внутренней пустоты не бывает. За ней, обычно, скрывается боль, горечь, страх, одиночество, тоска, что-то очень-очень болезненное. Чувство внутренней пустоты что-то вроде наркотика, естественного внутреннего препарата, спасающего человека от разрушения и безумия. Но иногда пустота бывает тяжелей, чем боль.

Антона душила невыносимая тоска, слезы струились потоком по щекам, а от боли в груди хотелось лезть на стены, нечеловечески крича. Всё вокруг залило черной тушью, не оставив даже кусочка красочного пейзажа; чувства, притухшие на мгновенье, издали хлопок, взорвавшись где-то внутри грудной клетки. Сердце колотилось так, что грозилось взорваться и разорвать к чертям грудную клетку.

Боль, кажется, вышла и эхом отражалась от светлых стен маленькой комнаты. Апатия навалилась на плечи, Антон, не в силах выдержать этого груза, упал посреди помещения, залитого полумраком. Желание продолжать начатое, бороться за собственный мир таяли на глазах, словно снежинки в руках, как и желание жить. Так, сжавшись в комочек посреди огромного, светлого и холодного мира, он с немой печалью в глазах собирался отдаться черной, страшной апатии, пожиравшей нежную израненную душу.

В тишине громом разнёсся звонок телефона. Парню казалось, что у него не хватит сил, чтобы встать на ноги, но тем менее он поднялся. И даже добрался до прихожей и вытащил из рюкзака телефон.

— Антош, привет, ты как там?

— Мне плохо, — выдавил подросток. — Очень. Пусто. Тихо. Просто невыносимо. Без нее тут все не так.

— Мне приехать? — напряжённо спросил Арсений, и Антон представил, как преподаватель уже обутый стоял в коридоре, сжимая в руках ключи от машины.

Кажется, голос учителя подействовал, как обезболивающее. Дышать стало легче. Арсений Сергеевич волновался. Ему было не все равно. Антон был нужен. Нужен кому-то кроме бабушки. Антон понял, что не одинок. «Главное помни, что ты — не один. Я всегда рядом и готов помочь в любое время дня и ночи, просто не молчи, прошу,» — всплыл в сознании голос учителя. Шастун уловил их, уже находясь на грани сна. В душе загорелся огонек, совсем крошечный, слабенький, но он появился. Антон почувствовал его тепло, ухватился за него, не позволяя темноте поглотить. Подросток почувствовал внезапный прилив сил, непреодолимое желание творить, здесь и сейчас. Картина, крутившаяся в голове неделю, он, наконец, увидел ее полностью. И готов был положить на холст. Запереться в своей комнате на неделю. Выныривать в мир, только чтобы что-нибудь съесть и принять душ. И даже… Еда и дыхание не главное, когда он рисовал.

— Нет, не надо приезжать, — после затянувшегося молчания отозвался Антон, утерев глаза. — Все будет хорошо.

— Ты уверен? Что ты задумал?

— Ничего опасного, не волнуйтесь. Мне просто нужно немного побыть одному, все обдумать.

— Хорошо, но Антон…

Подросток не дослушал. Сбросил звонок. Ему нужен был холст. Много краски. И большие кисточки. Срочно. Боль всегда была инструментом пробуждения сознания; человек по-настоящему умеет ценить только те вещи, которые однажды потерял.

Если кто-нибудь спросит у Антона, как он пишет свои картины, подросток всегда будет отвечать один и тот же план действий, который может рассказать любой начинающий художник. Он будет повторять все то, что рассказывали Арсений Сергеевич и Павел Алексеевич перед началом работы: холст, кисти, краски, начинать с фона, постепенно прорисовывать предметы. И слова его, и фразы будут повторяться, будто заученный в школе стих. Просто Шастун не помнит совершенно ничего после того, как возьмёт в руки кисть. А вообще сознание у него отрубает на самом этапе подготовки. Как только вдохновение пролетает мимо, ударив по голове кирпичом, художник не видит ничего, кроме картинки перед глазами. Он горит идеей, думает о ней, прорабатывает в голове детали, на автомате доставая все необходимое, даже не контролируя свои действия.

В наушниках безостановочно играла музыка, и отвлекся от нее Антон всего несколько раз, покупая в строительном магазине банки белой, зелёной, голубой краски, и готовый грунтованный холст размерами около метра в длину и девяносто сантиметров в ширину. Конечно, можно было натянуть самому, но это заняло бы слишком много времени, а у Антона руки чесались творить уже сейчас, и ему ни в коем случае нельзя было терять настрой, иначе вероятность, что он всё-таки бросит рисовать, достигнет своего пика. Возвращаясь, Шастун действуя на инстинктах, зашёл в продуктовый, потому что процесс мог затянуться на несколько дней, а выходить лишний раз из квартиры во время работы подросток не хотел.

На улице уже было темно, когда Антон вернулся в квартиру. Пакет с продуктами, не разбираясь, отправился в холодильник. Подросток буквально вытащил в коридор письменный стол, чтобы не мешал. Парень сменил джинсы на какие-то черные спортивные штаны и футболку, чтобы было удобно и не жалко запачкать. У стены примостился холст. Тонкая пленка в мгновение оказалась в мусорном ведре. Пол за считанные минуты был заставлен: банками с краской, бутыльками разбавителем, кистями, а старая простынь была изорвана на тряпки. Все это рассыпалось по полу, валялось, где попало, при этом для Антона занимая свое место. Малярная кисть опустилась в обрезанную пятилитровую бутылку, используемую как ёмкость для воды. С размаху на холст лег первый хаотичный мазок ядреной голубой краской, ознаменовав начало работы и обозначив небо. Поверх, буквально из банки, легла белая. Светло-голубые капли потекли вниз, брызги разлетелись в разные стороны, запачкав и пол, и стену. Две деревянные палитры остались валяться в стороне, а краски Антон смешивал прямо на полотне, широкими движениями размазывая уже бледно-голубую краску чистого летнего неба.

Задача художника — выстроить порядок из хаоса. Собрать детали, найти общую линию, организовать. Придать смысл бессмысленным фактам. Выложить головоломку из кусочков окружающего мира. Перемешать и реорганизовать. Скомбинировать. Смонтировать. Свинтить.

В ход пошла зелёная краска. Двумя движениями вторая половина холста была замазана светло-зелёной краской, ближе к низу плавно переходящая в темный. Орала музыка в наушниках. Но Антон не слышал даже ее, включив, только чтобы реальность не отвлекала. Он не думал, где лучше положить мазок, не думал о том, какие краски смешивать. Он вообще не думал, погрузившись в какое-то состояние эйфории. Руки делали все сами, поддаваясь эмоциям. Антон вместе с краской оставлял на холсте свои чувства: радости, печали, переживания. А зачем ещё нужно искусство? Кроме как выражать сокровенные мысли и чувства. Если счастлив, не задумываясь берешь более яркие краски. А если плохо, на бумагу ложатся тусклые, унылые цвета, но это все утрировано. Художник намного сложнее, чем кажется.

Пара часов на отдых, пока сох подмалевок, первый слой краски. Давно наступила ночь, но Антон не смотрел на часы. И спать он тоже не собирался. Усталости не было совсем. Только желание действовать. Махать кистью направо и налево. В ближайшее время для парня не будет существовать ничего кроме картины. Пока работа не закончена, он потерян для этого мира.

Комнату заполнил стойкий запах разбавителя, поэтому Антон открыл окно, впустив свежий воздух. На маленькой табуретке и вокруг нее в пластиковых контейнерах, без крышек, горками лежали тюбики с масляной краской. Все разных производителей, какие-то целые, какие-то подсохшие, и державшиеся на одной только силе воли, искореженные и смятые, после попыток выдавить остатки содержимого, перепачканные самой краской. В руках у Антона появилась большая деревянная палитра. Она тоже вся была в краске, только уже высохшей. Масло сохло долго, но надёжно, не теряя со временем своей яркости, как гуашь, и не смываясь водой. В ход пошли широкие плоские синтетические кисти. Обычно говорят, что кисти из натурального ворса намного лучше, но после первого года в художественной школе Шаст сделал вывод, что нет ничего лучше синтетического ворса. Натуральный хорош только для акварели, но Антон умудрялся творить шедевры этим материалом, даже синтетическими кистями.

Мазок за мазком, в хаотичном порядке начинали медленно плыть по небу перистые облачка. На горизонте замаячили очертания берёзок. Одновременная работа над небом, травой, ветвями, основанием, держало всё на картине в гармонии и равновесии. Антон не боялся цвета. Он рисовал решительно, потому что только так, удавалось не потерять первое впечатление.

Картина — это идеальная копия реальности. Но цель ее — не воспроизвести реальность, а интерпретировать её, улучшить, показать её своими глазами. А единственная цель художника — запечатлеть собственные переживания. Но с того момента как произведение закончено, оно живет самостоятельно и высказывает совсем не то, что в него было заложено.

Постепенно, шаг за шагом, краска ложилась на холст, где уже был ясный летний день, о чем свидетельствовало светло-голубое небо, дул лёгкий ветерок: облачка явно двигались в сторону и деревья на горизонте легко клонили тоненькие веточки с листьями в сторону. Пейзаж был не пропорцией и не степенью реалистичности, а выбором Антона — выбором ракурса, выбором сюжета и выбором подачи. Но самое главное — выбором истории, которую он заставляет зрителя пережить. Каждый в этом пейзаже увидит что-то своё. Кому-то просто понравится яркая, спокойная и непринуждённая картинка природы, кто-то залюбуется прорисованными деталями и будет долго рассматривать каждую травинку, пытаясь понять, как ее рисовал художник. А кто-то так же как и сам Антон будет смотреть и вспоминать чудесные моменты из прошлого, людей, которые были или есть рядом. Пейзаж разбудит чувства и эмоции, заставит на мгновение перенестись в прошлое, и сердце замрёт на мгновение, когда перед глазами всплывёт очередное воспоминание, и слезы навернутся, одновременно с появившейся на лице улыбкой, не то грусти, не то радости.

За окном уже рассветало. Наушники отправились на зарядку, а их заменила небольшая колонка, продолжая по кругу воспроизводить любимый плейлист. Антон все так же хлопотал у холста, останавливаясь только для того, чтобы хлебнуть чая или просто воды. Вот первые солнечные лучи упали на невысохшую краску. Масло материал отличный, но достаточно капризный, как считал сам Антон. Кисти отмыть сложно, но возможно, сохнет по несколько дней, а если использовать не разбавитель, а подсолнечное масло, то может и месяц, зато не теряет яркости и легко перекрывается потом другим слоем краски, в отличие от гуаши. Обычно, работы маслом занимали у Шастуна несколько уроков. Краска успевала подсохнуть за время между занятиями и Антон с лёгкостью прорисовывать деталь за деталью, и форматы обычно он использовал стандартные А3, максимум А2. Но прошла ночь, а картина уже была закончена.

Антон в последний раз мазнул кисточкой, оставив ромашке очередной белый лепесток. Кисточка сама выпала из вмиг ослабевших пальцев. Подросток медленно отошёл от холста и сел напротив на кровать, уставившись на свою работу. Она была завершена. Теплый летний день. Деревья на горизонте. Поляна, усыпанная ромашками: цветами с солнышком в серединке. Шастун сидел и смотрел, вспоминая бабушку: ее восторженный голос, когда Антон показывал ей очередную картину, мягкие, морщинистые руки, пахшие душистым жидким мылом, которые держали чашку с ароматным ромашковым чаем. Вспоминал, как они сидели на этой поляне, смеялись с шуток, которые любил рассказывать внук и забавных историй из жизни бабушки. По лицу текли слезы, но Шастун улыбался.

По-прежнему было больно, но теперь это не так невыносимо. Изнутри не жгло, апатия не закрадывалась в душу, окутывая ее темнотой. Все страдания остались на холсте, вместе с воспоминаниями подростка, при себе он оставил лишь боль воспоминаний, с которой ему придется жить, но он готов. Готов на все, ради нее, пусть она уже не узнает этого и даже не улыбнется. Как сказал Арсений Сергеевич: «Она жива, пока жива память о ней, и твои картины сохранят ее даже лучше тебя самого.» И он прав: этот пейзаж будет висеть сначала на июньской выставке, где его увидят множество преподавателей, ученики разных школ и много, кто ещё, потом она скорее всего займет место на школьной витрине, а после отправится на конкурс, и так по кругу, который закончится для нее скорее всего местом на стене в школе. Все эти люди не будут знать настоящей истории пейзажа, каждый будет видеть что-то своё, но он тем не менее будет хранить воспоминания автора — Антона Шастуна.

* * *

Сонный Арсений рывком сел на кровати и посмотрел в окно, где солнце на горизонте ещё не поднялось над крышей стоявшей пятиэтажки. Проморгавшись, мужчина понял, что в дверь звонят. Со вздохом пришлось подняться и пойти открывать. Часы утверждали, что время было только семь утра. В столь ранний час, в субботу, Арсений был уверен к нему мог заявиться только Серёга. В художке занятия были только у маленьких детей, и то в десять часов, а вел их Пашка, который сейчас скорее всего нежился в кровати, обнимая любимую жену.

— Антон? — искренне удивлся преподаватель, обнаружив на пороге ученика. — Что случилось?

— Здравствуйте, — неуверенно отозвался подросток, скромно шагнув в квартиру, после приглашающего жеста Попова. — Извините, что так рано, но можно я у вас останусь на пару часов. Мне только поспать, а то я дома не могу. Не получается. Извините, — ещё раз повторил парень, опустив голову. Ему было очень неловко. Почему-то уставший за ночь мозг посчитал, что пойти к Арсению Сергеевичу при бессоннице будет хорошей идее, он всё-таки сам сказал, что готов помочь в любое время дня и ночи. Но теперь эта затея не казалась ему такой уж удачной. Антон очень не хотел доставлять преподавателю неудобств. А когда молчание затянулось, Шастун и вообще уже собрался снова извиниться и просто убежать, но не успел.

— Конечно, конечно можно. Проходи. Оставайся хоть на пару часов, хоть на день, на столько, насколько тебе нужно.

Подростка резко притянули в крепкие, дружеские объятия, и Антон понял, что Арсений Сергеевич говорил на полном серьёзе. Да, они по-прежнему были наставники и ученик, но теперь ещё и друзья.

Антон остался.

Примечания:

Кому интересно, можете заглянуть в мой тг: https://t.me/+9CJoaep-9nZiYzFi

Несмотря на то, что время было только десять утра, в небе уже радостно светило солнце. Шла первая неделя июня, но термометр утверждал, что под жаркими лучами сорок градусов тепла, свариться можно. Хорошо, что ему никто не верил. Максимум двадцать три, а с учётом знойного ветра, ощущалось на все тринадцать. Тем не менее большинство людей поспешили избавиться от теплой одежды, оставшись в одних футболках и шортах, только мамаши заботливо укутывали своих чад, но стоило детям выйти из дома, как они сразу же скидывали ненужные, по их мнению, кофты.

Арсений стоял посреди просторного выставочного зала, каждые пару минут недовольно смотрел на часы и нервно топал ногой. Выставка уже вечером, а у них ничего не было готово. Совершенно. Некоторые работы учеников даже не закончены. Им нужно поспешить, а его коллеги нагло опаздывали.

Вокруг все суетились, шумели. Двое рабочих в форме носились со стремянкой за заведующей, которая разговаривала по телефону, расхаживая из стороны в сторону. В соседнем зале сегодня тоже было открытие выставки, но у них помещение даже не было готово, потому что прошлые картины ещё висели. Сейчас их в срочном порядке принялись снимать. По несколько человек таскали огромные холсты из одного помещения в другое, постоянно натыкаясь на бедного художника, готовящего плакат для выставки посреди прохода, ибо сдвинуть стол означало ненароком нарушить кропотливую и долгую работу человека. Арсений с Павлом хотя бы сняли прошлые картины в их зале, а вот повесить свои не успевали. Все, как всегда, в последний момент.

— Арсений Сергеевич, — донесся до мужчины бодрый голос, а к нему на встречу, огибая рабочих и чуть не врезаясь в картины, несся высокий парень. Арс невольно улыбнулся, завидев извинявшуюся мордашку. Антон давно уже вырос, стал ещё выше, перемахнул даже самого преподавателя, но по характеру остался все тем же весёлым, радостным солнышком с широкой улыбкой. — Извините, задержался, мы с девочками картины заканчивали, — поравнялся с мужчиной парень.

— Ладно уж, — вздохнул Попов, — закончили хоть?

— Ну… — протянул Шастун, кинув виноватый взгляд на коллегу. — Там буквально пара мазков, Павел Алексеевич проконтролирует.

— Чудесно! — с сарказмом воскликнул Арсений. — А мы без него, что делать будем? Кто картины привезти должен? До выставки пара часов, а у нас ничего нет, — завелся мужчина, размахивая руками.

— Ну, Арсений Сергеевич, не утрируйте. Успеем мы все, не в первый раз, — заверил Антон, направившись в глубь зала.

— Вот именно, Антош, — последовал за коллегой Попов, — не в первый. Пора бы уже учиться на своих ошибках, а мы наступаем на одни и те же грабли.

— Мы же художники, — пожал плечами парень. — Лучше дайте мне совет, — Антон скинул рюкзак и подошёл к столу, на котором сох законченный плакат. Парень вопросительно посмотрел на художника, и после его кивка, Шастун ухватился руками за один край, а Арсений за второй, и преподаватели потащили предмет мебели в подсобное помещение, вливаясь в поток рабочих.

— Какой совет? — спросил Попов.

— Девочки волнуются. Всё-таки первая выставка. А им ведь речи говорить. Как мне их поддержать?

— Как всегда, — улыбнулся мужчина, — так, как ты умеешь. Это ведь их выставка. Вы с ними к ней весь год усердно готовились. Им всего лишь нужно рассказать об этапах работы, а то что человек много будет, так ерунда. Мы все здесь. Если что-то пойдет не так придем на помощь. Просто будь уверен сам, а они под тебя подстроятся.

— Хорошо, — кивнул Антон, и они опустили стол.

— Кстати, ты свою картину дописал? А то я утром так спешил, что даже не посмотрел.

— Конечно, — вскинув подбородок, подтвердил Антон.

— Опять всю ночь не спал?

— Сон для слабаков, — усмехнулся парень.

Арсений лишь закатил глаза.

— Нет, а чего вы, — наигранно возмутился Антон, — сами даже поесть забывали.

— Ничего подобного, — попытался возмутиться и сохранить лицо преподаватель, но улыбка сама невольно расползалась на губах.

— Врите больше, — тоже улыбнулся Антон, — всю прошлую неделю из квартиры не выползали. Если бы не я, то чую питались бы вы энергией солнца и маслом, запивая все разбавителем.

— Художник должен быть голодным, — наставительно произнес мужчина и вышел в коридор, Антон выскочил за ним.

— А как иначе, с нашими-то зарплатами и ценами на материалы, — поддакнул Антон.

— Сам виноват. Говорил же, иди на дизайнера.

— Ой, да скучно там, — отмахнулся парень.

— Зато у нас веселуха какая, — съязвил преподаватель, — ты, кстати, на детей плохо влияешь. Это они от тебя понахватались. Снова угрохали Нефертити. Бедный Пашка.

— Мы ему новую подарить решили.

— Прям мысли читаете, а то я уже устал выслушивать его нытье.

— О, а вон и он, — воскликнул Антон, указывая через стеклянную дверь, на подъехавшую машину. — Побежал картины разгружать.

После приезда третьего преподавателя суеты в выставочном зале только прибавилось. Это была обычная выпускная выставка, в этот раз учеников Антона Андреевича Шастуна, молодого преподавателя, художника, члена союза художников. Но формат, на котором Шастун предложил поработать своим детишкам был не совсем стандартным. Скорее даже наоборот. А ученицы оказались такими же талантливыми, как и их педагог. Бедный Павел Алексеевич, зашедший темным февральским утром в кабинет. Несчастный учитель чуть не словил инфаркт, и кажется, наложил кирпичей. Огромная злобная пантера, скалившая зубы на вошедшего с холста в половину стены, выглядела весьма эффектно в момент включения света. Стоило Воле уйти с работы пораньше, как на утро он получил вот это творение, которое ещё вечером было лишь наброском. Кто ж знал, что под чутким руководством Антона, а после Арсения, семнадцатилетняя Ирина сможет столь реалистично написать зверя. После первого шока, всё ещё держась за сердце, Воля медленным взглядом обвел помещение, заметив ещё штук пять просто огромных холстов, которыми был заставлен весь кабинет, и понял, что ему нужна валерьянка. Когда Антон сказал, что хочет увеличить формат, он ожидал максимум ватман, а не половину стены. Но делать нечего. Директор была не против, да и девочки справлялись так быстро, что даже Арсений мог позавидовать их скорости.

Ученицы были под стать учителю. Искусство для обоих часть их самих. Они погружались в этот мир рисования полностью, ныряли с головой, и словно рыбы, плавали там. Но жабр у них не было, поэтому Арсению и Воле, заделавшимися в ряды спасателей, постоянно приходилось вылавливать этих троих, возомнивших себя водоплавающими. Вместе с Антоном они с обеда и до поздней ночи могли рисовать, практически не отвлекаясь. Разве что на перекус, и то, только потому, что об этом постоянно напоминал Воля. Арсений тоже присоединялся к ним, оккупировавших один единственный старый стол в конце кабинета, прямо у розеток. В художку девочки ходили регулярно, сразу после школы, почти каждый день и засиживались вплоть до закрытия. Родители, конечно, волновались, что их дети столько трудятся, но преподавателям лишь приходилось разводить руками. Это была не их прихоть, а желание детей. И каким бы уже взрослым не был Антон, он все равно оставался для Воли и Попова тем самым учеником, за которым нужно приглядывать. Вот и выходило, что в последний месяц перед выставкой, когда времени почти не осталось, а план не был выполнен, родители почти в одиннадцать буквально за шкирку вытаскивали своих чад из школы, а Арсений Сергеевич пару раз просто перекидывал возмущавшегося парня через плечо и увозил домой.

Жили они по сути в квартире Попова. А в своей Антон устроил мастерскую, где они часто писали вместе. Парень там тоже ночевал, но редко, предпочитая художку или квартиру преподавателя. Но все же больше всего времени они проводили именно в школе. Там

и завтракали, и обедали, а иногда и ужинали. Это было их место. Там они чувствовали себя как дома, проводя все свое время. Особенно Антон. Он не мог долго находиться один. Парень просто не выносил кричащей тишины, а Арсений был не против составить, теперь уже коллеге, компанию в их импровизированной мастерской или за чашечкой вечернего чая в школе вместе с Волей.

Втроём преподаватели управились быстро. Они самостоятельно, практически без помощи рабочих, полностью занятых второй выставкой, всего за пару часов развесили все картины. Установили доску и проектор для рассказа о работе над картинами, приготовили ноутбук и открыли презентацию, которую всю ночь клепал Павел Алексеевич. Антон с Арсением вешали очередной пейзаж с ромашками Шастуна, занимавший почти всю стену. В этот раз холст парень натягивал сам, грунтовал, а потом уже рисовал, потому что нигде не нашел нужных ему размеров. Павел Алексеевич даже не удивился. Воля не был поклонником больших форматов. Он предпочитал миниатюры. Картина, к сожалению, высохнуть до конца не успела, детали сделанные ночью были хорошо видны, но хуже от этого пейзаж не становился. Наоборот, по двум работам можно было проследить, как улучшились навыки Антона. Теперь его по праву можно было назвать мастером.

Готово было все, кроме учениц, которые должны будут кратко представить свои работы.

— Девочки, — обратил на себя внимание Антон, присев на корточки перед ученицами, — не волнуйтесь. Вы готовились к этому весь год, — парень поправил галстук Ирины и отряхнул невидимую пыль с рубашки Оли, — картины вышли просто бесподобными. Напуганный Павел Алексеевич тому доказательство. Текст у вас уже написан. Просто рассказать. Если что-то не так не волнуемся, я здесь и помогу, — преподаватель ободряюще улыбнулся, девочки синхронно кивнули, переглянулись и уверенно направились к столу, где лежали их подготовленные речи.

Антон с гордостью посмотрел на ушедших учениц, а Воля с Поповым в это время так же наблюдали за ним, как заботливые мамочки, чье чадо выросло, по их мнению, слишком быстро.

Медленно, но верно собирались гости. Самым первым примчался Серёга Матвиенко. Пожал троим преподавателям руки, заметил огромную пантеру, схватил Антона и утащил выражать свое восхищение, пока это не сделал кто-то другой. Сразу за ним пожаловали родители учениц, отобравшие у Сереги Шастуна и втянувшие в разговор. Следом, по очереди начали подтягиваться учителя из соседних школ, которых ловко утягивали в разговор Попов с Волей, зная, что Антон сейчас тоже был немного на взводе. Пожаловал директор художественного колледжа, ещё пара небезызвестных в узких кругах художников. И под конец какие-то люди, решившие посетить открытие выставки, о которой в районе судачили целую неделю.

Часы показали ровно пять вечера. Завуч и директор художественной школы одновременно встали, привлекая внимание гостей и создавая в зале тишину. Антон ловко потянул девочек за руки вперёд, под всеобщие заинтересованные взгляды. Попов и Воля заняли место у ноутбука с проектором, готовые к любому развитию событий. Началось открытие выставки.

* * *

Солнце медленно опускалось за горизонт. Его лучи назойливо светили в глаза, поэтому Антон поспешил опустить солнцезащитный козырек. Арсений усмехнулся и протянул коллеге ещё одни темные очки.

— Спасибо, — улыбнулся Антон и откинулся на спинку сидения, прикрыв глаза. Бессонная ночь начала давать о себе знать.

— Может лучше домой поедем? Отсыпаться, — предложил Попов, бросив на парня быстрый взгляд.

— Нет, успеем ещё, — упрямо отозвался Шастун, и Арсений не стал с ним спорить.

Выставка прошла отлично. Ученицы выступили первоклассно: уверенно, без запинок, со всей энергичностью и воодушевлением присущими им. Они искренне любили свое дело, поэтому рассказывали о нем так же интересно. Антон немного запнулся, впервые на памяти Арсения, но Попов списал все на волненение, всё-таки первые выпускные ученики. Лёгкая заминка ничего не испортила, про нее даже никто и не вспомнит. Просто в какой-то момент своей речи Антон резко замолчал, улыбка пропала с лица, и парень удивлённо уставился в одну точку прямо за присутствующими рядом со своей картиной, благо рост позволял. Все сразу же обернулись, узнать, кого же увидел Шастун, но там никого не оказалось. Парень быстро пришел в себя, проморгался, ещё раз оглядел помещение, кинул обеспокоенный взгляд на Попова, который заметил, как у коллеги блеснули глаза, но лишь ободряюще улыбнулся, и Антон продолжил. Арсению это показалось странным, и он пытался узнать у парня, что произошло, но тот отмалчивался. Настаивать Попов не стал. Они вместе решили съездить на ромашковую поляну в парке, которую посещали всегда после трудных мероприятий.

Можно было дойти пешком, но Арсений за этот день так набегался, что ноги нещадно болели. А до поляны тоже надо было идти. Но у Антона, подремавшего десять минут, резко поднялось настроение, поэтому под его болтовню дорога не показалась такой тяжёлой. Они устроились прямо на траве, не задумываясь о грязи. Антон без раздумий развалился на прохладной земле, раскинув руки. Попов хотел было сделать замечание, но плюнул на это дело и тоже упал на спину, положив под голову руки. Они лежали в ромашках и смотрели на темнеющее небо, своими оттенками напоминавшее грязную палитру.

— Она была там, — внезапно нарушил тишину Антон, заставив открыть глаза.

— Кто?

— Бабушка, — выдохнул парень. Арсений резко сел, посморев на Шастуна, пытаясь понять, шутит он или нет. — Сегодня на выставке, когда я отвлекся, мне показалось, что бабушка стояла у моей картины и улыбалась, — объяснил Антон, поймав непонимающий взгляд коллеги. — Знаю, навряд ли это ее призрак, скорее всего просто мое воображение. Не берите в голову, ладно, — парень уставился в небо, смутившись. Он чувствовал себя глупо. Это звучало глупо, но ему было необходимо сказать кому-нибудь.

— Она гордилась тобой и сейчас гордится, — мягко улыбнулся Арсений, погладив Антона по голове. — Гордится так же, как я.

Попов снова лег рядом, а буря у Антона в душе начала медленно утихать. В глазах начала скапливаться влага, но он поспешил ее сморгнуть. Парень не плакал несколько лет и начинать не собирался.

— Спасибо. Спасибо Вам огромное, Арсений Сергеевич, — искренне сказал Антон, повернув голову и уткнувшись в плечо преподавателя.

Арсений ничего не ответил. Только улыбнулся и мягко провел рукой по кудряшкам.

Медленно и уныло темнело. Точнее, вечерело. Темнеть может в деревне, в лесу, в поле, а в городе, к сожалению или к счастью, ночь светлее дня. Земля была ещё прохладной, трава грязной. Ползали разные букашки, пищали комары. К вечеру начинало холодать. Но двое: ученик и наставник, друзья, коллеги, не обращая ни на что внимания, валялись на поляне в парке, смотря на вечернее небо и думая о своем. Они были художниками. Они видели мир не таким, как все, а по-своему. Они слились с природой и вдохновлялись. Не было проблем, все они отошли на второй план.

Двое друзей просто проводили время так, как умели: глядели в небо вместе с ромашками.

Примечания:

Кому интересно, можете заглянуть в мой тг: https://t.me/+9CJoaep-9nZiYzFi