Мятный с лимоном (гет)

Гермиона Грейнджер аккуратно подписала последний лист и с тихим, собственническим стуком отложила его в стопку завершённых дел.

«Случай №4732: осложнения после неудачного превращения в канарейку. Лечение: эликсир обратной трансформации, наблюдение в течение 48 часов».

Она позволила себе короткую паузу, пробегая взглядом по новенькой бронзовой табличке, ещё пахнущей полиролью.

«Целитель Гермиона Грейнджер.

Главный специалист по сложным магическим патологиям.

Заведующая отделением экспериментальной терапии»

Заведующая. Пока. Эдгар Толстон, их дорогой шеф и по совместительству главный целитель Святого Мунго, последние полгода только и делал, что многозначительно вздыхал, глядя в окно, и ронял фразы вроде: «Гермиона, милая, этот кабинет определённо пойдёт вам больше, чем мне». Он уже примерял на себя образ почётного пенсионера, разводящего розы где-нибудь в Дорсете, и не стеснялся давать понять: преемница давно выбрана.

А кто, если не она?

Она провела пальцем по пергаменту, проверяя, не осталось ли предательских следов чернил. Совершенство в деталях — её кредо. К тридцати одному году она проделала путь, на который у других ушла бы целая жизнь, и проделала его в два раза быстрее. Десять лет назад, сразу после битвы за Хогвартс, она посмотрела на руины, вытерла копоть со щеки и сказала себе: «Я хочу не просто лечить. Я хочу знать всё — и магловское, и магическое, и то, чему ещё даже названия не придумали». И начала действовать — как всегда, с ураганной скоростью.

Пять лет в Академии лечебной магии в Цюрихе — лучшей в Европе, славящейся тем, что отсеивала половину студентов уже после первого семестра. Гермиона не просто выжила — она окончила её с отличием, попутно, по вечерам и выходным, получая второе образование в магловском Гарварде. Медицинский факультет, магистерская программа по клинической диагностике. Она хотела видеть картину целиком — понимать, как ведут себя сосуды под действием проклятия, и как магловский антибиотик может сработать в паре с разведённым зельем крови. Это был её личный вид жадности — жадность к знаниям.

А потом начались пять лет кочевой жизни. Стажировки, практики, обмен опытом — она моталась по миру как заговорённый портключ. Полгода в швейцарской клинике магических травм, где научилась сшивать нервные волокна магией тоньше человеческого волоса. Год в Японии, в Центре изучения проклятий Токийской башни, где впервые столкнулась с тёмной магией такого уровня, что по ночам просыпалась в холодном поту — и записывала наблюдения дрожащей рукой. Ещё полгода в Бразилии, в джунглях, где лечила последствия укусов редчайших магических тварей и научилась варить противоядия из подручных ингредиентов, пока вокруг орали обезьяны-ревуны.

К тридцати одному году она стала самым молодым специалистом такого уровня в истории Святого Мунго. И она ни на секунду не сомневалась: ещё год, максимум два — и табличка на двери её кабинета сменится на ту, что сейчас висит у Толстона. «Главный целитель».

Солнечный свет лился сквозь высокие окна, заливая её царство — уютный кабинет с идеальным, почти музейным порядком.

На стене висел диплом с отличием от Академии лечебной магии в Цюрихе в тяжёлой дубовой раме — возможно, единственная вещь здесь, которая находилась на своём месте не по практическим соображениям, а по велению чистого, незамутнённого тщеславия. Смотреть на неё было своеобразным ритуалом перед особенно трудным днём.

Жаль, что против некоторых трудностей не помогали ни ритуалы, ни дипломы с отличием.

Потому что имелась у этой безупречной, собранной, прошедшей огонь, воду и медные трубы женщины одна позорная, тщательно скрываемая тайна. Маленькая трещина в броне. Ахиллесова пята размером с долговязого рыжего парня.

К своим годам Гермиона Грейнджер, самый молодой заведующий отделением в истории Святого Мунго, обладательница дипломов, от которых у любого рекрутёра случился бы сердечный приступ, до сих пор не была замужем. Не потому что не звали — звали, и не раз. И не потому что она не хотела — ещё как хотела. Но все потенциальные кандидаты разбивались о её глухую, непробиваемую слепоту: она ждала. Ждала, когда один конкретный рыжий болван наконец откроет глаза и поймёт то, что ей казалось очевидным ещё с пятого курса.

Именно поэтому, когда дверь распахнулась с характерным отсутствием такта, Гермиона даже не подняла головы. Она и так знала, кто это. Только один человек во всём Святом Мунго входил в её кабинет так, будто это была его собственная гостиная.

Его новая стрижка — модный андеркат, вероятно скопированный у какого-то магловского актёра, — открывала скулы и лоб. Выбритые виски подчёркивали черты лица, а длинные пряди на макушке были небрежно зачёсаны назад. Выглядело... чертовски привлекательно.

«Сосредоточься, Грейнджер», — мысленно одёрнула себя Гермиона, чувствуя, как теплеют щёки.

На нём была стандартная желтая мантия лекаря. Под ней угадывался плотно облегающий тёмно-синий свитер, подчёркивающий рельеф груди и узкую талию. Теперь он был мужчиной — сильным, атлетичным, завораживающе притягательным.

Его брюки, идеально сидящие по фигуре, лишь усиливали впечатление, обрисовывая бёдра и длинные ноги. Даже его походка изменилась — стала увереннее, с лёгкой развязностью, которая заставляла её сердце биться чаще.

— Чай, — он поставил перед ней кружку с мутной жидкостью цвета болотной тины.

Гермиона опустила взгляд и всё поняла сразу. Бежевый оттенок, легкая белесая пленка на поверхности. Чай с молоком.

Она ненавидела чай с молоком.

Всё внутри сжалось, но она заставила себя улыбнуться, поднимая глаза на Рона. Он уже устроился на стуле для посетителей, расслабленно откинувшись на спинку, и крутил в пальцах её перьевую ручку.

— Спасибо, — сказала она ровно.

Рон улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё каждый раз подкашивались колени, и махнул рукой:

— Да ладно, ты ж с утра тут торчишь, даже не выползала. Подумал, взбодриться надо.

«Мятный», — подумала Гермиона, глядя на кружку как на личного врага. — «Мятный с лимоном и мёдом. Который я пью с четвертого курса. Который заказываю в «Дырявом котле» каждый грёбаный раз, когда мы туда ходим. Который у Джинни в гостях прошу уже лет десять, и она даже купила отдельную банку с надписью «Для Гермионы, НЕ ТРОГАТЬ».

Она отодвинула кружку и спрятала улыбку.

Несуразный. Трогательный. Абсолютно, безнадёжно невнимательный.

«Он просто ещё не созрел», — привычно включился внутренний голос. — «Дайте ему год-два. Он посмотрит вокруг, перебесится, и поймёт, что лучше тебя никого нет. Мы снова будем вместе. Просто надо подождать». И перед глазами тут же всплыла старая семейная история — настолько старая, что стала почти легендой. Дэн Грейнджер, уважаемый дантист, человек с твёрдой рукой и острым умом, однажды вечером устроил жене форменный допрос. «Джин, где мой любимый кетчуп? Я же точно покупал! Его нет, ты переставила, я обыскался!» — возмущался он, заглядывая за банки с соленьями, перебирая упаковки масла и сыра, отодвигая контейнеры. Его жена молча подошла к холодильнику, протянула руку и ткнула пальцем в бутылку, которая стояла ровно по центру, на уровне его глаз. Ткнула — и вышла, даже не удостоив мужа взгляда. Гермиона, наблюдавшая эту сцену из-за кухонного стола, тогда ещё подростком хихикала в кулак. А теперь эта история стала её личной мантрой. «Все они такие», — повторяла она себе как заклинание. — «Не видят того, что прямо перед носом. Рон — типичный магловский мужчина, просто в магической обёртке. Он не игнорирует меня специально. Он просто... ищет кетчуп. Надо подождать. Он обязательно найдёт».

Она старательно игнорировала тот факт, что в последнее время он всё чаще «забывал» об их воскресных посиделках. Что Гарри как-то обмолвился о «той новой медсестре из травматологии». «Бэмби» — как её прозвали в больнице — за то, что носила обтягивающие мантии так, будто участвовала в конкурсе «Мисс Святой Мунго», и за декольте, которое жило своей отдельной жизнью.

Гермиона моргнула, выныривая из воспоминаний о родительской кухне обратно в свой кабинет. Рон всё так же сидел напротив и задумчиво изучал её цветок, явно подозревая в нём что-то противоестественное.

— Кстати, — Уизли нервно провёл рукой по коротко выбритому виску, — сегодня в десять совещание. Говорят, переводят какого-то крутого специалиста.

— Наверное, очередной зазнайка из Академии, — пожала плечами она, ловя его знакомый аромат — корицы, древесины и чего-то неуловимо ронского.

— Или опять сокращение бюджета, — вздохнул он, и его веснушки смешно сдвинулись к переносице.

Как он может не видеть? Они созданы друг для друга — педантка и воплощённый хаос. Это же очевидно...

Он сидел так близко, что она могла разглядеть золотистые ресницы, тень щетины на подбородке, едва заметный шрам над бровью — наследие их бурной юности.

— Пойдём, а то опоздаем, — прошептала Гермиона, с трудом сдерживая порыв применить к нему заклинание подчинения.

— Ты чего шепчешь? — Рон уставился на неё как на больную. — Голос сел? Переработала?

— Ага, — легко согласилась она. — Много говорила.

— Тебе бы отдыхать, — он дружески хлопнул её по плечу, — а то превратишься в свою тётку-библиотекаршу.

Слишком поздно. Уже превратилась. В ту, которую хлопают по плечу и советуют отдыхать.

Они вышли из кабинета и направились в конференц-зал. В коридоре Рон крутил головой как флюгер, но к зеркалу не подходил и причёску не поправлял — видимо, Бэмби нигде не было видно.

В зале уже было шумно. Народу набилось — яблоку негде упасть. Все отделения, стажёры с блокнотами, главные целители. На сцене возвышался Эдгар Толстон.

Эдгар поднялся с кресла, и его тёмно-синяя мантия, расшитая серебряными нитями в виде узоров целебных трав, тяжело колыхнулась, словно покрывало, сброшенное с древнего сундука. Фигура у него была внушительная и мягкая одновременно — он напоминал доброго великана из детских сказок, того, что живёт в пещере, полной книг и склянок с тёплым сидром.

Лицо круглое, румяное, с ямочками на щеках. Густые седые брови, похожие на двух пушистых гусениц, уже оживлённо подпрыгивали в предвкушении речи.

— Смотри, — Рон ткнул её локтем и кивнул в сторону первого ряда.

Гермиона проследила за его взглядом.

В первом ряду сидела девушка. Нет, не сидела — восседала. Светло-русые локоны, пушистые ресницы, юбка-трапеция, которая задралась ровно настолько, чтобы сидящие сзади могли оценить, что колени у неё тоже красивые. Шёлковая блуза с тремя расстёгнутыми пуговицами демонстрировала декольте такой мощности, что оно заслуживало отдельной презентации.

Бэмби. Та самая легенда травматологии.

«Ну нет», — мысленно фыркнула Гермиона, — «Такая Рону точно не понравится. Слишком вульгарно».

Она украдкой взглянула на себя: черные классические брюки-клёш, идеально сидящие на её фигуре, такого же оттенка водолазка, подчёркивающая стройность талии, и пастельно-лимонная мантия, довершающая образ профессионала.

«Вот», — с внутренним торжеством подумала она, — «Это стиль. Это элегантность».

«— ...и потом я говорю этому болвану: Это не магическая палочка, дорогуша, не переживай так!» — громко шептала Бэмби подруге.

Рон фыркнул, быстро прикрыв рот ладонью. Затем повернулся к Гермионе и подмигнул.

— Ну и штучка эта... Лаванда, — произнёс он с той самой ухмылкой, от которой у неё всегда ёкало сердце.

«Ах, вот как тебя зовут», — подумала она, с облегчением отмечая, что Рон, кажется, тоже находит эту выскочку смешной. — «Я же знала! Ну кто всерьёз мог обратить внимание на такую... Лаванда. И надо же было ей так зваться. Хотя... это даже забавно. Раньше он тащился от Лаванды с шестого курса, теперь тащится от Лаванды с сиськами. Прогресс на лицо. Буквально».

— Слушай, — Рон задумчиво почесал затылок, — а может, попробовать к ней подкатить?

Челюсть Гермионы отвисла.

— Ты... она... у неё же блузка на три пуговицы!

— Ну, это даже удобно, — философски заметил Рон. — Меньше работы.

— Ты серьёзно?

— А чё такого? Симпатичная, весёлая... — Он снова глянул в первый ряд. — И вообще, чего я теряю?

«Меня, например. Мои последние надежды. Мою веру в человечество. А ещё трёх рыжих детишек с веснушками, кошку, собаку, домик на берегу моря и уютное кресло-качалку на веранде, где мы будем пить чай в старости. Он — с молоком. Я — мятный. Всё. Пузырь лопнул. Можно разворачиваться и уходить в закат. В смысле в туалет. Рыдать».

— Ничего, — выдавила Гермиона. — Абсолютно ничего не теряешь.

«Это худший день в моей жизни. Хуже может быть только одно: если сейчас в зал влетит стая пикси и устроит гонки на метлах прямо над нашими головами».

Она мрачно уставилась в потолок, проверяя, не летает ли кто-то там случайно.

Пикси не было.

— ...и с сегодняшнего дня...

Голос Толстона наконец пробился сквозь её мысли. Гермиона резко выпрямилась — когда она успела так отвлечься?

— ...у нас важное событие. Мы долго искали специалиста, который усилит наше отделение экспериментальной терапии. Рассматривали кандидатов со всей Европы: Париж, Милан, даже пару заявок из Штатов. Были достойные варианты, но мы решили, что нам нужен кто-то по-настоящему уникальный.

Гермиона нахмурилась. Толстон редко так разгонял интригу. Обычно он просто говорил: «Вот новенький, любите его».

— Образование — Академия лечебной магии, лучший выпуск своего потока. Стажировка в Париже, практика в швейцарской клинике магических травм. Автор семи научных работ по нейтрализации тёмных проклятий, две из которых вошли в международные рекомендации. Владеет методиками, которые в Британии ещё не применяли.

«Звучит как описание идеального кандидата», — подумала Гермиона. — «Слишком идеального. Наверняка у него куча недостатков. Например, носит носки с сандалиями. Или коллекционирует магических жаб. Или...»

— Я рад объявить, — Толстон сделал театральную паузу, — что к нам присоединяется доктор...

Он посмотрел в свои записи, поднял голову и улыбнулся во все ямочки.

— Драко Малфой.

Тишина.

Гермиона перестала дышать.

«Что?»

— Драко Малфой, прошу вас, — Толстон указал на сцену.

Дверь открылась. И в зал вошел он.

«Нет. Нет, нет, нет! Не может быть!»

Её ладони моментально покрылись холодным потом, а сердце бешено заколотилось, будто пытаясь вырваться из грудной клетки. В ушах зазвенело, перекрывая голос начальника.

«Это какая-то ошибка. Сон. Кошмар. Я же пошутила про пикси. Вселенная, это была шутка! Зачем ты прислала Малфоя?!»

Высокий.

«Слишком высокий — когда этот вонючий хорёк успел так вырасти?»

Его платиновые волосы были идеально уложены, конечно же, а весь его вид кричал «смотрите на меня».

Гермиона сжала кулаки, ощущая, как по спине пробегают мурашки от ненависти. Он был одет в черную водолазку под горло, плотно облегающую торс, заправленную в черные брюки свободного кроя — нарочитая небрежность, которая стоила больше, чем её месячная зарплата. Поверх — безупречно бледно-жёлтый практически белый халат, сидящий так, будто его кроили специально под его драгоценную фигуру.

«Мистер Идеальность», — мысленно прошипела Гермиона. — «Неужели ты действительно думаешь, что кто-то поверит в твоё перевоплощение? Воняешь высокомерием за версту, как и десять лет назад. Как кусок навоза, прилипший к ботинку. Никак не отскрести».

Его походка — эта мерзкая, кошачья грация — заставляла её зубы скрипеть. Каждый шаг будто говорил: «Я здесь хозяин», хотя он только что переступил порог.

«Чёртов павлин», — думала она, наблюдая, как солнечный свет играет на его волосах. — «Пришёл красоваться перед всеми. Надеюсь, тебя сегодня вырвет тем самым эликсиром, который ты так хвастался, что изобрёл».

Когда он проходил мимо, Гермиона уловила лёгкий шлейф дорогого парфюма — мятно-цитрусового, холодного и колючего.

«Ну конечно», — язвительно отметила про себя. — «Даже пахнет, как витрина дорогого магазина. Небось специально для первого дня подобрал».

Его глаза скользнули по ней, и в уголках губ заплясали знакомые искорки насмешки. Гермиона чувствовала, как кровь приливает к щекам — не от смущения, а от ярости.

«Смотри, смотри, Малфой», — мысленно бросила ему вызов. — «Но помни — здесь я старшая. Здесь ты на моей территории».

Гермиона впилась в него ледяным взглядом, который годами оттачивала на особо наглых пациентах — тем самым взглядом, от которого даже самые дерзкие посетители Святого Мунго мгновенно становились шелковыми.

«Ну давай же, Малфой», — бушевало у неё в голове, — «Попробуй посмотреть свысока. Я тебя всё равно достану».

Рон неожиданно присвистнул.

— Ну что ж... Добро пожаловать в ад, Малфой.

И засмеялся.

Гермиона резко повернулась к нему, глаза сузились до опасных щелочек.

— Ты... рад его видеть?

Рон пожал плечами, небрежно взъерошивая свои уложенные с таким трудом волосы.

— Ну, мы с Гарри вот уже четыре года каждую пятницу ходим на совместные тренировки по квиддичу. Он года два назад присоединился, — Рон кивнул в сторону Малфоя. — Даже бывало после тренировок заходили в "Кабанью голову", выпивали по огневиски. Не такой уж он и ублюдок теперь, если честно.

Время остановилось.

Где-то вдалеке, кажется, умерла единорожка.

Каждую. Проклятую. Пятницу.

«Они тайком встречались на этих дурацких тренировках! И даже…» — её ногти впились в ладони — «Ходили в паб. Пили огневиски. Смеялись».

— Ты... вы... он... — слова застревали в горле, как рыбные кости.

— Ты чего? — Рон наклонился ближе. — Побледнела вся. Переработала?

— Я? Нет. Всё нормально. — Гермиона выдавила улыбку. — Просто... приятно удивлена. Что вы... помирились.

— А, ну да. Он вообще норм чувак. С юмором. Помнишь, как он нас бесил в школе? Теперь мы над этим вместе ржём.

— Вместе... ржёте.

— Ага. — Рон хлопнул её по плечу. — Слушай, может, в пятницу с нами? Посмотришь сама.

Гермиона представила: она, Рон, Гарри и Малфой в одном пабе. Пьют огневиски. Малфой рассказывает, как она заливала чернилами его мантию, и все смеются.

«Я лучше в Азкабан пешком. С ночёвкой».

— Посмотрю по графику, — выдавила она.

— Вечно ты со своим графиком, — вздохнул Рон.

На сцене Толстон продолжал вещать, но Гермиона уже не слышала ни слова. Она смотрела на Малфоя даже не думала шевелиться.

«И теперь этот хорёк будет работать в моём отделении. И смотреть на меня своими глазищами. И пахнуть своим парфюмом. И...»

— Эй, — Рон тронул её за локоть. — Ты точно в порядке? Может, чаю принести?

— Нет! — выпалила Гермиона слишком громко. Несколько человек обернулись. — То есть... нет, спасибо. Я потом.

— С молоком? — уточнил Рон с искренней заботой в голосе.

Гермиона закрыла глаза.

— Целитель Грейнджер, — Толстон повернулся к ней и помахал рукой, — подойдите к нам, пожалуйста.

Она моргнула. Толстон и Малфой стояли на сцене, и оба смотрели в её сторону. Идеально.

«Чего? Зачем? Почему я?»

— Иди давай, — шепнул Рон и подтолкнул её локтем. — Покажи ему, кто тут главный.

— Я покажу, — пообещала Гермиона, поднимаясь.

«Покажу. Обязательно покажу. Например, как я умею падать в обморок прямо на сцене. Это будет эффектно».

Ноги слушались плохо, но она заставила себя идти ровно. Спокойно. Уверенно. Как и подобает заведующей отделения, у которой внутри всё не вопит «спасите-помогите-хорёк-вернулся».

Поднявшись на сцену, она встала напротив них. Толстон улыбался во все ямочки, его седые брови-гусеницы оживлённо запрыгали.

— Гермиона, познакомься, — он указал на Малфоя, — это Драко Малфой, наш новый специалист. Драко, это Гермиона Грейнджер, заведующая отделением экспериментальной терапии.

Малфой протянул руку. Гермиона посмотрела на его ладонь. Красивая. Ухоженная. Дорогой перстень на мизинце. Рукопожатие с этим человеком ощущалось как подписание пакта о ненападении — с заведомо проигрышными для неё условиями.

«Дотронуться до него? Добровольно? На сцене? При всех?»

Она пожала руку. Коротко. Сухо. Профессионально.

— Приятно познакомиться, — выдавила она с интонацией, какой обычно сообщают о задержке рейса на четыре часа.

— Взаимно, Грейнджер, — его губы дрогнули в усмешке. — Хорошо выглядишь. Повышение, очевидно, идёт на пользу.

«Это комплимент? Это издёвка! Почему он так смотрит? И почему у него вообще есть право так смотреть?!»

Толстон довольно кивнул и отошёл к краю сцены, чтобы сказать ещё что-то в микрофон, оставив их на пару секунд вдвоём.

Малфой тут же наклонился ближе, и его дыхание коснулось её уха — тёплое, с оттенком мяты и чего-то, что она отказывалась идентифицировать.

— О, Грейнджер, кажется, судьба решила, что нам нужно проводить время вместе. Как в старые добрые времена.

Гермиона дёрнулась, но руку не отпустила — слишком поздно, это было бы странно. И вообще, почему он до сих пор её держит? Сколько можно?

— Если ты называешь старыми добрыми временами момент, когда я дала тебе в нос, то да, — прошипела она сквозь зубы, продолжая улыбаться в зал.

— Ах, я и забыл, как ты мила по утрам, — ухмыльнулся он, чуть сжимая пальцы. — Надеюсь, в больнице хороший запас регенерирующих зелий. На случай... непредвиденных обстоятельств.

— Есть лучшее в мире средство от непредвиденных обстоятельств в твоём лице — дверь на выход.

— Но тогда кто будет учить меня... — он сделал паузу, намеренно оглядев её с ног до головы, — местным порядкам? Ты же не бросишь меня на произвол судьбы, Грейнджер? Я пропаду без тебя.

— Порядкам? — она фальшиво засмеялась, надеясь, что со стороны это выглядит как дружеская беседа. — Тебе, который в Хогвартсе не мог запомнить, где слизеринский туалет?

— Я просто ценил искусство блуждания, — парировал он. — Оно приводит к самым неожиданным открытиям.

Гермиона неожиданно фыркнула, но тут же взяла себя в руки.

— Это не судьба, Малфой. Это административная ошибка, которую я лично исправлю в ближайшее время.

— Удачи, Грейнджер. — Он наконец отпустил её руку, и она ощутила это почти физически — как освобождение из капкана. — Жду нашего первого рабочего дня с нетерпением.

Толстон снова подошёл к ним и хлопнул обоих по плечам с энтузиазмом свата, который только что устроил самую удачную партию в сезоне:

— Ну вот, отлично! Я уверен, вы сработаетесь. Драко, Гермиона — лучшая, если будут вопросы — только к ней.

— Обязательно, — кивнул Малфой, не сводя с неё глаз.

Гермиона спустилась со сцены и вернулась на своё место. Рон встретил её понимающим взглядом.

— Ну как? — поинтересовался он.

— Не начинай.

— Я ничего не сказал.

— Ты смотришь.

— Я смотрю с уважением. Ты продержалась аж пять минут и не убила его. Прогресс.

Гермиона закатила глаза и уставилась на сцену, но краем глаза всё ещё видела светлую макушку в первом ряду.

Её идеальный мир трещал по швам.

И теперь в нём было двое мужчин, которые сводили её с ума.

Один — потому что не понимал, что они должны быть вместе, и приносил чай с молоком.

Другой — потому что наслаждался каждым её взглядом, полным ненависти, и, кажется, получал от этого процесса извращённое удовольствие.