Мятный с лимоном (гет)

Гермиона Грейнджер аккуратно подписала последний лист и отложила его в стопку с завершёнными делами.

«Случай №4732: осложнения после неудачного превращения в канарейку. Лечение: эликсир обратной трансформации, наблюдение в течение 48 часов».

Её взгляд скользнул по бронзовой табличке на столе.

«Целитель Гермиона Грейнджер.

Главный специалист по сложным магическим патологиям.

Заведующая отделением экспериментальной терапии» .

Она провела пальцем по пергаменту, проверяя, не осталось ли следов чернил. Совершенство в деталях — её кредо. Пять лет работы в отделении магических болезней и травм Святого Мунго сделали её не просто целителем, а лучшим специалистом по сложным случаям. Когда другие разводили руками, пациентов отправляли к ней.

И она обожала это чувство — когда после долгих часов исследований, проб и ошибок, она наконец находила решение. Когда измученные больные благодарили её со слезами на глазах.

Солнечный свет лился через высокие окна, освещая её царство — уютный кабинет с идеальным порядком. Книжные полки, выстроенные как солдаты на параде, содержали тома всех оттенков коричневого и синего. Не по алфавиту — эта система казалась ей примитивной, — а по частоте использования, согласно внутренней логике, понятной только ей.

На стене висел диплом с отличием от Академии лечебной магии в тяжёлой дубовой раме — единственный предмет в кабинете, который она позволила себе повесить не из практических соображений, а из гордости.

А на подоконнике, в скромном глиняном горшке с выцарапанной буквой "W", подаренном Роном на её первый день работы в больнице, жил самый необычный пациент — огненный лютик.

Магический гибрид, созданный Чарли во время его экспериментов с драконьей флорой. Капризное создание: в хорошем настроении распускало лепестки цвета заката, а когда сердилось — выпускало крошечные клубы дыма. Сегодня оно явно было довольно, покачиваясь в лучах солнца и периодически чихая искорками.

Гермиона коснулась стебля, и цветок ответил тёплым покалыванием, будто рукопожатие старого друга.

Дверь распахнулась с характерным отсутствием такта, и в кабинет ворвался он — Рон Уизли, старший специалист по реабилитационной магии. Его новая стрижка — модный андеркат, вероятно скопированный у магловского актёра, — открывала скулы и лоб. Выбритые виски подчёркивали черты лица, а длинные пряди на макушке были небрежно зачёсаны назад. Выглядело... чертовски привлекательно.

«Сосредоточься, Грейнджер», — мысленно одёрнула себя Гермиона, чувствуя, как теплеют щёки.

На нём была стандартная желтая мантия лекаря. Под ней угадывался плотно облегающий тёмно-синий свитер, подчёркивающий рельеф груди и узкую талию. Теперь он был мужчиной — сильным, атлетичным, завораживающе притягательным.

Его брюки, идеально сидящие по фигуре, лишь усиливали впечатление, обрисовывая бёдра и длинные ноги. Даже его походка изменилась — стала увереннее, с лёгкой развязностью, которая заставляла её сердце биться чаще.

— Чай, — он поставил перед ней кружку с мутной жидкостью цвета болотной тины.

Гермиона опустила взгляд и всё поняла сразу. Бежевый оттенок, легкая белесая пленка на поверхности. Чай с молоком.

Она ненавидела чай с молоком.

Всё внутри сжалось, но она заставила себя улыбнуться, поднимая глаза на Рона. Он уже устроился на стуле для посетителей, расслабленно откинувшись на спинку, и крутил в пальцах её перьевую ручку.

— Спасибо, — сказала она ровно.

Рон улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё каждый раз подкашивались колени, и махнул рукой:

— Да ладно, ты ж с утра тут торчишь, даже не выползала. Подумал, взбодриться надо.

«Мятный», — подумала Гермиона, глядя на кружку как на личного врага. — «Мятный с лимоном и мёдом. Который я пью с четвертого курса. Который заказываю в «Дырявом котле» каждый грёбаный раз, когда мы туда ходим. Который у Джинни в гостях прошу уже лет десять, и она даже купила отдельную банку с надписью «Для Гермионы, НЕ ТРОГАТЬ».

Она отодвинула кружку и спрятала улыбку.

Несуразный. Трогательный. Абсолютно, безнадёжно невнимательный.

Рон тем временем оглядывал кабинет с видом кота, который зашёл погреться.

— Слушай, а чё у тебя цветок до сих пор жив? Я думал, ты его залечишь до смерти этими своими... ну, удобрениями.

— Оптимизация условий произрастания, — автоматически поправила Гермиона. — И да, он жив. В отличие от некоторых, кто не отличает эльфийский улун от мятного чая.

— Чё?

— Ничего.

«Он просто ещё не созрел», — привычно включился внутренний голос. — «Дайте ему год-два. Он посмотрит вокруг, перебесится, и поймёт, что лучше тебя никого нет. Мы снова будем вместе. Просто надо подождать».

Она старательно игнорировала тот факт, что в последнее время он всё чаще «забывал» об их воскресных посиделках. Что Гарри как-то обмолвился о «той новой медсестре из травматологии». «Бэмби» — как её прозвали в больнице — за то, что носила обтягивающие мантии так, будто участвовала в конкурсе «Мисс Святой Мунго», и за декольте, которое жило своей отдельной жизнью.

— Кстати, — Рон нервно провёл рукой по коротко выбритому виску, — сегодня в десять совещание. Говорят, переводят какого-то крутого специалиста.

— Наверное, очередной зазнайка из Академии, — пожала плечами она, ловя его знакомый аромат — корицы, древесины и чего-то неуловимо ронского.

— Или опять сокращение бюджета, — вздохнул он, и его веснушки смешно сдвинулись к переносице.

Как он может не видеть? Они созданы друг для друга — педантка и воплощённый хаос. Это же очевидно...

Он сидел так близко, что она могла разглядеть золотистые ресницы, тень щетины на подбородке, едва заметный шрам над бровью — наследие их бурной юности.

— Пойдём, а то опоздаем, — прошептала Гермиона, с трудом сдерживая порыв применить к нему заклинание подчинения.

— Ты чего шепчешь? — Рон уставился на неё как на больную. — Голос сел? Переработала?

— Ага, — легко согласилась она. — Много говорила.

— Тебе бы отдыхать, — он дружески хлопнул её по плечу, — а то превратишься в свою тётку-библиотекаршу.

Слишком поздно. Уже превратилась. В ту, которую хлопают по плечу и советуют отдыхать.

Они вышли из кабинета и направились в конференц-зал. В коридоре Рон крутил головой как флюгер, но к зеркалу не подходил и причёску не поправлял — видимо, Бэмби нигде не было видно.

В зале уже было шумно. Народу набилось — яблоку негде упасть. Все отделения, стажёры с блокнотами, главные целители. На сцене возвышался Эдгар Толстон — их большой босс, главный по Святому Мунго и вообще легенда.

Эдгар поднялся с кресла, и его тёмно-синяя мантия, расшитая серебряными нитями в виде узоров целебных трав, тяжело колыхнулась, словно покрывало, сброшенное с древнего сундука. Фигура у него была внушительная и мягкая одновременно — он напоминал доброго великана из детских сказок, того, что живёт в пещере, полной книг и склянок с тёплым сидром.

Лицо круглое, румяное, с ямочками на щеках. Густые седые брови, похожие на двух пушистых гусениц, уже оживлённо подпрыгивали в предвкушении речи.

— Смотри, — Рон ткнул её локтем и кивнул в сторону первого ряда.

Гермиона проследила за его взглядом.

В первом ряду сидела девушка. Нет, не сидела — восседала. Светло-русые локоны, пушистые ресницы, юбка-трапеция, которая задралась ровно настолько, чтобы сидящие сзади могли оценить, что колени у неё тоже красивые. Шёлковая блуза с тремя расстёгнутыми пуговицами демонстрировала декольте такой мощности, что оно заслуживало отдельной презентации.

Бэмби. Та самая легенда травматологии.

«Ну нет», — мысленно фыркнула Гермиона, — «Такая Рону точно не понравится. Слишком вульгарно».

Она украдкой взглянула на себя: бежевые классические брюки-клёш, идеально сидящие на её фигуре, такого же оттенка водолазка, подчёркивающая стройность талии, и пастельно-лимонная мантия, довершающая образ профессионала.

«Вот», — с внутренним торжеством подумала она, — «Это стиль. Это элегантность».

«— ...и потом я говорю этому болвану: Это не магическая палочка, дорогуша, не переживай так!» — громко шептала Бэмби подруге.

Рон фыркнул, быстро прикрыв рот ладонью. Затем повернулся к Гермионе и подмигнул.

— Ну и штучка эта... Лаванда, — произнёс он с той самой ухмылкой, от которой у неё всегда ёкало сердце.

«Ах, вот как тебя зовут», — подумала она, с облегчением отмечая, что Рон, кажется, тоже находит эту выскочку смешной. — «Я же знала! Ну кто всерьёз мог обратить внимание на такую... Лаванда. И надо же было ей так зваться. Хотя... это даже забавно. Раньше он тащился от Лаванды с седьмого курса, теперь тащится от Лаванды с сиськами. Прогресс на лицо. Буквально».

— Слушай, — Рон задумчиво почесал затылок, — а может, попробовать к ней подкатить?

Челюсть Гермионы отвисла.

— Ты... она... у неё же блузка на три пуговицы!

— Ну, это даже удобно, — философски заметил Рон. — Меньше работы.

— Ты серьёзно?

— А чё такого? Симпатичная, весёлая... — Он снова глянул в первый ряд. — И вообще, чего я теряю?

«Меня, например. Мои последние надежды. Мою веру в человечество. А ещё трёх рыжих детишек с веснушками, кошку, собаку, домик на берегу моря и уютное кресло-качалку на веранде, где мы будем пить чай в старости. Он — с молоком. Я — мятный. Всё. Пузырь лопнул. Можно разворачиваться и уходить в закат. В смысле в туалет. Рыдать».

— Ничего, — выдавила Гермиона.

«Это худший день в моей жизни. Хуже может быть только одно: если сейчас в зал влетит стая пикси и устроит гонки на метлах прямо над нашими головами».

Она мрачно уставилась в потолок, проверяя, не летает ли кто-то там случайно.

Пикси не было.

— ...и с сегодняшнего дня...

Голос Толстона наконец пробился сквозь её мысли. Гермиона резко выпрямилась — когда она успела так отвлечься?

— ...у нас важное событие. Мы долго искали специалиста, который усилит наше отделение экспериментальной терапии. Рассматривали кандидатов со всей Европы: Париж, Милан, даже пару заявок из Штатов. Были достойные варианты, но мы решили, что нам нужен кто-то по-настоящему уникальный.

Гермиона нахмурилась. Толстон редко так разгонял интригу. Обычно он просто говорил: «Вот новенький, любите его».

— Образование — Академия лечебной магии, лучший выпуск своего потока. Стажировка в Париже, практика в швейцарской клинике магических травм. Автор семи научных работ по нейтрализации тёмных проклятий, две из которых вошли в международные рекомендации. Владеет методиками, которые в Британии ещё не применяли.

«Звучит как описание идеального кандидата», — подумала Гермиона. — Слишком идеального. «Наверняка у него куча недостатков. Например, носит носки с сандалиями. Или коллекционирует магических жаб. Или...»

— Я рад объявить, — Толстон сделал театральную паузу, — что к нам присоединяется доктор...

Он посмотрел в свои записи, поднял голову и улыбнулся во все ямочки.

— Драко Малфой.

Тишина.

Гермиона перестала дышать.

«Что?»

— Драко Малфой, прошу вас, — Толстон указал на сцену.

Дверь открылась. И в зал вошел он.

«Нет. Нет, нет, нет! Не может быть!»

Её ладони моментально покрылись холодным потом, а сердце бешено заколотилось, будто пытаясь вырваться из грудной клетки. В ушах зазвенело, перекрывая голос начальника.

«Это какая-то ошибка. Сон. Кошмар. Я же пошутила про пикси. Вселенная, это была шутка! Зачем ты прислала Малфоя?!»

Высокий.

«Слишком высокий — когда этот вонючий хорёк успел так вырасти?»

Его платиновые волосы были идеально уложены, конечно же, а весь его вид кричал «смотрите на меня».

Гермиона сжала кулаки, ощущая, как по спине пробегают мурашки от ненависти. Он был одет в черную водолазку под горло, плотно облегающую торс, заправленную в черные брюки свободного кроя — нарочитая небрежность, которая стоила больше, чем её месячная зарплата. Поверх — безупречно бледно-жёлтый практически белый халат, сидящий так, будто его кроили специально под его драгоценную фигуру.

«Мистер Идеальность», — мысленно прошипела Гермиона. — «Неужели ты действительно думаешь, что кто-то поверит в твоё перевоплощение? Воняешь высокомерием за версту, как и десять лет назад. Как кусок навоза, прилипший к ботинку. Никак не отскрести».

Его походка — эта мерзкая, кошачья грация — заставляла её зубы скрипеть. Каждый шаг будто говорил: «Я здесь хозяин», хотя он только что переступил порог.

«Чёртов павлин», — думала она, наблюдая, как солнечный свет играет на его волосах. — «Пришёл красоваться перед всеми. Надеюсь, тебя сегодня вырвет тем самым эликсиром, который ты так хвастался, что изобрёл».

Когда он проходил мимо, Гермиона уловила лёгкий шлейф дорогого парфюма — мятно-цитрусового, с оттенком чего-то холодного.

«Ну конечно», — язвительно отметила про себя. — «Даже пахнет, как витрина дорогого магазина. Небось специально для первого дня подобрал».

Его глаза скользнули по ней, и в уголках губ заплясали знакомые искорки насмешки. Гермиона чувствовала, как кровь приливает к щекам — не от смущения, а от ярости.

«Смотри, смотри, Малфой», — мысленно бросила ему вызов. — «Но помни — здесь я старшая. Здесь ты на моей территории».

Гермиона впилась в него ледяным взглядом, который годами оттачивала на особо наглых пациентах — тем самым взглядом, от которого даже самые дерзкие посетители Святого Мунго мгновенно становились шелковыми.

«Ну давай же, Малфой», — бушевало у неё в голове, — «Попробуй посмотреть свысока. Я тебя всё равно достану».

Рон неожиданно присвистнул.

— Ну что ж... Добро пожаловать в ад, Малфой.

И засмеялся.

Гермиона резко повернулась к нему, глаза сузились до опасных щелочек.

— Ты... рад его видеть?

Рон пожал плечами, небрежно взъерошивая свои уложенные с таким трудом волосы.

— Ну, мы с Гарри вот уже четыре года каждую пятницу ходим на совместные тренировки по квиддичу. Он года два назад присоединился, — Рон кивнул в сторону Малфоя. — Даже бывало после тренировок заходили в "Кабанью голову", выпивали по огневиски. Не такой уж он и ублюдок теперь, если честно.

Время остановилось.

Где-то вдалеке, кажется, умерла единорожка.

Каждую. Проклятую. Пятницу.

«Они тайком встречались на этих дурацких тренировках! И даже…» — её ногти впились в ладони — «Ходили в паб. Пили огневиски. Смеялись».

— Ты... вы... он... — слова застревали в горле.

— Ты чего? — Рон наклонился ближе. — Побледнела вся. Переработала?

— Я? Нет. Всё нормально. — Гермиона выдавила улыбку. — Просто... приятно удивлена. Что вы... помирились.

— А, ну да. — Рон улыбнулся. — Он вообще норм чувак. С юмором. Помнишь, как он нас бесил в школе? Теперь мы над этим вместе ржём.

— Вместе... ржёте.

— Ага. — Рон хлопнул её по плечу. — Слушай, может, в пятницу с нами? Посмотришь сама.

Гермиона представила: она, Рон, Гарри и Малфой в одном пабе. Пьют огневиски. Малфой рассказывает, как она заливала чернилами его мантию, и все смеются.

«Я лучше в Азкабан пешком. С ночёвкой».

— Посмотрю по графику, — выдавила она.

— Вечно ты со своим графиком, — вздохнул Рон.

На сцене Толстон продолжал вещать, но Гермиона уже не слышала ни слова. Она смотрела на Малфоя даже не думала шевелиться.

«И теперь этот хорёк будет работать в моём отделении. И смотреть на меня своими глазищами. И пахнуть своим парфюмом. И...»

— Эй, — Рон тронул её за локоть. — Ты точно в порядке? Может, чаю принести?

— Нет! — выпалила Гермиона слишком громко. Несколько человек обернулись. — То есть... нет, спасибо. Я потом.

— С молоком? — уточнил Рон.

Гермиона закрыла глаза.

— Целитель Грейнджер, — Толстон повернулся к ней и помахал рукой, — подойдите к нам, пожалуйста.

Она моргнула. Толстон и Малфой стояли на сцене, и оба смотрели в её сторону.

«Чего? Зачем? Почему я?»

— Иди давай, — шепнул Рон и подтолкнул её локтем. — Покажи ему, кто тут главный.

— Я покажу, — пообещала Гермиона, поднимаясь.

«Покажу. Обязательно покажу. Например, как я умею падать в обморок прямо на сцене. Это будет эффектно».

Ноги слушались плохо, но она заставила себя идти ровно. Спокойно. Уверенно. Как и подобает заведующей отделения, у которой внутри всё не вопит «спасите-помогите-хорёк-вернулся».

Поднявшись на сцену, она встала напротив них. Толстон улыбался во все ямочки, его седые брови-гусеницы оживлённо запрыгали.

— Гермиона, познакомься, — он указал на Малфоя, — это Драко Малфой, наш новый специалист. Драко, это Гермиона Грейнджер, заведующая отделением экспериментальной терапии.

Малфой протянул руку. Гермиона посмотрела на его ладонь. Красивая. Ухоженная. Дорогой перстень на мизинце.

«Дотронуться до него? Добровольно? На сцене? При всех?»

Она пожала руку. Коротко. Сухо. Профессионально.

— Приятно познакомиться, — выдавила она.

— Взаимно, Грейнджер, — его губы дрогнули в усмешке. — Хорошо выглядишь. Повышение, очевидно, идёт на пользу.

«Это комплимент? Это издевательство! Почему он так смотрит? И почему у него вообще такое право — так смотреть?»

Толстон довольно кивнул и отошёл к краю сцены, чтобы сказать ещё что-то в микрофон, оставив их на пару секунд вдвоём.

Малфой тут же наклонился ближе, и его дыхание коснулось её уха:

— О, Грейнджер, кажется, судьба решила, что нам нужно проводить время вместе. Как в старые добрые времена.

Гермиона дёрнулась, но руку не отпустила — слишком поздно, это было бы странно. И вообще, почему он до сих пор её держит? Сколько можно?

— Если ты называешь старыми добрыми временами момент, когда я дала тебе в нос, то да, — прошипела она сквозь зубы, продолжая улыбаться в зал.

— Ах, я и забыл, как ты мила по утрам, — ухмыльнулся он, чуть сжимая пальцы. — Надеюсь, в больнице хороший запас регенерирующих зелий. На случай... непредвиденных обстоятельств.

— Есть лучшее в мире средство от непредвиденных обстоятельств в твоём лице — дверь выход.

— Но тогда кто будет учить меня... — он сделал паузу, намеренно оглядев её с ног до головы, — местным порядкам? Ты же не бросишь меня на произвол судьбы, Грейнджер? Я пропаду без тебя.

— Порядкам? — она фальшиво засмеялась, надеясь, что со стороны это выглядит как дружеская беседа. — Тебе, который в Хогвартсе не мог запомнить, где слизеринский туалет?

— Я просто ценил искусство блуждания, — парировал он.

Гермиона неожиданно фыркнула, но тут же взяла себя в руки.

— Это не судьба, Малфой. Это административная ошибка, которую я скоро исправлю.

— Удачи, Грейнджер. — Он наконец отпустил её руку. — Жду нашего первого рабочего дня с нетерпением.

Толстон снова подошёл к ним и хлопнул обоих по плечам:

— Ну вот, отлично! Я уверен, вы сработаетесь. Драко, Гермиона — лучшая, если будут вопросы — только к ней.

— Обязательно, — кивнул Малфой, не сводя с неё глаз.

Гермиона спустилась со сцены и вернулась на своё место. Рон встретил её понимающим взглядом.

— Ну как? — поинтересовался он.

— Не начинай.

— Я ничего не сказал.

— Ты смотришь.

— Я смотрю с уважением. Ты продержалась аж пять минут и не убила его. Прогресс.

Гермиона закатила глаза и уставилась на сцену, но краем глаза всё ещё видела светлую макушку в первом ряду.

Её идеальный мир трещал по швам.

И теперь в нём было двое мужчин, которые сводили её с ума.

Один — потому что не понимал, что они должны быть вместе, и приносил чай с молоком.

Другой — потому что наслаждался каждым её взглядом, полным ненависти, и, кажется, получал от этого процесса извращённое удовольствие.

Весенний воздух был густым от аромата сирени, а солнце грело так, будто хотело наверстать упущенное за долгую зиму. Гермиона шла не спеша, наслаждаясь редкими минутами покоя перед рабочим днём. Её волосы, распущенные по плечам, лишь слегка прихваченные небрежным пучком на макушке, то и дело выбивались из-за ушей, и она машинально снова и снова заправляла их обратно.

Сегодня она почему-то потянулась к зелёным брюкам-клёш — нежно-оливковым, почти как молодая листва за окном. Они идеально сидели на её стройной фигуре, подчёркивая каждое движение. Сверху — белая водолазка под горло, облегающая, но не сковывающая движений, а поверх неё — её новая любимица: коричневая кожаная куртка оверсайз с потертостями по краям. Она купила её с мамой в торговом центре на прошлых выходных, когда гостила в родительском доме, и та сразу стала её тайным талисманом — пахла кофе, кожей и чем-то неуловимо домашним.

На ногах — тёмно-кофейные лоферы, удобные и практичные. Гермиона ненавидела каблуки всей душой и не понимала, зачем их вообще придумали. «Пытка, а не обувь», — ворчала она про себя, вспоминая, как однажды Рон уговорил её надеть туфли на шпильках на выпускной.

«Какой чудесный день», — подумала она, поднимая лицо к солнцу.

Но даже в такие моменты её мозг не отключался полностью. Где-то на краю сознания уже крутился список дел: проверить состояние пациента, дописать отчёт для Толстона, успеть до обеда заглянуть в архив…

Она свернула на знакомую улочку, где среди магловских зданий скрывался вход в больницу. Старый кирпичный универмаг «Чист и Лозоход Лимитед» выглядел так же уныло, как и всегда — облупившаяся краска, пыльные витрины, манекены в нарядах, которые даже маглы сочли бы старомодными.

Гермиона замедлила шаг, её взгляд скользнул по уродливому женскому манекену в зелёном фартуке.

«Ну и красотка», — язвительно отметила она про себя.

Манекен, как всегда, смотрел в пустоту стеклянными глазами, его искусственные ресницы отклеились, а парик съехал набок.

— Посещение Святого Мунго, отделение магических болезней и травм, — чётко произнесла она, хотя знала, что можно было просто кивнуть.

Манекен медленно повернул голову, его деревянные суставы скрипнули, и он едва заметно подмигнул, махнув пальцем с отломанным ногтем.

Гермиона глубоко вдохнула и шагнула вперёд — прямо сквозь стекло.

Ощущение было странным, будто её тело на мгновение превратилось в туман, а перед глазами поплыли радужные разводы. Затем холод стекла сменился привычным теплом больничного холла.

— Доброе утро, целитель Грейнджер! — весело поздоровался портрет старого лекаря на стене.

— Доброе, — кивнула она, уже ускоряя шаг, мысленно представляя чашку мятного чая с тонкой долькой лимона. Этот утренний ритуал стал для неё священным — три минуты тишины, три глотка покоя перед хаосом рабочего дня.

Проходя мимо ассистентов, Гермиона лишь рассеянно кивнула в сторону своей помощницы.

— Доброе утро, мисс Грейнджер! Я хотела... — подпрыгнула с места двадцатилетняя Эмили Уэтерби.

Её каштановое каре, слишком молодёжное для больницы, взметнулось вверх, а глаза сияли с неприличной для такого раннего часа энергией.

— Позже, — резко оборвала её Гермиона, не сбавляя шага. — Сначала мне нужно проглотить хоть глоток чая, прежде чем я кого-нибудь случайно не трансфигурировала в слизня.

Гермиона толкнула дверь кабинета, и её взгляд сразу упал на кипу документов, аккуратно сложенных в углу стола. Она замерла на пороге, чувствуя, как привычное напряжение сковывает плечи.

«Опять допоздна», — промелькнуло в голове.

Она скинула куртку на спинку стула, и в этот момент дверь с оглушительным грохотом распахнулась, вырвав её из момента уединения.

Она обернулась, и сердце болезненно сжалось при виде высокого силуэта в дверном проёме.

Малфой.

В одной руке он держал бумажный стаканчик с логотипом магловской кофейни из соседнего квартала.

— Неужели нельзя было постучать? — ярость горячей волной поднялась к горлу.

— Постучать? — Малфой прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди так, что стакан с кофе оказался прямо на уровне его подбородка. — Грейнджер, мы коллеги. Коллеги не стучат. Коллеги врываются с утра пораньше, чтобы сделать жизнь друг друга чуточку невыносимее. Это написано в уставе, пункт три, параграф «Как достать Грейнджер до обеда».

Он вошёл с вызывающей лёгкостью, будто его здесь ждали, будто он имел право врываться в её пространство. Подошёл к её столу и поставил стаканчик прямо поверх отчёта, который она вчера заполняла до позднего вечера.

— Полагаю, как любая в этом офисе ты предпочитаешь латте? — его голос, низкий и насмешливый, разлился по кабинету. — На кокосовом молоке с солёной карамелью.

Гермиона замерла.

— Что... — её голос сорвался на высокой ноте.

«Отлично, Грейнджер, звучишь как первокурсница, которую застукали за поцелуями с портретом Локонса.»

Глаза непроизвольно расширились, когда она заметила, как его взгляд скользнул по её растрёпанным после улицы волосам, задержался на слегка прикушенной губе.

За его спиной появилась Эмили, запыхавшаяся и сияющая.

— Мисс Грейнджер, я пыталась вас предупредить! Мистер Малфой...

— Спасибо, Эмили, — Гермиона перебила её, не сводя глаз с Драко. — Можешь идти, я разберусь.

— В прямом смысле? — мурлыкнул Малфой, но Эмили уже исчезла, прикрыв за собой дверь.

Когда они остались одни, Малфой насмешливо осмотрел её куртку, висевшую на стуле.

— Куртка зачётная. Стащила из гардероба своего отца, что он сберёг ещё с юношеских времён? Или это новый тренд — выглядеть как студентка-бунтарка, которую отчислили за курение в туалете?

Гермиона почувствовала, как в висках застучало.

— О, извини, что не соответствую твоим стандартам драконьего шика, — она демонстративно сняла бомбер и резким движением накинула мантию. — Наверное, мне срочно нужно надеть что-то из последней коллекции «Пожирателей моды»? Слышала, в этом сезоне в тренде черепа и змеи. И чувство собственного превосходства в каждом шве.

— Только если они вышиты золотом, — парировал Малфой без тени смущения. — Но тебе такой уровень не потянуть, Грейнджер.

— Забери свою химическую бурду, — процедила она, кивая на стакан.

Он уже вальяжно развалился в кресле напротив, даже не думая подниматься. В руках у него ничего не было — стакан так и стоял на её столе, нетронутый.

— О, это не моё, — лениво протянул он. — Это твоё. Я вообще-то кофе не пью. Только чай.

Гермиона моргнула.

— Ты принёс кофе... мне? Хотя сам его не пьёшь?

— Удивительно, да? Я умею делать приятное. Даже тем, кто меня бесит. — Он пожал плечами. — Я сегодня добрый. Пытаюсь вписаться в коллектив.

— Я люблю мятный... — она резко замкнулась, поняв, что чуть не выдала свои предпочтения.

— Ну конечно, — протянул он, разглядывая её с лёгкой усмешкой. — Грейнджер пьёт только правильный чай. Небось, выращенный феями при лунном свете и собранный голыми руками эльфов с восьмичасовым рабочим днём?

«О боже, он даже не подозревает, насколько близок к истине», — мелькнуло у неё в голове. — «Тот чай действительно делали эльфы, пока я не заставила Министра подписать указ о минимальной зарплате...»

— Ах да, — Гермиона сладко улыбнулась, поправляя мантию, — ты же привык к изысканным напиткам. Помнится, в Хогвартсе ты нылся, если в твой какао попадала хоть одна пенка. Закатывал истерики на весь Большой зал. Крэббу и Гойлу, наверное, до сих пор снятся кошмары.

«А еще требовал, чтобы его кружку предварительно подогревали заклинанием. Как будто твой драгоценный рот не выдержит температуры ниже сорока градусов. Неженка».

— Это называется вкус, — парировал он, смахивая несуществующую ворсинку с рукава. — Но тебе, выросшей на магловской пыли из чайных пакетиков, этого не понять. Твой вкусовой рецептор, видимо, атрофировался ещё в детстве от дешёвых макарон.

Гермиона почувствовала, как скоро она задымиться от ненависти к этому хорьку.

— О, простите, ваше высочество, — она сделала преувеличенный реверанс, — мы тут не все можем позволить себе чай, который стоит как годовая стипендия в Хогвартсе.

«Хотя, если бы он знал, сколько я трачу на редкие сорта мяты из Амазонии... Нет, это он точно не должен узнавать».

— Кстати, о стипендиях, — Драко ухмыльнулся, — как поживает твой «Фонд защиты прав домовых эльфов?» Нашли уже хоть одного, кто добровольно согласился носить одежду? Или они всё ещё сбегают от тебя с криками, как от чумной?

«Ах ты маленький... сукин сын!»

— Ой, — Драко приложил руку к груди с фальшивым ужасом, — кажется, я задел больную тему.

Гермиона почувствовала, как в висках застучало.

«Он просто невыносим. Как он умудряется одним только тоном выводить меня из себя?»

— Единственное, что ты можешь задеть, — она медленно провела взглядом от его идеально начищенных туфель до высокомерно приподнятого подбородка, — это потолок своим раздутым эго.

Его смех прозвучал неожиданно громко — глубокий, искренний, будто сорвавшийся с цепи. Он откинул голову назад, и Гермиона на секунду залюбовалась линией его шеи, прежде чем поймала себя на этом и мысленно дала себе подзатыльник.

— Знаешь, Грейнджер, — он всё ещё улыбался, — я скучал по нашим разговорам. Правда. Никто так не умеет поднимать мне настроение с утра пораньше.

— А я тут не для поднятия твоего настроения, я здесь для работы.

— Работа работой. — Он покосился на стопку документов на её столе, и в его глазах мелькнул нездоровый интерес. — А это что за монумент бюрократии?

Гермиона проследила за его взглядом, и в голове тут же созрел коварный план.

«Давай посмотрим, как ты запоёшь сейчас, Малфой».

— Вот твой план адаптации! — её голос прозвучал сладко, как сироп, когда она указала на кипу бумаг. — Можешь приступать.

Драко не моргнул. Длинные, ухоженные пальцы со шрамами («от чего? Когда он успел их получить?») взяли верхний лист.

— Сравнительный анализ эффективности зелий при лечении трансфигурационных осложнений за последние пять лет, — прочёл он вслух, его голос был ровным, будто он разглядывал меню в кафе. Серые глаза поднялись на неё, холодные и насмешливые. — Это что, твоя жалкая попытка меня запугать?

«Чёрт», — Гермиона почувствовала лёгкий укол разочарования. — «Он должен был вспотеть. Заикаться. Хотя бы немного испугаться!»

— О нет, — она опустилась в кресло, слегка подавшись вперёд, и его парфюм бесцеремонно вторгся в её личное пространство.

«Грейпфрут. Пачули. И что-то древесное. Дубовый мох, кажется. Чёрт, почему я вообще это различаю? Почему не какой-нибудь дешёвый одеколон из магловской аптеки с нотками «мужчина в пролёте»? Нет, ему обязательно нужно пахнуть так, будто лесной эльф собрал для него росу с утренних листьев и смешал с цитрусами».

— ...это просто разминка, — закончила она вслух, надеясь, что пауза не была слишком заметной. — Основное веселье начнётся, когда доберёшься до финансовой отчётности за прошлый квартал. Там такое... — она мечтательно закатила глаза. — Трижды проверяла, и до сих пор нахожу новые ошибки.

— Ты пытаешься меня уморить скукой, Грейнджер? — в его голосе послышались нотки уважения. — Коварно. Я ожидал проклятий, а ты выбрала офисный террор.

— Лучшее оружие — то, которое не оставляет следов, — парировала она. — К тому же, проклятия отслеживаются авроратом. А скука — нет.

Драко, до этого момента расслабленно сидевший напротив, внезапно изменил позу — резко наклонился вперед, уперся локтями в её стол, сократив расстояние между ними до опасного минимума. Теперь она могла разглядеть всё: холодный блеск его серых глаз, похожих на полированную сталь, едва заметную тень щетины на резко очерченных скулах, тонкие шрамы у виска — следы, о которых она ничего не знала.

— Знаешь, Грейнджер, — его шёпот обжёг её кожу, — если ты хотела моего внимания, можно было просто попросить.

Сердце бешено заколотилось.

«Это ловушка. Провокация. Он играет с тобой, как кошка с мышью. Или как мышь с кошкой? Нет, тут точно кошка — он».

— Внимания? — она заставила себя рассмеяться, но звук получился неестественным. — Мне хватит твоего послушания, Малфой. Будешь хорошо себя вести — может, к Рождеству получишь доступ к кофемашине.

Он медленно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё когда-то бежали мурашки по спине. Только теперь в ней было что-то новое. Что-то... опасное.

— Не забывай, ты не главнее меня.

Оттолкнувшись от стола он встал во весь рост, его тень накрыла её. Беззаботным движением Малфой бросил документы обратно на стол с таким видом, будто делал ей одолжение.

— Буду в соседнем кабинете, — он уже открывал дверь, бросая через плечо — Заходи, если станет скучно... и захочешь снова меня увидеть.

— Не дождешься! — выпалила Гермиона, чувствуя, как её уши предательски краснеют.

Дверь захлопнулась, оставив её наедине с бушующими эмоциями и стаканом остывающего латте.

— Ненавижу его, — сказала она вслух, просто чтобы услышать собственный голос.

Никто не ответил. В кабинете было тихо, только часы на стене мерно отсчитывали секунды.

Гермиона поднесла стакан к носу и принюхалась. Ваниль. Карамель. Кокосовое молоко. Слишком сладко. Слишком... по-малфоевски. Она поморщилась и отставила стакан подальше, будто он мог укусить.

— И что мне с тобой делать? — спросила она у стакана.

Стакан, разумеется, не ответил.

Гермиона задумалась. Вылить? Скучно. Выбросить? Ещё скучнее. Оставить на столе как напоминание о том, что даже кофе теперь будет её преследовать?

И тут её осенило.

Она вытащила палочку, сосредоточилась и представила... ну, кое-что другое. Бумажный стаканчик начал трансформироваться, менять форму, структуру. Крышка вплавилась в основу, края выровнялись, поверхность залоснилась...

Через несколько секунд на столе лежала фотография.

Маггловская, глянцевая, в дешёвой картонной рамке. На фотографии красовался Драко Малфой. С глупейшим выражением лица — глаза навыкате, рот полуоткрыт, брови домиком. Поверх изображения Гермиона тщательно вывела пером пышные усы, закрученные вверх, как у маггловского карикатуриста. И красный нос-шарик клоуна.

Она взяла фотографию в руки, рассматривая её. Получилось... великолепно. Абсолютно, безнадёжно великолепно. Малфой выглядел как помесь циркового уродца и провинциального комика.

— Будешь стоять здесь и напоминать мне, что я не пью кофе, — сказала она фотографии. — Особенно подаренный самовлюблёнными хорьками.

Она поставила шедевр на самое видное место — прямо перед стопкой отчётов. Теперь каждый раз, поднимая глаза от бумаг, она будет видеть это великолепие.

— Идеально, — довольно кивнула Гермиона.

Настроение подскочило на пару пунктов. Она даже улыбнулась, представив лицо Малфоя, если бы он узнал, в какой сувенир превратился его драгоценный кофе.

— Что ж, — сказала она вслух, — поработаем.

Она принялась разбирать завал на столе. Циркуляры из министерства, старые истории болезней, записки от ассистентов, пара научных журналов, которые она всё собиралась прочитать, но руки никак не доходили. Пальцы двигались машинально, раскладывая бумаги по стопкам: важное, срочное, можно выбросить, непонятно что.

И вдруг пальцы наткнулись на что-то плотное, с необычной текстурой.

Гермиона вытащила предмет из-под груды отчётов и замерла.

Позолоченный конверт с затейливой каллиграфией. Потускневший по углам, чуть помятый — завалился, видимо, между бумагами и благополучно пролежал там полгода.

— О, Мерлин, — выдохнула она.

«Полумна и Блейз Забини приглашают вас разделить с ними радость этого дня...»

Приглашение. Как могли эти двое, такие разные, найти друг друга?

Но на последних рождественских праздниках, когда пара пришла к Поттерам, даже скептически настроенная Гермиона не могла отрицать — они выглядели удивительно гармонично. Он — сдержанный и элегантный, с холодноватым шармом, который так ценили в чистокровных семьях. Она — лучезарная и непредсказуемая, с тем самым лунным безумием в глазах, которое заставляло людей либо обожать её, либо сторониться.

Как инь и ян.

И вот теперь — свадьба. Греция. Май. Особняк Забини на берегу Эгейского моря.

А у неё до сих пор нет платья.

Гермиона чертыхнулась и глянула на часы. Через четыре часа. Через четыре часа работы она встретится с Джинни, и они наконец-то решат эту проблему. Если, конечно, она не утонет в отчётах до конца смены.

— Четыре часа, — сказала она фотографии Малфоя с усами. — Продержишься тут без меня?

Малфой с усами молчал. Но, кажется, осуждающе.

Гермиона закатала рукава и уткнулась в бумаги. Четыре часа пролетели как один — пациенты, отчёты, консультации, ещё пациенты, идиотский запрос из министерства, на который пришлось отвечать трижды, потому что они не могли сформулировать, чего хотят...

Когда стрелка часов доползла до заветного времени, она выдохнула, схватила сумку и вылетела из кабинета.

В безлюдном переулке за больницей она аппарировала.

Маггловский торговый центр встретил её привычным гулом, запахом попкорна и оглушительной музыкой. Гермиона огляделась и через пару секунд заметила знакомую рыжую макушку.

Джинни стояла у входа, прислонившись к стене и листая какой-то маггловский журнал. Увидев подругу, она улыбнулась и помахала рукой.

— Ты вовремя, — сказала Джинни, пряча журнал в сумку. — Я уже успела изучить местную моду. Скажу сразу — тут много странного.

— Например?

— Например, вон те штаны с дырками. — Джинни кивнула на витрину, где красовались джинсы с прорехами на коленях. — Это они так и задумали или просто не дошили?

— Это мода такая, — объяснила Гермиона. — Называется «винтаж» или «гранж», сложно объяснить.

— Маглы странные, — вынесла вердикт Джинни. — Ладно, пошли. У нас час, и я настроена решительно.

Они нырнули в стеклянные двери, и торговый центр поглотил их с головой.

Первый магазин оказался царством чёрного кожи и металлических заклёпок. Гермиона поморщилась, Джинни восхищённо присвистнула.

— Тебе бы пошло, — заметила она, кивая на кожаный корсет.

— Я на свадьбу еду, а не на шабаш.

— Ну, Полумна бы оценила.

— Полумна оценила бы и шабаш. Но я хочу выглядеть как нормальный человек.

Второй магазин был полон пастельных тонов, кружева и бантиков. Гермиона замерла у входа, чувствуя, как у неё начинается аллергия на розовый цвет.

— Это похоже на спальню моей кузины, когда ей было пять, — прокомментировала Джинни. — Идём дальше.

Третий оказался «уютным магазинчиком для женщин элегантного возраста», как выразилась консультантка. Гермиона окинула взглядом ряды бежевых костюмов и мысленно поблагодарила Джинни за то, что та уже тащила её к выходу.

Четвёртый магазин встретил их прохладой кондиционера и стойками с летними платьями всех цветов радуги. Джинни сразу нырнула вглубь, раздвигая вешалки с энтузиазмом ищейки.

Гермиона медленно пошла вдоль рядов, касаясь пальцами разных тканей. Лён, хлопок, шёлк, вискоза... Она уже почти отчаялась, когда взгляд зацепился за что-то на отдельной вешалке у дальней стены.

Платье висело особняком, будто ждало именно её.

Она даже не успела рассмотреть детали — просто поняла. Это то самое. Сердце ёкнуло, как бывает только в важные моменты.

— Джинни, — позвала она негромко.

Подруга появилась из-за вешалок с охапкой разноцветных тряпок.

— Там есть примерочная, я уже заняла... — Джинни осеклась, увидев выражение лица Гермионы. — Что?

— Я нашла.

— Где?

Гермиона кивнула на вешалку.

Джинни подошла, скептически оглядела платье, потрогала ткань, заглянула внутрь, проверяя ярлыки. Потом повернулась к Гермионе и коротко кивнула.

— Да. Это оно. Тащи в примерочную.

Через пять минут Гермиона стояла перед зеркалом и не узнавала себя.

Она смотрела на своё отражение и видела женщину, которая нравилась себе. Которая не думала об отчётах, пациентах и дурацком кофе от Малфоя. Которая просто смотрела и улыбалась.

— Выходи! — требовала Джинни с той стороны.

Гермиона отдернула шторку.

Джинни открыла рот, закрыла, потом открыла снова.

Гермиона всмотрелась в отражение.

— Красиво, — тихо сказала она.

— Ещё бы.

Через десять минут платье было куплено, упаковано и довольно шуршало из фирменного пакета.

— Я хочу есть, — заявила Джинни, когда они вышли из магазина. — Тут есть где-нибудь нормальная еда или только попкорн?

— Есть ресторанный дворик на третьем этаже, — вспомнила Гермиона.

Они поднялись на эскалаторе, и Джинни с интересом оглядывала ряды маггловских заведений — всё это казалось ей одновременно абсурдным и забавным. Вывески с яркими буквами, очереди у прилавков с хот-догами, витрины с пирожными невероятных цветов. Выбрали тихий итальянский ресторанчик с видом на стеклянную крышу атриума, где за пластиковыми столиками обедали такие же уставшие от шопинга посетители.

Устроились у окна, пакет с платьем Гермиона поставила на соседний стул — чтобы видеть и радоваться. Пока ждали заказ, Джинни принялась рассказывать о последних подвигах своих сыновей.

О том, как Джеймс в очередной раз решил, что школьные правила писаны не для него, и уговорил Альбуса запустить в гостиной фей-пересмешниц, подаренных кем-то на день рождения. Феи, как выяснилось, обладали не только способностью смеяться, но и талантом перекрашивать всё вокруг в ярко-розовый цвет. Диван, шторы, любимое кресло Гарри и, что самое обидное, белоснежный перламутровый чайный сервиз, доставшийся Джинни от бабушки. Сервиз, кстати, так и остался розовым — Молли сказала, что это теперь семейная реликвия в новом прочтении, и пить из таких чашек даже веселее.

Гермиона представила Гарри, входящего в гостиную после работы, и прыснула от смеха.

— Это ещё не всё, — продолжила Джинни, с аппетитом набрасываясь на принесённую пиццу. — На прошлой неделе они добрались до папиной коллекции метел. Альбус хотел проверить, правда ли «Молнию» нельзя обогнать на простой метле, и уговорил Джеймса устроить гонку в саду. Закончилось всё тем, что они врезались в теплицу с мандрагорами. Теперь у нас полсада орущих растений, и Невилл грозится, что больше не даст нам редкие саженцы, потому что «нервы дороже».

— Мандрагоры? В саду? — удивилась Гермиона.

— Невилл помог пересадить, когда мы расширяли участок. Сказал, что свежий воздух им полезен. Теперь, правда, свежий воздух наполнен душераздирающими воплями каждые полчаса. Гарри научился надевать беруши, когда выходит во двор.

Гермиона представила эту картину: Гарри Поттер, герой магического мира, с берушами в ушах, поливает цветы под аккомпанемент орущих корней. У неё даже слёзы на глазах выступили от смеха.

— А что случилось с метлами?

— Метлы целы, дети целы, теплицу восстановили за вечер. Гарри только вздыхал и говорил, что в его детстве всё было проще — он хотя бы не мог разнести дом, потому что жил в чулане. — Джинни закатила глаза. — Я напомнила ему, что чулан — это не повод для гордости, и если наши дети что-то крушат, значит, у них есть дом, который можно крушить.

— Мудро, — усмехнулась Гермиона.

— Стараюсь. — Джинни откусила ещё кусок пиццы. — Кстати, Лили теперь ходит за ними хвостом и записывает всё в блокнот. Говорит, собирает компромат на случай, если ей когда-нибудь понадобится их шантажировать. Представляешь? Ей пять, а она уже стратег.

— Вся в мать, — фыркнула Гермиона.

— А кто спорит.

Они рассмеялись, привлекая внимание пары за соседним столиком. Джинни ничуть не смутилась, только отсалютовала им вилкой.

Доев последний кусок пиццы, она довольно откинулась на спинку стула и лениво покосилась на часы.

— Без четверти два, — заметила она. — Тебе пора, офисный планктон.

— Планктон хотя бы беззаботно плывёт по течению, — парировала Гермиона, промокнув губы салфеткой. — А я должна грести против течения, разгребать отчёты и ещё умудряться не убивать твоего брата, когда он в сотый раз приносит мне чай с молоком.

— Рон всё ещё не запомнил?

— Он всё ещё пытается.

Джинни фыркнула.

— Может, ему табличку на лоб повесить? «Гермиона пьёт мятный. С лимоном. Без молока. Уже двадцать лет».

— Думаешь, поможет?

— Думаю, он просто её потеряет. Как те записки с напоминаниями, которые ты ему в школе писала.

Гермиона рассмеялась, представив эту картину.

— Ладно, беги, — Джинни махнула рукой. — А то без тебя там отчёты взбунтуются.

Они быстро обнялись на прощание, и Гермиона, подхватив пакет с платьем, нырнула в толпу, лавируя между людьми с подносами и шумными компаниями подростков.

Пересекла парковку, нырнула в знакомый тихий переулок — и через секунду её уже поглотила аппарация.

Утро среды встретило Гермиону серым небом за окном и странным ощущением, что день не задался ещё до того, как она успела сделать первый глоток чая. Ощущение усилилось, когда в дверь постучала Эмили с сообщением, что Толстон ждёт её в своём кабинете. Немедленно.

— Он сказал зачем? — спросила Гермиона, откладывая перо.

— Нет, мисс Грейнджер. Но у него уже сидит мистер Малфой.

«О, Мерлин. Только не это».

Она глубоко вздохнула и, прежде чем выйти, машинально глянула в небольшое зеркало у вешалки. Волосы сегодня она решила распустить — тёмные локоны мягко спадали на плечи, а чтобы не лезли в лицо, передние прядки были вплетены в две аккуратные косички, уходящие назад. Получилось одновременно удобно и... «Ладно, просто удобно», — подумала она, но в глубине души знала, что выглядит хорошо.

На ней была чёрная рубашка свободного кроя — слегка оверсайз, с одной расстёгнутой верхней пуговицей у ворота. Рукава она закатала до локтей, открывая запястья. Кофейные брюки-клёш сидели идеально, а чёрный ремень подчёркивал тонкую талию, затянутый ровно настолько, чтобы держать форму, но не сковывать движения.

«Ты просто идёшь на совещание, Грейнджер, а не на подиум», — одёрнула она себя и направилась к двери.

Тяжёлая дубовая дверь кабинета Толстона приоткрылась с тихим скрипом. Гермиона замерла на пороге.

В кресле напротив директора уже сидел Малфой. Его бледные пальцы неторопливо перебирали ручку с чёрным пером, а на губах играла довольная, почти самодовольная улыбка. Серые глаза сияли таким предвкушением, будто он уже знал что-то, чего не знала она.

Гермиона нахмурилась.

«С чего это он такой довольный? Выиграл в лотерею? Или просто решил, что сегодня будет особенно хорошо меня бесить?»

Она сделала шаг внутрь и привычно уловила знакомый запах — цитрусы и дубовый мох. Но сегодня к этому букету примешивалась новая нота. Та, которую она раньше не замечала. Тёплая, чуть терпкая, обволакивающая.

Мускус.

«Откуда он взялся? Раньше этого не было. Или... или я просто не обращала внимания?»

— Наконец-то все в сборе, — произнёс Толстон, его обычно тёплый голос звучал необычно официально.

Гермиона перевела взгляд на Драко, но тут же резко отвернулась, чтобы он не заметил её недоумения. Он же, напротив, смотрел на неё с явным превосходством, будто кот, который уже знает, где стоит миска со сметаной.

«Что за чёртов спектакль?» — пронеслось у неё в голове.

Она села в соседнее кресло, старательно игнорируя тот факт, что запах становился только отчётливее.

— Как вы знаете, я ухожу в отставку, — продолжил директор, складывая пухлые ладони на столе. — Поэтому и собрал вас здесь. Я хочу, чтобы вы стали партнёрами и вместе руководили больницей.

— Партнёрами?! — одновременно вырвалось у Гермионы и Малфоя, их голоса слились в редком единодушии.

Если бы кто-то записывал этот момент на магическое фото, можно было бы продавать как историческое событие — Грейнджер и Малфой согласны друг с другом.

Но Гермиона заметила главное: довольная ухмылка Малфоя исчезла в ту же секунду. Его лицо вытянулось, брови поползли вверх, а в глазах мелькнуло что-то среднее между шоком и непониманием.

Драко резко поднялся, его лицо исказилось от возмущения.

— Вы не можете быть серьёзны, — прошипел он. — Мы с Грейнджер в одной комнате — и то слишком. А уж управлять вместе...

Гермиона скрестила руки на груди.

— Я согласна с Малфоем в одном — это абсурд, — холодно сказала она. — Мы... несовместимы как огонь и вода.

Толстон лишь усмехнулся, его глаза блеснули хитрым огоньком.

— Вот именно поэтому вы идеальная пара. Огонь и вода дают пар. А пар, как известно, движет локомотивы.

В комнате повисло тяжёлое молчание.

— Вы что, издеваетесь? — наконец выдавил Драко. Его обычная самоуверенность дала трещину — в глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Он явно не ожидал такого поворота.

— Нет, — директор покачал головой, и его глаза вдруг стали необычайно проницательными. — Я просто знаю, что Святому Мунго нужны оба ваших качества — её способность видеть сердце в каждом пациенте... и ваш талант находить решения там, где другие видят только тупик.

Гермиона сжала кулаки.

«Он что, действительно верит, что её сострадание и его холодный расчёт смогут дополнять друг друга, а не просто взорвут больницу к чертям?»

— Мы не сработаемся, — холодно произнёс Драко, его губы искривились в привычной насмешливой ухмылке. — Мисс Грейнджер слишком... принципиальна. Она скорее умрёт стоя, чем сделает шаг в сторону от своих драгоценных правил.

Гермиона вспыхнула, её глаза сверкнули опасным блеском.

— А мистер Малфой слишком... циничен, — парировала она, подчёркнуто вежливо выговаривая каждое слово. — Он скорее продаст душу, чем признает, что в мире есть нечто важнее личной выгоды.

— О, а вот это уже интересно, — прошипел он. — Грейнджер, которая вдруг стала экспертом по моей душе.

— Не нужно быть провидцем, чтобы видеть очевидное, — бросила она, в упор глядя ему в глаза.

Толстон наблюдал за этим обменом любезностями со странным выражением — где-то между усталостью и... удовлетворением. Как будто он смотрел теннисный матч, где шарик летал туда-сюда с нарастающей скоростью.

Он медленно поднялся, его тучная фигура отбрасывала массивную тень на дубовый стол.

— Вы оба ошибаетесь, — произнёс он с неожиданной твёрдостью. — Именно поэтому я выбрал вас. Мисс Грейндер — потому что она никогда не отступит от своих принципов. Мистер Малфой — потому что он готов сделать то, на что у других не хватит смелости.

— Святой Мунго нуждается в обоих этих качествах. Лекаре, который будет лечить душу... и целителе, который не побоится запачкать руки.

— У вас будет три месяца на раздумья, — заключил Толстон. — И я надеюсь за это время вы сможете найти общий язык.

Драко и Гермиона переглянулись и в их взглядах читалось одно.

«Мы оба в аду. И билеты были в одну сторону».

В голове будто щёлкнул замок, и разрозненные кусочки вдруг сложились в чёткую, пугающую картину.

«Кабинет Малфоя рядом — не случайность. Его высокомерные намёки — не просто привычная гадость. Толстон поставил нас обоих на проверку... и он играет в какую-то свою игру. А Малфой думал, что эта игра будет на его поле».

Она украдкой наблюдала, как Драко поправляет манжеты с преувеличенной небрежностью, словно павлин, демонстрирующий перья.

Взгляд невольно скользнул ниже, отмечая детали, которые она обычно старательно игнорировала. Белая рубашка — простая, без лишних деталей, но сидела так, что хотелось задуматься, сколько времени он потратил перед зеркалом, добиваясь этого «случайного» идеала. Ткань обтягивала широкие плечи, и когда он чуть повернулся, Гермиона заметила, как напряглись мышцы под хлопком — рельефно, но без лишней нарочитости. Грудь, широкая, с чётко очерченными контурами, слегка вздымалась при каждом вздохе.

Одна верхняя пуговица была расстёгнута, открывая ложбинку у основания шеи — туда так и тянуло взглядом, хотя она отчаянно сопротивлялась. Рукава, закатанные до локтей, открывали предплечья — сильные, с выступающими венами, которые тянулись к кистям. На коже виднелись тонкие белые шрамы — несколько на левом предплечье, один особенно длинный чуть выше запястья. Она задумалась на секунду: откуда они? Квиддич? Дуэли? Что-то другое, о чём она не знала?

Рубашка была заправлена в кофейные брюки-палаццо, и на узкой талии чёрный ремень сидел так, будто специально подчёркивал переход от широких плеч к бёдрам. Брюки струились при каждом движении, мягко обтекая длинные ноги, и Гермиона вдруг осознала, что квиддичные тренировки явно не прошли даром. Фигура у него была — она не могла этого не заметить.

Она поймала себя на том, что рассматривает его дольше положенного, и тут же одёрнула взгляд.

«Значит, так. Либо мы разорвём друг друга на части... либо найдём способ сработаться. И если этот раздутый хорёк думает, что я сдамся первой...»

Она выпрямилась, встречая вызов в его взгляде.

«...то сильно ошибается».

Толстон тем временем продолжал вещать — что-то про квартальные отчёты, про совместные дежурства, про то, что они должны будут присутствовать на всех совещаниях вместе. Гермиона кивала, но слова пролетали мимо ушей, застревая где-то на периферии сознания.

Главное она уже поняла: ей придётся проводить с Малфоем намного больше времени, чем хотелось бы. Совместные проекты, общие решения, бесконечные встречи. Эта мысль тяжелым камнем лежала где-то в груди.

Она покосилась на Драко, надеясь увидеть в его лице хоть тень того недоумения, которое было в первые секунды. Хотя бы небольшое подтверждение, что он тоже не в восторге. Что он тоже считает это катастрофой.

Но Малфой уже пришёл в себя.

От растерянности не осталось и следа. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, с лёгкой полуулыбкой на губах, и смотрел на Толстона с таким видом, будто тот только что сообщил ему, что он выиграл пожизненный запас бесплатного кофе. В серых глазах плясали довольные искорки, а пальцы всё так же лениво перебирали ручку.

Когда Толстон наконец закончил и обвёл их вопросительным взглядом, Гермиона поднялась первой. Папка с медицинскими картами чуть не выскользнула из рук, но она вовремя её перехватила.

В коридоре она остановилась на секунду, прикрыв глаза и глубоко вздохнув.

До обеда она сидела в своём кабинете, решив отвлечься делами пациентов. На столе её ждала стопка свежих историй болезни, но взгляд упал на неразобранную коробку в углу — вчера привезли новые образцы противоожоговых мазей для тестирования. Три разных состава от трёх разных производителей, и каждый уверял, что именно их зелье самое эффективное.

Гермиона обрадовалась возможности переключиться. Достала образцы, разложила на столе, приготовила тестовые полоски кожи, пергамент для записей и увеличительное стекло с магической подсветкой.

Первый состав пах мятой и оставлял на коже приятную прохладу. Второй — чем-то лекарственным, почти больничным, и впитывался мгновенно. Третий имел подозрительный розоватый оттенок и пах ванилью, что уже настораживало.

Она наносила капли на тестовые полоски, поджигала их магическим огнём, замеряла скорость регенерации, записывала показатели в таблицу. Работа привычно затягивала, требуя концентрации и внимания к деталям. Никаких лишних мыслей, только цифры, проценты, сравнения.

Через час перед ней лежали три листа с аккуратными колонками данных. Образец под номером два показывал лучшие результаты — регенерация на двадцать процентов быстрее, минимальный след от ожога, никаких побочных эффектов.

Гермиона довольно отложила перо и только тогда заметила, что за окном уже давно день. Тишину кабинета нарушил настойчивый звук — её собственный желудок, который явно не разделял её увлечённости наукой.

Она глянула на часы и удивилась. Половина второго. Обед давно начался, а она даже не заметила.

— Ладно-ладно, иду, — пробормотала она животу, поднимаясь из-за стола.

Взгляд снова упал на фотографию с усами. Малфой смотрел на неё с карикатурным осуждением, будто спрашивал: «Грейнджер, ты вообще про обед слышала?»

— Заткнись, — буркнула она фото и направилась к выходу.

Обычно в обеденный перерыв Гермиона сбегала в уютное маггловское кафе «Паутинка» на соседней улице, где подавали невероятную пасту терияки с тигровыми креветками. Там, среди шума маггловских разговоров и звонков кофемашин, она могла на час забыть о зельях и проклятиях. Но сегодня горы бумаг на столе не оставляли выбора — пришлось спуститься в больничную столовую.

Обеденный зал Святого Мунго встретил её игрой света. Огромные витражные окна, созданные ещё во времена Мерлина, превращали весеннее солнце в калейдоскоп разноцветных бликов. Сапфировые, изумрудные и рубиновые пятна танцевали по белоснежным стенам, словно живые существа.

Гермиона замерла на пороге, наблюдая за магией, которая здесь творилась сама по себе. Столы — не хогвартские длинные, а круглые деревянные островки — будто жили своей жизнью. Маленький столик на двоих мог в мгновение ока превратиться в праздничный банкетный, стоит только подойти компании коллег.

«Хотя какая у меня компания?» — горько подумала она, проходя мимо шумных групп.

Её взгляд искал рыжие волосы — Рон обычно собирал вокруг себя целую толпу, но сегодня его нигде не было видно. Вместо этого она заметила как у десертного фонтана толпились стажёры, ловящие летающие профитроли — один особенно настойчивый юноша пытался поймать их ртом, что вызывало взрывы смеха у окружающих. А в противоположном углу пожилой лекарь из Отдела Магических Катастроф развлекал коллег, превращая свою ложку в миниатюрного дракончика, который извергал из пасти голубые искры прямо в суп.

И вот, сквозь это оживлённое мельтешение, её взгляд наконец выхватил знакомый рыжий силуэт. Она начала пробираться между столиками в его сторону.

Рон сидел за большим круглым столом в компании трёх человек: Бэмби, её подружки — той самой, с которой они хихикали на совещании и...

«Нет. Не может быть.»

Её ступни буквально прилипли к полу, когда она увидела платиновые волосы, блестящие в солнечных лучах.

— Герми, иди к нам! — Рональд махал ей так оживлённо, что чуть не опрокинул стакан. Его голубые глаза сияли, а веснушки казались ещё заметнее на раскрасневшихся щеках.

«Он такой милый...» — пронеслось у неё в голове, прежде чем она заметила, как близко он сидит к Бэмби. Их плечи почти соприкасались, а та девушка то и дело закидывала голову назад, заливаясь смехом в ответ на его шутки.

«Ну конечно, она же так очаровательна с этими своими... ну, всем!» — Гермиона сжала кулаки, чувствуя, как в горле застрял комок. — «И почему он этого не видит? Почему не замечает, как она... как она...»

Стол с лёгким звоном расширился, освобождая для неё место. Гермиона машинально опустилась на стул между Уизли и... Малфоем.

— Ну что, Грейнджер, — Драко поднял свою чашку, его серые глаза насмешливо блестели, — кажется, судьба сегодня вновь против тебя.

— Заткнись, Малфой, — буркнула она, но её внимание было приковано к Рону, который сейчас что-то шептал Бэмби на ухо. Та засмеялась — звонко, как колокольчик, — и игриво толкала его плечо своими тонкими пальчиками. Гермиона не могла не заметить, как русые шелковистые волосы Лаванды переливаются на свету, будто зачарованные на покорность, в то время как её собственные кудри, как обычно, выбивались из-за ушей. Голубые глаза медсестры, огромные и наивные, ловили каждый жест Рона, а её пухлые, будто надутые губы растягивались в кокетливой улыбке.

«Она выглядит так, будто сошла с обложки какого-то дурацкого журнала „Моя первая силиконовая кукла"», — подумала Гермиона, сжимая салфетку на коленях.

— Герми, ты попробуешь мой десерт? — Уизли вдруг повернулся к ней, протягивая ложку с шоколадным муссом, его голос звучал так же тепло, как раньше. Но теперь его улыбка предназначалась не только ей — через плечо она видела, как Бэмби игриво поджимает губы, бросая многозначительные взгляды.

— Нет, спасибо, — Гермиона густо покраснев натянуто улыбнулась, отстраняя руку с десертом.

Пальцы автоматически сжали первую попавшуюся чашку с чаем, в то время как Лаванда демонстративно поправляла Рону галстук, закинув ногу на ногу. Рон довольно ухмылялся и даже не думал её останавливать.

— Забавное зрелище, — раздался спокойный голос слева.

— Что? — резко обернулась она к нему.

— Ничего, — ответил он, скрывая ухмылку. — Просто интересно наблюдать, как ты... справляешься.

Гермиона почувствовала, как её щёки вспыхивают.

«Он знает. Чёрт возьми, он точно знает, что я ревную как идиотка».

Гермиона сделала глоток, надеясь, что горячий чай успокоит разбушевавшиеся нервы. Мятный. С лимоном. Без сахара.

— Наслаждаешься моим чаем, Грейнджер? — вдруг произнёс Малфой, и в его голосе звенела откровенная издевка.

Она замерла с чашкой у губ.

— Что?

— Ты пьёшь из моей чашки, — он указал взглядом на идентичный бокал, стоявший справа от неё. — Мятный. С лимоном. Без сахара.

Гермиона почувствовала, как по её лицу разливается жар.

— Или думаешь, там ещё остался привкус моих губ? — с малфоевской усмешкой бросил он, наслаждаясь её замешательством.

Фарфор с глухим стуком опустился на стол.

— Ты... — её голос дрогнул от ярости.

— Не волнуйся, твои секреты в безопасности, — он вернул свою чашку и сделал глоток, намеренно выбрав то место, к которому только что прикасались её губы. — Хотя должен отметить — твой вкус в напитках куда изысканнее, чем... в мужчинах.

Его взгляд красноречиво скользнул к Рону, который в этот момент чуть ли не облизывал Лаванду глазами. Та что-то шептала ему на ухо, и Уизли расплывался в блаженной улыбке, как кот, дорвавшийся до валерьянки.

Гермиона почувствовала, как в горле застрял комок, но сжала пальцы в кулаки под столом.

Она поднялась чуть резче, чем планировала, и стул скрипнул по полу.

— Простите, — голос дрогнул, и она сделала паузу, чтобы взять себя в руки. — Мне... нужно идти. Этот чай имеет отвратительный привкус.

Она намеренно задержала взгляд на Драко, давая понять, что именно в его компании проблема, а не в напитке.

Малфой даже не шелохнулся, лишь приподнял бокал в прощальном жесте. Его серебристые глаза блестели с неприкрытым удовольствием.

— До скорого, Грейнджер. Надеюсь, в следующий раз ты будешь внимательнее с выбором…

Гермиона вышла из столовой, старательно сохраняя на лице маску спокойствия. Никто не должен видеть, что внутри у неё всё кипит. Никто.

Она шла по коридору ровно, не слишком быстро, не слишком медленно. Кивнула знакомому коллеге из травматологии. Улыбнулась пробегающей мимо Эмили. Обычный рабочий день, обычная заведующая отделением, у которой всё под контролем.

В кабинет она зашла, плотно прикрыла дверь, прислонилась к ней спиной и только тогда позволила себе выдохнуть.

— Твою ж... — прошептала она, зажмурившись.

Внутри всё бурлило, как котёл с неправильно сваренным зельем. Злость на Рона, который даже не заметил, как она ушла. Злость на Лаванду с её идеальными локонами и дурацким смехом. Злость на Малфоя, который, кажется, вообще получал удовольствие от всего этого спектакля.

Но хуже всего было то, что она злилась на себя. За то, что вообще реагирует. За то, что ей не всё равно. За то, что этот платиновый хорёк умудряется залезать ей под кожу быстрее, чем любой другой человек на планете.

Гермиона оттолкнулась от двери, подошла к столу и рухнула в кресло. Взгляд упал на фотографию с усами. Малфой смотрел на неё с каменным спокойствием.

— Заткнись, — буркнула она.

Фото, разумеется, молчало. Но, кажется, ухмылялось ещё наглее.

Нужно было с кем-то поговорить. Выплеснуть это всё, пока голова не взорвалась. Гермиона порылась в сумке и нащупала прямоугольный предмет на самом дне. Телефон.

Маггловский, обычный, купленный вместе с Джинни на прошлое Рождество. Оказалось, чертовски удобная штука — никаких сов, никакой задержки, никаких официальных писем. Просто нажал кнопку — и сообщение улетело за секунду. Они с Джинни тогда ещё посмеялись, что теперь будут как настоящие маглы, переписываться о погоде и делиться фотографиями котов.

Гермиона разблокировала экран. Значок мессенджера светился в углу. Она нажала на контакт «Джинни 🦁» и поднесла телефон к губам.

Кнопка записи. Красный индикатор загорелся.

— Джинни, привет. Это я. Слушай, у меня тут день... даже не знаю, какое слово подобрать, чтобы не материться. Начну с главного: сегодня утром Толстон вызвал меня к себе. И знаешь, кого я там застала? Малфоя. И знаешь, что этот старый интриган заявил? Мы теперь партнёры, Джинни. Партнёры. Будем вместе руководить больницей. Три месяца испытательного срока. Я думала, он шутит. Не шутил.

Она перевела дыхание и продолжила:

— Но это ещё не всё. В столовой я села за стол... там был Рон. С той самой Бэмби из травматологии, с Лавандой. Она на нём просто висела, Джинни. Висела! А он... в общем, ты бы видела его лицо. Счастливее, чем когда мы выиграли Кубок школы. И Малфой, конечно, сидел рядом. Смотрел на всё это и ухмылялся.

Голос дрогнул, но она взяла себя в руки.

— И самое идиотское — я случайно взяла его чашку. Его. Чашку. С мятным чаем. Он теперь весь вечер будет думать, что я сделала это специально. А я просто... просто отвлеклась на Рона с этой куклой. В общем, если я кого-то сегодня убью, ты прикроешь?

Она отпустила кнопку записи и отправила сообщение. Телефон мягко вибрировал, подтверждая отправку.

Гермиона откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок.

— Спокойно, Грейнджер, — сказала она себе. — Ты справишься. Ты справлялась и не с таким.

Но внутри всё ещё бушевало. И почему-то чаще всего в этих мыслях всплывало не лицо Рона, а серебристые глаза, смотревшие на неё с насмешливым интересом.

Оставшиеся два рабочих дня Гермиона посвятила искусству тотального избегания.

Четверг начался с того, что она высунула нос из кабинета, проверила коридор на предмет платиновой опасности и, убедившись, что путь чист, метнулась в отделение сложных случаев коротким маршрутом, который проложила ещё накануне. Через запасную лестницу, мимо хозяйственного блока, где пахло зельями и почему-то всегда мокрыми тряпками.

В столовую она не пошла — перекусила сэндвичем прямо за рабочим столом, запивая его мятным чаем из термоса. «Паутинка» отменялась — слишком рискованно. Малфой мог караулить её где угодно.

К счастью, он ни разу не попался ей на глаза.

Ни в коридорах, ни в отделении, ни даже возле своего кабинета, мимо которого она проскальзывала на цыпочках, затаив дыхание. Пару раз ей казалось, что она слышит его голос где-то за поворотом, но всякий раз оказывалось, что это кто-то другой.

К концу пятницы Гермиона почти поверила, что Вселенная на её стороне. Она даже позволила себе выдохнуть и подумать, что выходные пройдут спокойно, без лишних нервов.

Но Вселенная, как обычно, имела другие планы.

Суббота началась с грохота.

Гермиона подскочила в кровати, с ужасом глядя на стену, откуда доносились звуки, будто соседи решили передвинуть рояль. Или слонов. Или рояль со слонами.

— Твою ж... — простонала она, падая обратно на подушку.

Соседи слева, маггловская пара средних лет, уже третий год каждую субботу устраивали «генеральную перестановку». Гермиона подозревала, что на самом деле они просто ссорились и вымещали злость на мебели, но доказательств не было. Да и жаловаться на шум в маггловском районе было как-то глупо — она же не могла объяснить участковому, что магическим способом могла бы их успокоить, но не хочет нарушать Статут о секретности.

Она вздохнула, перевернулась на бок и попыталась уснуть. Бесполезно. За стеной снова что-то грохнуло.

— Ладно-ладно, встаю, — проворчала Гермиона, выбираясь из тёплой постели.

Она накинула халат и подошла к окну, раздвигая шторы. Солнце уже вовсю заливало спальню, обещая тёплый весенний день. Внизу, за аккуратным маггловским двориком, виднелись кроны деревьев — тот самый парк, через который она каждое утро ходила на работу.

Гермиона очень любила этот парк. Ровно двадцать минут неспешным шагом — и ты уже у входа в Святой Мунго. В хорошую погоду она всегда шла пешком, наслаждаясь свежим воздухом и возможностью побыть наедине с собой перед рабочим днём. Никакой аппарации, никаких порталов — только зелень, пение птиц и стук собственных каблуков по асфальтовым дорожкам.

Квартиру эту она снимала уже четвёртый год. Дуплекс в маггловском районе, разделённый на двух хозяев, с двумя разными входами — идеальное решение для ведьмы, которая ценит комфорт и не хочет жить в магическом квартале. Ей принадлежало целых два этажа: первый, где разместились гостиная, кухня и маленький кабинет, и второй — спальня и ванная, там же был ещё и уютный балкончик, выходящий во внутренний двор, где она любила пить чай по вечерам.

Соседи были только с одной стороны — и слава Мерлину, что с одной. Иногда Гермиона ловила себя на мысли, что готова терпеть субботние перестановки, лишь бы не делить стену ещё с кем-нибудь. Квартира была её убежищем. Её личным пространством, куда не пускался никто, кроме Джинни и изредка Гарри и Рона. Маггловский район гарантировал, что ни один коллега случайно не наткнётся на неё в местном магазине. Идеально.

Кроме соседей. Но с ними она научилась жить.

Гермиона вздохнула, бросила тоскливый взгляд на кровать, которую так не хотелось покидать, и решила, что раз уж проснулась — надо пользоваться днём.

Она спустилась на первый этаж и первым делом включила чайник. Кофеварка на столешнице стояла скорее для антуража — подарок Полумны, которая свято верила, что рано или поздно подсадит подругу на нормальные напитки. Пока не подсадила, но аппарат исправно пылился, занимая почётное место среди баночек с крупами и забытой маггловской кухонной утварью.

Гермиона заварила мятный чай — покрепче, чтобы взбодриться, с долькой лимона и ложкой мёда. Открыла створки окна на кухне, впуская свежий утренний воздух, и устроилась на подоконнике с чашкой в руках. Соседи слева, кажется, взяли паузу — то ли передохнуть, то ли перешли к фазе молчаливого переглядывания над руинами собственной гостиной. Зато птицы за окном заливались вовсю, приветствуя тёплое весеннее утро.

Гермиона пила чай мелкими глотками, слушала это щебетание и чувствовала, как напряжение последних дней потихоньку отпускает. Никуда не надо спешить, ничего не надо делать. Просто сидеть, смотреть на зелень за окном и наслаждаться тишиной.

Когда чай был допит, она с сожалением поставила чашку в раковину и отправилась наверх — в ванную. Наполнила её горячей водой, добавила щедрую горсть морской соли с ароматом чёрной смородины, которой запаслась ещё осенью в маленькой маггловской лавке, и запах был такой, что хотелось его съесть. Зажгла несколько ароматических свечей, расставленных на бортике, и с блаженным вздохом погрузилась в воду.

Час в ванной пролетел незаметно. Гермиона то закрывала глаза, полностью отключаясь от мыслей, то рассматривала свои пальцы, сморщившиеся от воды, и глупо улыбалась сама себе. Тепло расслабляло мышцы, а аромат чёрной смородины делал своё дело — голова становилась лёгкой и пустой.

После ванны наступило время «спа-процедур», как это называла Джинни. Гермиона нанесла на лицо очищающую маску, на волосы — питательную, на руки — скраб, и теперь расхаживала по квартире в халате, похожая на инопланетное существо зелёного цвета, и чувствовала себя абсолютно счастливой.

— Надо же, — бормотала она, разглядывая себя в зеркало, — а я умею расслабляться. Кто бы мог подумать.

Маска застывала на лице, стягивая кожу, и каждое движение бровями давалось с трудом. Гермиона попыталась нахмуриться, вспоминая утренний грохот соседей, но маска не дала — пришлось улыбнуться.

Она вернулась в гостиную, завернулась в плед и устроилась на диване с детективом. Строчки прыгали перед глазами — мысли то и дело уползали в завтрашний день. Воскресные посиделки у Поттеров. Она и Рон. В одной комнате. Под одной крышей.

Гермиона представила, как он войдёт, лохматый после метлы, с этой своей дурацкой улыбкой. Как плюхнется рядом на диван и начнёт рассказывать очередную историю про отделение. Как она засмеётся, а он посмотрит на неё и вдруг...

— Ой, да иди ты, — сказала она сама себе и перевернула страницу.

Но через минуту снова задумалась. Может, завтра всё будет по-другому? Может, он наконец заметит?

Вечер воскресенья наступил как-то слишком быстро.

Гермиона стояла перед открытым шкафом уже двадцать минут, перебирая вешалки и мысленно прокручивая варианты. Слишком официально? Слишком вызывающе? Слишком «я старалась»?

Она выдохнула и решительно потянулась к выбранному ещё вчера варианту.

Белые джинсы-дудочки сидели идеально — не слишком узкие, не слишком свободные, ровно настолько, чтобы подчеркнуть фигуру, но оставить пространство для дыхания. К ним — светло-синяя блуза из мягкой ткани, издалека напоминающей джинсовую, но на ощупь гораздо нежнее. Спереди её украшали аккуратные рюши, спускающиеся от ворота почти до талии, и острый вырез, который добавлял образу лёгкую пикантность, но без лишней вульгарности.

Гермиона заправила блузу в джинсы и затянула талию коричневым ремнём с массивной золотой бляшкой. Ремень сидел идеально, подчёркивая то, что стоило подчеркнуть.

Рукава блузы оказались отдельной историей — свободные, почти летящие, они стягивались у запястья узкой резиновой оборкой, а дальше задорно расширялись, вторя рюшам на груди. Когда она двигала руками, ткань колыхалась, создавая ощущение лёгкости и какой-то неуловимой элегантности.

— Неплохо, — кивнула она отражению.

Осталось добавить последний штрих. Гермиона открыла шкатулку с украшениями и достала серьги — массивные золотые кольца, утолщённые ровно настолько, чтобы быть заметными, но не перетягивать на себя всё внимание. Она вдела их в уши, повертела головой — колыхнулись красиво.

Макияж она сделала лёгкий: чуть тона, тушь, блеск для губ. Ничего лишнего. Эффект «я просто такая красивая, вообще не старалась».

С волосами пришлось повозиться. Гермиона выпустила из утреннего пучка длинные пряди, распустила их по плечам, а из передних — той самой отросшей чёлки, которая вечно лезла в глаза, — заплела две тонкие косички. Она закрутила их в аккуратные улитки по обе стороны от пробора, прямо надо лбом, и закрепила невидимками. Получились два забавных рожка, торчащих в стороны, будто у маленького дьяволёнка, который только притворяется паинькой.

Гермиона отошла на шаг от зеркала, оглядела себя критическим взглядом и осталась довольна.

Она схватила сумку, спустилась в гостиную и подошла к камину. Прихватила щепотку летучего пороха из керамической банки на каминной полке, бросила в огонь и шагнула в изумрудное пламя.

— Дом Поттеров! — чётко произнесла она, прежде чем зелёные языки поглотили её целиком.

Через секунду вращение прекратилось, и Гермиона оказалась в просторной гостиной, залитой тёплым вечерним светом. Большие окна выходили в сад, за которым темнел лес, а где-то вдалеке угадывался тихий плеск реки. Идеальное место — вдали от цивилизации, шума и случайных прохожих. Она лишь успела отряхнуть рукав, проверяя, не пострадали ли рюши, как на неё с громким воплем налетел вихрь.

— Тётя Гермиона!

Маленький ураган в пижаме с драконами врезался ей прямо в колени, едва не сбив с ног. Гермиона покачнулась, схватилась за каминную полку и чудом устояла.

— Альбус Северус Поттер! — раздался строгий голос Джинни откуда-то из глубины дома. — Я же просила не сбивать гостей с ног!

Но Альбус уже повис на Гермионе, обхватив её за талию и уткнувшись носом в живот.

— Ты пришла! А я уже думал, что ты не придёшь! А Джеймс сказал, что ты, наверное, занята с какими-то важными больными, а я сказал, что ты всегда приходишь, потому что ты самая лучшая!

Гермиона рассмеялась и потрепала его по тёмным вихрам.

— Привет, малыш. Я тоже рада тебя видеть. А теперь беги, дай мне хотя бы разуться.

Альбус нехотя отпустил её и умчался обратно в детскую, громко топая пятками. Гермиона присела на корточки, расстегнула пряжки на своих тёмно-коричневых лоферах и аккуратно поставила их у двери рядом с целой армией разнокалиберной обуви. Выпрямилась, поправила ремень на талии и только тогда заметила, что в дверях кухни уже кто-то стоит.

Полумна.

На ней было длинное льняное платье цвета слоновой кости, свободное, с вышивкой мелкими синими цветочками по подолу. Поверх — лёгкая вязаная кофта болотного оттенка, явно связанная вручную, с небрежно спущенными плечами. Волосы, привычно растрёпанные, были убраны со лба тонким кожаным ремешком, а несколько выбившихся прядей падали на лицо. На шее — привычный клубок бус и амулетов, но сегодня их было поменьше: только деревянные бусины да подвеска с перламутровой ракушкой. На ногах — мягкие балетки, стоптанные до состояния второй кожи.

Полумна стояла, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на Гермиону с лёгкой полуулыбкой. От неё пахло васильками, мёдом и чем-то неуловимо летним — будто она только что вернулась с прогулки по полю.

— Гермиона, — произнесла она своим фирменным голосом — вдумчивым, немного тягучим, будто каждое слово пробовала на вкус. — Мы тебя уже заждались. Я надеюсь, ты помнишь, что нам надо обсудить предстоящую церемонию? Ведь вы с Джинни мои подруги невесты. А у меня есть несколько очень важных идей.

Гермиона замерла.

Церемония. Свадьба. Подруги невесты. Она же обещала — ещё месяц назад — что обсудит все детали сегодня.

— Да, конечно, помню, — автоматически ответила она, расплываясь в вежливой улыбке.

«Чёрт. Чёрная смородина. Точно она виновата. Расслабилась в ванной, уши пеной заложило — и вся ответственность вытекла вместе с водой. Какая, к Мерлину, церемония? Какие идеи? Я же ничего не подготовила!»

— Чудесно, — пропела Полумна и приблизилась, чтобы чмокнуть её в щёку. — Я так рада. У меня столько всего придумалось. Например, я хочу, чтобы вместо цветов мы держали светящихся медуз. Они такие красивые и совсем не жалятся, если их правильно попросить.

— Медуз, — эхом повторила Гермиона, чувствуя, как у неё внутри что-то обрывается.

— Да. Я уже договорилась с одной знакомой русалкой. Она пришлёт лучших. Им будет весело, они любят путешествовать. — Полумна мечтательно закатила глаза. — А ещё я подумала, что на фате должны быть колокольчики. Чтобы когда я шла, звучала музыка. Но не простая, а та, которую слышат только те, кто действительно верит в любовь.

— Колокольчики, — кивнула Гермиона. — На фате. Конечно.

— Я знала, что ты поймёшь. — Полумна сияла. — Пойдём скорее, я покажу тебе эскизы. Там ещё будут единороги. Не настоящие, конечно, они слишком пугливые, но их светящиеся проекции. Блейз сказал, что это возможно, если пригласить специалиста из Министерства.

— Единороги, — повторила Гермиона и мысленно добавила: «Грейнджер, ты влипла. По самые уши. И этими ушами ты прослушала всё, что должна была организовать».

Через полчаса все трое уже сидели за большим деревянным столом на кухне Поттеров.

Кухня была уютной, тёплой, пропахшей выпечкой и травами. На подоконнике дремал рыжий кот, периодически подёргивая хвостом во сне. Джинни суетилась у плиты, то и дело подкладывая подругам то пирог, то печенье, то ещё что-нибудь вкусное.

— Гермиона, держи, — она поставила перед подругой большую кружку с дымящимся напитком. — Специально для тебя заварила. Из той самой банки, помнишь?

Гермиона с благодарностью взяла кружку. Мятный чай — крепкий, ароматный, с тонкой долькой лимона. Идеально. Она сделала глоток и почувствовала, как внутреннее напряжение потихоньму отпускает.

— Вы не представляете, как мне это сейчас нужно, — выдохнула она.

— Представляем, — усмехнулась Джинни, кивая на разложенные перед Полумной эскизы. — Медузы, значит?

— Светящиеся, — поправила Полумна с абсолютно серьёзным лицом. — Это важно. Обычные медузы не подойдут, у них энергетика не та.

— Конечно, не та, — покладисто согласилась Джинни и подмигнула Гермионе.

Они болтали обо всём сразу: о медузах и единорогах, о платьях и цветах, о работе и детях. Полумна рассказывала про свои экспедиции в поисках очередных фантастических тварей, Джинни жаловалась на Гарри, который вчера опять притащил домой какую-то древнюю книгу по квиддичу и теперь читает её вслух по вечерам, а Гермиона просто слушала, пила чай и чувствовала, как хорошо быть здесь, среди близких.

Где-то наверху, в детской, слышался топот и радостные вопли — Молли, которая сегодня вызвалась посидеть с внуками, явно давала им полную свободу. Периодически доносился её бодрый голос: «Ребята, ну нельзя же так бегать, упадёте ведь!» — и тут же снова топот, теперь уже громче.

— Мама сегодня просто герой, — улыбнулась Джинни. — Сказала, что я должна отдохнуть и спокойно пообщаться с подругами. Даже уши себе затыкать не пришлось.

— Она чудо, — согласилась Гермиона.

Вдруг из гостиной донеслись характерные щелчки аппарации — несколько подряд, один за другим.

— О, — Полумна подняла голову и прислушалась, склонив её чуть набок, будто улавливала что-то, недоступное остальным. — Кажется, это Блейз и парни.

— Блейз? — удивилась Гермиона и тут же мысленно хлопнула себя по лбу.

«Точно, Блейз. Её жених. А я всё никак не привыкну, что они теперь... ну, они».

Джинни, заметив её замешательство, усмехнулась.

— У парней сегодня был дружеский матч по квиддичу. Сборная ветеранов против молодёжи. Гарри с утра носился как угорелый, искал свою старую форму. А после матча они как раз должны были подоспеть сюда. Так что готовься, сейчас тут будет шумно, мокро и пахнуть раздевалкой.

— И горячо, — добавила Полумна мечтательно.

Гермиона поперхнулась чаем.

— Луна!

— Что? — та посмотрела на неё абсолютно невинными глазами. — Я имела в виду, что от них пахнет потом и адреналином. Это приятно, знаешь ли. Очень естественно.

Гермиона закашлялась, пытаясь прийти в себя, и вдруг поймала себя на том, что её мысли унеслись куда-то не туда. Она представила, как они входят — разгорячённые после матча, раскрасневшиеся, уже успевшие принять душ, но всё ещё излучающие жар. Представила Рона: его сильные руки, влажные волосы, которые он так и не удосужился причесать, раскрасневшееся лицо и эту его дурацкую счастливую улыбку.

Она даже прикрыла глаза на секунду, позволяя картинке развернуться в деталях.

«Мерлин, какой же он красивый...»

— Ты там как, живая? — хмыкнула Джинни, и Гермиона резко распахнула глаза, чувствуя, как щёки заливаются краской.

— Всё в порядке, — слишком быстро ответила она и уткнулась в кружку.

Из гостиной послышались шаги, смех и приглушённые голоса. Дверь на кухню распахнулась.

Первым вошёл Гарри — взлохмаченный ещё сильнее обычного, с разбитой губой и счастливой улыбкой на лице. Он был в свободной толстовке и джинсах.

— Мы выиграли! — объявил он с порога. — Двадцать очков разрыва, молодёжь теперь будет знать, кто тут легенда!

За ним, чуть пригнувшись в дверном проёме, ввалился Рон.

На нём был свободный спортивный костюм — тёмно-синие штаны с белыми лампасами и такая же кофта на молнии, расстёгнутая так, что под ней виднелась простая белая футболка. Волосы, всё ещё влажные, были небрежно зачёсаны назад, но несколько рыжих прядей уже выбились и падали на лоб. Щёки раскраснелись после игры, глаза блестели.

Он заметил Гермиону, и его лицо расплылось в тёплой, расслабленной улыбке.

— Привет, — просто сказал он.

Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но из головы вылетели все слова.

«Привет. Он сказал привет. Просто привет. А я... я... Мерлин, какой же он... И почему у меня внутри всё переворачивается?»

— Привет, — попыталась выдавить она наконец, чувствуя, что улыбается как полная идиотка.

Следом вошёл Блейз — элегантный даже после матча и душа, в тёмно-синем джемпере и брюках, с идеально уложенными волосами (как у него это получалось — загадка). Тёмные глаза сияли. Он сразу нашёл взглядом Полумну и направился к ней, чмокнув в макушку.

И тут в дверях появился он.

Гермиона замерла.

Драко Малфой стоял на пороге кухни, и выглядел он... иначе. Не так, как она привыкла его видеть — собранного, идеального, с безупречно уложенными волосами и взглядом, способным заморозить чай в кружке. Сегодня его светлые волосы были слегка взъерошены, небрежно зачёсаны назад — мягкие, чуть влажные, и от этого казались почти живыми, а не вылепленными из воска для музейной экспозиции. На щеках играл лёгкий румянец, которого Гермиона никогда раньше не замечала — то ли от душа, то ли от игры, то ли от того, что он просто решил поэкспериментировать с образом «человек, а не ледяная статуя».

На нём были обычные синие джинсы, слегка облегающие длинные ноги и белое поло, воротник которого небрежно выглядывал из-под молочного свитера с молнией у горла. Молния была расстёгнута ровно настолько, чтобы открыть шею — ту самую ложбинку у основания, куда так и тянуло взглядом, словно там был установлен магнит с пометкой «смотри сюда, Грейнджер». Свитер сидел свободно, но всё равно угадывалось, что под ним скрывается та самая фигура, которую она пару дней назад разглядывала в кабинете Толстона и которую её мозг до сих пор не удалил из памяти, хотя очень старался.

Он выглядел почти... домашним. Расслабленным. И от этого ещё более опасным, потому что против официально-надменного Малфоя у неё был иммунитет, а против такого — ни одного работающего заклинания.

«Мерлин», — пронеслось у неё в голове, — «Почему он выглядит так, будто сошёл с обложки журнала «Спортивные магглы, от которых текут слюни»? И почему у него этот дурацкий румянец, который делает его почти... симпатичным? Нет. Не симпатичным. Сексуальным. Чёрт. ЧЁРТ. Я не должна так думать. Это Малфой! Это просто пот и адреналин, как сказала бы Полумна».

Их взгляды встретились.

Серые глаза скользнули по её лицу, задержались на рожках из косичек, на вырезе блузы, на ремне, подчёркивающем талию. Малфой открыл было рот, будто собираясь что-то сказать — наверняка очередную колкость про её причёску или намёк на то, что она слишком долго собиралась, — но почему-то промолчал. Просто смотрел, чуть прищурившись, будто видел её впервые и пытался решить, покупать этот экспонат или пройти мимо.

У Гермионы в голове пульсировало только одно: «Что он тут делает?! Что он тут делает?! ЧТО ОН ТУТ ДЕЛАЕТ?!»

И будто услышав её панический крик, Гарри радостно объявил:

— А мы тут все в сборе! Представляешь, Гермиона, наша традиция ходить в «Кабанью голову» после матча сегодня накрылась. Решили, что дела поважнее есть — свадьба через неделю, столько всего обсудить надо! Пришлось даже этого упрямца уговаривать, — он хлопнул Малфоя по плечу, — но он согласился. Ради друга, конечно.

— Конечно, — пропела Полумна, сидевшая рядом с Гермионой, и её глаза мечтательно затуманились. — Куда же без шафера? Блейз сказал, что только Драко справится с такой ответственной миссией. Они же лучшие друзья.

Гермиона моргнула.

Лучшие друзья. Блейз и Малфой. Друзья.

«Точно. Как я могла забыть? Они же ещё со школы... И значит... значит все свадебные выходные... вся эта греческая эпопея... я буду вынуждена смотреть на его самодовольную рожу. На завтраке. На церемонии. На банкете. На танцах. Мерлин, на танцах! Он будет там. Везде. Целый уикенд подряд. Под одним небом. В одном пространстве. Дышать одним воздухом».

Ей стало душно.

— Ты как, Гермиона? — Джинни тронула её за руку.

— Всё хорошо, — автоматически ответила она, чувствуя, как внутри нарастает тихая паника. — Просто... вспомнила, что надо будет много работать на следующей неделе. Очень много. Прямо с понедельника. С утра до ночи. Возможно, даже ночью. Выходные тоже под вопросом.

Джинни скептически приподняла бровь, но ничего не сказала.

В кухне тем временем началась привычная толкотня. Блейз элегантно приземлился рядом с Полумной, чмокнул её в висок и что-то шепнул — судя по тому, как Полумна заулыбалась, он явно пообещал ей целый батальон светящихся медуз или, на худой конец, личную русалку. Гарри плюхнулся возле Джинни, немедленно запустил руку в тарелку с пирогом и тут же получил по рукам с комментарием «руки помой сначала, герой». Рон, действуя по древнему рефлексу «еда превыше всего», оккупировал центральное место — стратегическая позиция, откуда открывался идеальный обзор на всё съестное и минимальное расстояние до пирога.

И тут, как по команде «а теперь добавьте больше драмы», когда все уже расселись, Гермиона с ужасом обнаружила, что свободное место осталось только одно — рядом с ней.

Малфой опустился на соседний стул с видом человека, который только что выиграл пожизненный запас язвительных комментариев и теперь не знает, куда их девать. Откинулся на спинку и уставился в окно, делая вид, что её существование — не более чем оптический обман.

Гермиона мысленно закатила истерику. «Попросить кого-то поменяться с ней местами? Гениально, Грейнджер. Просто подними руку и скажи: Извините, я не могу сидеть рядом с человеком, от которого за версту несёт высокомерием и почему-то цитрусами. Да, отличный план».

У Гермионы внутри всё сжалось. От нервов нога сама собой начала мелко подрагивать под столом — дурацкая привычка, оставшаяся ещё со времён подготовки к экзаменам. Тряслась она всегда, когда напряжение зашкаливало.

Ей показалось, что она вся заледенела изнутри. Пальцы, сжимавшие кружку, побелели. Нога тряслась всё сильнее, выбивая под столом нервную дробь.

А потом она почувствовала это.

Чья-то нога мягко, но настойчиво подпёрла её дрожащую, останавливая эту дурацкую тряску. Тёплая, спокойная, уверенная. Как стена, на которую можно опереться, если ты вдруг решила рухнуть.

Гермиона замерла. Посмотрела на Малфоя. Тот с абсолютно невинным лицом изучал люстру, будто собирался написать научную работу о количестве пылинок на её плафонах и их влиянии на магический микроклимат помещения.

— Итак! — Полумна хлопнула в ладоши, привлекая всеобщее внимание. — Давайте обсудим церемонию! У меня столько идей, что они уже начали вылезать из ушей!

— В прямом смысле? — уточнил Гарри с надеждой в голосе. Судя по тону, он очень хотел, чтобы это оказалось правдой.

— В переносном. Пока что.

Гермиона попыталась убрать ногу. Бесполезно — Малфой держал её твёрдо, но без насилия, просто фиксируя на месте. Как будто говорил: «Хватит дёргаться, Грейнджер. Сиди смирно».

— Убери, — прошептала она, не разжимая зубов.

— Что убрать? — так же тихо, не глядя на неё, отозвался он. Губы практически не двигались — настоящий профессионал конспирации.

— Ногу. Перестань меня... фиксировать.

— Ты тряслась, как осиновый лист. Я подумал, что у тебя судорога. Проявил заботу.

— Я не просила заботы.

— Считай это благотворительностью. — Он наконец повернул голову и посмотрел на неё. В глазах плясали чертики.

— С каких это пор ты занимаешься благотворительностью?

— С тех пор, как ты начала трястись так, что вибрация передавалась через пол. Я боялся, что рухнет люстра. А она, между прочим, хрустальная. Дорогая. И к тому же тут тесно. — Он покосился на Рона, который в этот момент тянулся за очередным куском пирога, задевая всех локтями. — Я могу попросить Уизли меньше есть, может тогда получится отодвинуться от тебя? Хотя, судя по объёмам, которые он поглощает, это вопрос не одного дня.

Гермиона фыркнула, но промолчала.

Тем временем разговор за столом набирал обороты. Полумна, вдохновлённая всеобщим вниманием, зашлась в очередной волне идей.

— ...а ещё я подумала, что Блейз должен войти в зал под песню, которую я сама сочинила! Там такие слова, такие слова! Про то, что он самый лучший, самый красивый и самый-самый...

— О, мерзость, — еле слышно выдохнул Малфой, и Гермиона физически ощутила, как его передёрнуло. — Сейчас начнётся фестиваль розовых соплей. Если она продолжит, я встану и скажу, что у меня сахар в крови подскочил до небес. Или что мне срочно надо спасать мир. Вариант с миром звучит благороднее.

— Что? — переспросила Гермиона, хотя прекрасно расслышала.

— Ваниль, Грейнджер. Чистая, концентрированная ваниль. Я сейчас, наверное, реально встану и уйду. Скажу, что у меня аллергия на розовый цвет.

— А по-моему они милые, — ляпнула она и тут же мысленно застонала.

«Господи, Грейнджер, ты где? Почему ты защищаешь то, от чего у самой уже свело зубы? Ещё пара таких речей Полумны, и ты сама готова сбежать под предлогом «срочно кормить гиппогрифа». Малфой прав, сотню раз прав, но сказать ему это — всё равно что подписать себе приговор на вечные насмешки. Так что будем стоять до конца, изображая из себя фанатку розовых пони».

— Милые? — переспросил он с интонацией человека, который услышал, что земля плоская. — Милые — это, знаешь, когда щеночки спят в корзинке. Или когда Уизли и Лаванда строили друг другу глазки в столовой. Помнишь? Она на нём висела, он таял. Вот это милота. А это — фабрика по производству сахарной ваты, которая работает круглосуточно без выходных.

Гермиона почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло, зашипело и начало закипать.

«Он что, только что... он специально? Вот же...»

Упоминание Лаванды подействовало как спичка, брошенная в бензин. Щёки вспыхнули мгновенно, в голове застучало, а чай в кружке, кажется, реально начал пузыриться от её гнева.

Она резко повернулась к нему, уже открыв рот, чтобы выдать всё, что о нём думает — про Лаванду, про его наглую физиономию, про ногу, которую он до сих пор не убрал, про то, что он вообще тут забыл...

И замерла.

Серые глаза смотрели на неё в упор. Без привычной издёвки. В них плясало что-то другое — насмешливое, да, но с примесью любопытства. Будто он не просто троллил её, а реально ждал, что она ответит. Как будто проверял, насколько глубоко застряла эта заноза.

А потом её взгляд соскользнул ниже. На губы. Всего на секунду. На долю секунды, которую она даже не успела осознать, но тело почему-то зафиксировало.

«Что. Я. Только. Что. Сделала?»

В голове образовалась вакуумная пустота. Все те уничтожающие фразы, которые она готовила, рассыпались в прах. Пульс застучал где-то в горле.

— Ты... — выдохнула она, и голос предательски дрогнул.

Малфой приподнял бровь, ожидая продолжения. В уголках его губ заплясала лёгкая усмешка — не ядовитая, а какая-то... довольная? Будто он только что выиграл раунд, сам не участвуя.

— Пошёл ты, Малфой, — выпалила она первое, что пришло в голову.

Он замер на секунду, а потом театрально прижал руку к груди.

— Фух, — выдохнул он с таким облегчением, будто ему только что сообщили, что конец света отменяется. — Слава богам. А я уж думал, тебя и вправду зомбировали. Сидишь тут глазками хлопаешь, «милые-милые»... Я уже собирался проверять, не подменили ли тебя. А ты, оказывается, просто притворяешься.

Гермиона закатила глаза так сильно, что чуть не увидела собственный мозг. Малфой в ответ лишь шире улыбнулся, и эта улыбка бесила даже больше, чем его слова.

Она отвернулась и приняла стратегическое решение: до конца вечера на него не смотреть. Вообще. Даже краем глаза. Даже если он заговорит — сделать вид, что она глухая. Или что его не существует. Или что она внезапно увлеклась изучением текстуры скатерти.

Гермиона честно продержалась весь остаток вечера. Смотрела на Полумну, на Блейза, на Гарри, на Джинни, даже на Рона, который умудрился съесть полпирога и теперь довольно жмурился. На кого угодно, только не на наглую платиновую морду справа.

И это работало. Почти.

Потому что краем глаза она всё равно ловила его движения. Как он потягивает чай. Как поправляет манжету. Как иногда поворачивает голову в её сторону, будто проверяя, смотрит ли она. Не смотрела. Честно.

Когда вечер наконец закончился, Гермиона попрощалась со всеми максимально быстро, старательно игнорируя довольное лицо Малфоя, и аппарировала домой, даже не дождавшись, пока Джинни предложит ей остаться.

Дома она рухнула на кровать, уставилась в потолок и поняла, что не может уснуть.

«Какая же он сволочь», — думала она, глядя, как лунный свет ползёт по стене. — «Специально. Специально же выводил меня. Каждым словом, каждым взглядом, каждой этой дурацкой улыбкой. И про Лаванду вставил не просто так — знал, что бесит. Знал и вставил».

Она перевернулась на бок.

«И эта его нога... Господи, он что, издевался? Конечно издевался. Весь вечер издевался».

Она снова перевернулась на спину.

Понедельник начался с того, что в дверь кабинета постучали, и на пороге возник Рон.

Не ввалился, не влетел, не начал с порога рассказывать про очередной квиддичный матч. Он просто стоял, переминался с ноги на ногу и выглядел так, будто пришёл просить денег в долг.

— Привет, — сказал он. — Не занята?

Гермиона отложила перо и уставилась на него с подозрением. Рон в её кабинете в рабочее время — это либо конец света, либо он что-то сломал и надеется, что она поможет это скрыть.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. — Он вошёл и закрыл за собой дверь, что было уже вторым знаком. — Просто совет нужен.

— Какой совет?

Рон потёр затылок, покраснел и выдал:

— Костюм. На свадьбу. Не могу выбрать.

Гермиона моргнула.

— Ты пришёл ко мне... обсуждать костюм? — переспросила она на случай, если ей послышалось.

— Ну да. — Он посмотрел на неё так, будто это было самое очевидное решение в мире. — Джинни сказала, что я сам должен решить, но я в этом вообще ничего не понимаю. Чёрный или серый? И рубашка... и галстук...

Гермиона почувствовала, как внутри что-то приятно ёкнуло.

— Серый, — выпалила она, пытаясь придать голосу профессиональную, почти лекционную интонацию. — Классический тёмно-серый. Чёрный слишком мрачно для свадьбы — будешь выглядеть как похоронный агент. А серый — элегантно и... ну, нейтрально. Рубашка белая, обязательно с запонками — серебряными, простыми. И галстук чёрный, узкий, без рисунка. Чтобы не отвлекать внимание от лица. И носки, ради Мерлина, только не белые.

Рон слушал так внимательно, будто она диктовала ему секретный ингредиент Феликс Фелициса, и даже, кажется, шевелил губами, пытаясь запомнить.

— Запонки... — повторил он. — Не белые. Понял.

И вылетел за дверь так же стремительно, как появился.

Гермиона ещё минуту сидела, глядя на закрытую дверь.

«Серый костюм, чёрный галстук. Он будет хорошо выглядеть. Он хочет хорошо выглядеть. Для кого? Для церемонии, конечно. Но... вдруг?»

Она запретила себе додумывать эту мысль и вернулась к отчётам. Но строчки почему-то прыгали перед глазами, складываясь в слова «серый костюм».

В среду она уже почти убедила себя, что понедельничный визит был случайностью, как дверь снова распахнулась. Без стука. Но с ещё более загадочным видом.

Гермиона как раз дописывала заключение по сложному пациенту и от неожиданности сделала кляксу.

— Гермиона, вопрос! — Рон подошёл к столу, но садиться не стал. Вид у него был такой, будто он решал уравнение с тремя неизвестными и застрял на полпути.

— Да? — Она подняла голову, чувствуя, как внутри снова загорается то самое дурацкое любопытство.

Рон почесал кончик носа и выдал:

— Цветы. Какие вообще девушки любят? Ну, в смысле, если надо выбрать? Для подарка?

Гермиона замерла. Сердце пропустило удар и пустилось в галоп.

«Для подарка. Он спрашивает про цветы для подарка. Кому? Может...»

— Зависит от девушки, — ответила она максимально ровно, стараясь не выдать волнения. — Кому-то розы, кому-то полевые, кому-то орхидеи. Нет универсального ответа.

— А ты? — Рон наконец посмотрел ей прямо в глаза. — Какие ты любишь?

В груди что-то ёкнуло, перевернулось и встало на место с лёгким звоном, как галлеон, упавший в копилку.

— Пионы, — сказала она. — Светло-розовые. Они пахнут нежно и выглядят... ну, не как всё.

Рон кивнул, будто запоминая.

— Понял. Пионы. Розовые.

— Светло-розовые, — машинально поправила она, потому что точность была её вторым «я».

— Светло-розовые, — послушно повторил он. — Спасибо.

И снова исчез, оставив после себя лёгкий запах квиддичного поля и мятной жвачки.

Гермиона откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок. Потолок был белый, скучный и не давал ответов.

«Он спросил про мои любимые цветы. Конкретно мои. Не абстрактные «девушки», а именно мои. Это уже не просто совет. Это... это что-то другое. Может, он планирует... ну, после свадьбы? Или хочет...»

Она снова запретила себе думать дальше, но мозг, подлый предатель, уже вовсю рисовал картинки, одна другой невозможнее: Рон с букетом светло-розовых пионов, Рон в сером костюме, Рон, который смотрит на неё не как на «Гермиону-которая-всё-знает».

К вечеру четверга она убедила себя, что всё это ей показалось. Ну спросил про цветы, ну и что? Может, он для Джинни букет выбирает? Или для мамы? Или просто тренируется светским манерам, которые ему пыталась привить ещё профессор МакГонагалл?

К тому моменту, когда в пятницу с самого утра едва солнце позолотило верхушки лондонских домов, Гермиона уже стояла с чемоданом посреди своей гостиной и мысленно подгоняла стрелки часов. Мысли о Роне пришлось временно упаковать в самый дальний угол сознания — в конце концов, сегодня начиналась свадьба, и ей предстояло играть роль подружки невесты, а не девушки, которая сходит с ума от трёх загадочных фраз.

Аппарация в поместье Забини случилась ровно в семь утра по местному времени — настолько рано, что даже местные цикады ещё не проснулись и только сонно потрескивали где-то в оливковых рощах.

Греция встретила её запахом соли, нагревающихся камней и лёгким привкусом безумия, которое обычно предшествует большим семейным мероприятиям.

Несмотря на ранний час, Гермиона чувствовала себя так, будто выпила три чашки эспрессо подряд, хотя пила только успокаивающий чай. Нервная система работала на пределе, выдавая странные команды: проверить платье в сотый раз (идеально, всё ещё идеально), переложить косметичку (ещё раз, на всякий случай), выглянуть в окно (море на месте, никуда не делось), выглянуть ещё раз (море всё ещё на месте, можно выдохнуть).

«Господи, Грейнджер», — подумала она, глядя на себя в зеркало, — «Ты варила зелья, которые могли взорваться. Ты выжила в войну. А сейчас дрожишь как первокурсница из-за того, что какой-то рыжий идиот спросил про твои любимые цветы».

— Идём искать Полумну, — решительно сказала она своему отражению. — С ней хотя бы понятно: если она начнёт нести бред про мозгошмыгов, я хотя бы буду знать, что это не я схожу с ума, а это просто Полумна.

В коридоре она едва не столкнулась с Джинни, которая тащила охапку чего-то струящегося и полупрозрачного, напоминающего то ли занавески из паутины, то ли пойманную галлюцинацию.

— О, ты уже здесь! — выдохнула Джинни, пытаясь удержать конструкцию, которая явно жила своей жизнью и пыталась обернуться вокруг её шеи. — Отлично. Полумна в саду. У неё там что-то пошло не по плану с медузами.

— Что значит «не по плану»? — осторожно уточнила она.

— Понятия не имею. — Джинни ловко скрутила струящуюся ткань в узел, который немедленно начал развязываться с другой стороны. — Она сказала: «Они нервничают». Я даже спрашивать не стала, как можно определить, что медуза нервничает. Может, у них щупальца трясутся? Или они цвет меняют? Иди, разбирайся. Ты у нас специалист по сложным случаям.

С подготовкой пришлось повозиться.

Медузы, как выяснилось, действительно нервничали — по словам Полумны, их смущало, что море слишком синее, а скалы слишком громко дышат. Гермиона, которая никогда не думала, что её диплом по целительству пригодится для успокоения студенистых морских тварей, провела полчаса, накладывая успокаивающие чары на фонтан и убеждая Полумну, что медузам просто нужно больше личного пространства.

— Они индивидуалистки, — авторитетно заявила она, наблюдая, как полупрозрачные зонтики наконец перестали пульсировать тревожным розовым и обрели положенное им спокойное голубоватое свечение.

Полумна посмотрела на неё с неприкрытым восхищением:

— Ты такая умная, Гермиона. Я всегда это говорила.

После медуз была примерка платьев (дважды, потому что Джинни умудрилась пролить на себя тыквенный сок). Потом были цветы, которые упорно не желали стоять в вазах и норовили перелететь в те, что стояли на полметра левее. Потом оказалось, что кто-то (Гермиона подозревала близнецов Забини, двоюродных братьев жениха) заколдовал торт, и тот начал напевать итальянские серенады вместо того, чтобы просто стоять и быть красивым.

К тому моменту, когда солнце начало клониться к закату, раскрашивая небо в оттенки персика и лаванды, Гермиона чувствовала себя так, будто сама организовала три свадьбы одновременно, но, оглядываясь вокруг, вынуждена была признать: оно того стоило.

Площадка для церемонии была безупречна.

Она располагалась на небольшом утёсе, врезающемся в бирюзовое море — достаточно высоко, чтобы открывался головокружительный вид, но достаточно полого, чтобы никто не боялся случайно сделать шаг не туда и рухнуть в волны. Сам сад, разбитый прямо на каменном выступе, напоминал скорее рукотворное чудо: среди серых скал, покрытых нежным мхом и мелкими полевыми цветами, росли оливковые деревья с серебристой листвой, перемежающиеся с кипарисами, тянущимися в небо стройными свечами.

И свет.

Гермиона замерла, впервые увидев это вживую. По деревьям, перелетая с ветки на ветку, словно живые огни, были разбросаны сотни магических светлячков. Они не были похожи на обычные магические огоньки — слишком живые, слишком тёплые. Каждый мерцал мягким золотистым светом, то разгораясь ярче, то затухая почти до полупрозрачности, создавая ощущение, что деревья дышат светом.

Между стволами были протянуты тончайшие, почти невидимые нити, на которых, подобно паутинкам, висели хрустальные капли. Они тихонько позванивали на ветру, и каждый раз, когда светлячок пролетал мимо, капля вспыхивала радужным огоньком, рассыпая вокруг миниатюрные звёзды.

Дорожка, по которой должна была пройти невеста, была выложена не тканью и не лепестками, а живым серебристым мхом, который мягко светился в наступающих сумерках и пружинил под ногами, как самый дорогой ковёр. По краям дорожки в высоких стеклянных вазах плавали те самые медузы — теперь уже совершенно спокойные, лениво перебирающие щупальцами и мерцающие нежным сине-фиолетовым светом в такт заходящему солнцу.

Вместо традиционных арок и шатров — естественные арки из переплетённых ветвей оливы и инжира, увитые плющом и мелкими белыми цветами, которые, кажется, цвели прямо на глазах, раскрывая бутоны один за другим.

Воздух был напоён ароматами: море, нагретая за день трава, цветы и что-то ещё, едва уловимое — возможно, те самые чары, что должны были сделать этот вечер незабываемым.

Гости начали собираться вдоль дорожки.

Гермиона стояла чуть поодаль, нервно оглаживая подол платья.

Оно было идеальным.

Пыльно-бежевого цвета, очень светлого — на несколько тонов светлее её смугловатой кожи, отчего та приобретала тёплый золотистый оттенок, будто она только что вернулась с моря, а не провела полдня в духоте поместья, успокаивая истеричных медуз. Корсетная верхняя часть сидела как влитая — достаточно жёсткая, чтобы обеспечить поддержку её не самой пышной груди, но при этом удивительно удобная, не сковывающая движений и не заставляющая делать трагический вдох каждые пять секунд.

Тонкие бретели, едва заметные, почти невесомые, спускались с плеч, оставляя открытыми ключицы.

Поверх корсета, в зоне груди и чуть выше, была натянута тончайшая, почти невесомая полупрозрачная ткань — не фата, не вуаль, а что-то среднее, похожее на утренний туман, застывший в форме одежды. Она слегка приглушала очертания, пряча округлости от слишком откровенных взглядов, но оставляла достаточно места воображению. Эффект получался одновременно скромным и дразнящим — хочется смотреть, но понимаешь, что до конца всё равно не увидишь.

Ниже талии начиналось настоящее волшебство.

От бёдер вниз спускалась та же тончайшая ткань, но здесь она шла в несколько слоёв, наслоенных друг на друга, отчего эффект прозрачности исчезал полностью, сменяясь нежнейшей игрой полутонов. Слои развивались при каждом движении, создавая иллюзию объёма там, где природа не была слишком щедра — бёдра казались округлее, фигура женственнее, силуэт плавнее. Когда Гермиона делала шаг, юбка вздыхала и струилась, открывая то щиколотку, то изящную туфлю на невысоком каблуке.

— Гермиона! — Джинни подлетела к ней со стороны, схватила за руку и потащила куда-то вбок, игнорируя попытки сопротивляться. — Ты чего застыла? Скоро выход Полумны, мы должны стоять там и ждать её!

— Я просто... — Гермиона запнулась, но Джинни уже тащила её к небольшому возвышению сбоку от светящейся дорожки.

— Никаких «просто». Давай, давай, церемония вот-вот начнётся.

Они встали на пьедестал — невысокий, но достаточно заметный, чтобы всех подружек невесты и друзей жениха было видно гостям. Гермиона поправила платье, сделала глубокий вдох и тут же напряглась — к ним поднимались двое.

Теодор Нотт и Драко Малфой.

Нотт выглядел расслабленно-элегантно в костюме цвета хаки — том самом оттенке, который сидит идеально только на тех, кто вообще может носить всё что угодно и выглядеть божественно. Пиджак свободного кроя, светлая рубашка без галстука, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, лёгкая небритость, от которой хотелось проверить, колется ли она. Тёмные волосы слегка взлохмачены — нарочно или случайно, но создавалось впечатление, что он только что встал с кровати, причём не один, и даже не особо стесняется этого факта.

А рядом с ним...

Драко Малфой поднимался по ступеням и выглядел так, будто лично придумал слово «порочность».

Волосы — платиновые, гладкие, уложенные с идеальной небрежностью, разделённые аккуратным пробором сбоку и спадающие на лоб ровно настолько, чтобы хотелось отвести эту прядь. Пальцами. Медленно. А потом ещё раз, уже специально, чтобы снова упала.

Чёрная рубашка облегала его как вторая кожа — тонкая ткань, под которой угадывался каждый мускул. Не накачанный, нет, но рельефный, сухой, опасный. Верхние пуговицы были расстёгнуты, открывая бледную шею, ключицы и ложбинку между ними, куда хотелось уткнуться носом и дышать.

Поверх — чёрный свободный классический костюм, который сидел так, будто Малфой в нём родился. Пиджак расстегнут, рукава слегка подвернуты, открывая запястья с тонкими серебряными часами. Брюки сидели низко на бёдрах, подчёркивая длинные ноги и то, как уверенно он двигается — медленно, хищно, с грацией человека, который знает, что на него смотрят, и получает от этого удовольствие.

Они поднялись на пьедестал и встали рядом — Нотт сбоку от Джинни, Малфой напротив Гермионы.

В метре. Не больше.

Воздух между ними будто сгустился. Гермиона вдохнула. Этот запах она узнала бы из тысячи. Он не смешивался с ароматами моря, цветов и нагретой солнцем зелени — он существовал отдельно, пробиваясь сквозь всё, властный и неуловимый одновременно.

Цитрусы — не сладкие, не приторные, а острые, холодные, как цедра бергамота на лезвии ножа. И дубовый мох — терпкий, влажный, земляной, пахнущий лесом после дождя и чем-то древним, тёмным, опасным.

Этот запах принадлежал только ему.

Гермиона вдруг с ужасом осознала, что помнит его.

Серые глаза скользнули по её лицу, задержались на губах на долю секунды дольше, чем позволяли приличия, и встретились с её взглядом.

— Грейнджер, — кивнул он.

Голос — низкий, с хрипотцой, будто он только что проснулся или наоборот — ещё не ложился.

— Малфой, — выдохнула она.

И замерла.

Рядом Джинни что-то говорила Нотту, кажется, о том, что он занял её пространство, но голос подруги доносился будто через толщу воды. Все звуки стёрлись, остался только этот запах и этот взгляд.

Музыка заиграла громче. Гости зашептались.

Первым вышел Блейз.

Он появился из-за поворота дорожки — высокий, тёмнокожий, в идеально сидящем кремовом костюме, который подчёркивал его стать и ту особенную уверенность, с какой Забини всегда носил себя по жизни. Ни тени волнения на красивом лице, только лёгкая улыбка и блеск в глазах. Он занял своё место у импровизированного алтаря — под аркой из оливковых ветвей, увитых серебристыми цветами — и замер, глядя туда, откуда должна была появиться невеста.

И она появилась.

Полумна выплыла на дорожку, и у Гермионы перехватило дыхание.

Платье было... Полумной. То есть абсолютно, совершенно, потрясающе необычным.

Белое, длинное, струящееся, с лёгким шлейфом, который тянулся за ней по светящемуся мху, не касаясь его, будто жил своей собственной жизнью. Но главное было не в фасоне — главное было в цветах.

По всему платью, от плеч до самого подола, были рассыпаны мелкие разноцветные цветочки. Они не казались вышитыми или приклеенными — они выглядели живыми. Потому что они были живыми. Нежно-голубые незабудки, жёлтые лютики, розовые маргаритки, лиловые колокольчики — все те крошечные полевые цветы, что растут на опушках Запретного леса и цветут только под полной луной — переливались, мерцали и, кажется, даже шевелились, поворачивая головки к невесте.

Когда Полумна делала шаг, одни цветочки закрывали бутоны, словно засыпая, а другие, наоборот, раскрывались, создавая ощущение, что платье дышит, живёт, цветёт в такт её движению.

Волосы Полумны — длинные, прямые, пепельно-русые — были распущены и переплетены тонкими серебряными нитями, на концах которых покачивались крошечные ракушки, издававшие при каждом шаге едва слышный перезвон, похожий на шум моря вдали. На голове — никакой фаты, только венок из тех же живых цветов, что и на платье.

— Ничего себе, — выдохнула Джинни рядом, забыв даже препираться с Ноттом. — Она прекрасна.

Гермиона кивнула, не в силах говорить.

Блейз у алтаря сделал шаг вперёд, протягивая руку.

Церемония прошла на удивление спокойно. Блейз смотрел на Полумну так, будто она соткана из лунного света и утренних снов, и говорил такие слова, от которых даже видавшие виды гости начинали украдкой промокать глаза платками. Полумна в ответ рассказывала что-то про нарвалов и то, как Блейз напоминает ей северное сияние — тёплое, хотя все знают, что оно холодное — и Гермиона поймала себя на мысли, что в этом есть своя, совершенно полумновская логика.

Она даже краем глаза смотрела на Малфоя. Тот стоял с каменным лицом, но когда Полумна заговорила про северное сияние, его бровь дрогнула — и, о Мерлин, он не скривился. Совсем. Просто слушал. Как обычный человек.

Когда церемония закончилась и молодожёнов объявили мужем и женой, гости взорвались аплодисментами. Воздух наполнился лепестками роз, которые посыпались откуда-то сверху вместе с блёстками, и все ринулись обниматься, целоваться и поздравлять.

Гермиона с Джинни, как и положено подружкам невесты, оказались в эпицентре суматохи. Бесконечные букеты, которые нужно было держать, пока Полумна обнималась с очередным родственником, поправление платья после каждого третьего поздравляющего (шлейф норовил запутаться в ногах гостей), поиск воды для невесты, которая почему-то всё время испарялась из бокала.

Гермиона двигалась на автомате, улыбалась, кивала, принимала цветы от незнакомых гостей, чтобы передать их Полумне, и лишь краем сознания отмечала происходящее вокруг.

Она даже забыла, что совсем недавно выискивала в толпе рыжую макушку.

Потому что взгляд то и дело, совершенно непроизвольно, находил другое.

Малфоя.

Он стоял чуть поодаль, в кругу каких-то явно важных гостей — скорее всего, друзей Блейза из чистокровных семей, — и слушал, что ему говорят, с тем особенным выражением лица, которое означало «я здесь, потому что должен, но если вы сейчас не заткнётесь, я вас прокляну». Одна рука в кармане брюк, пиджак расстёгнут, чёрная рубашка обтягивает плечи. Он кивнул что-то собеседнику, повернул голову — и их взгляды снова встретились.

На секунду.

Малфой не отвернулся сразу. Он смотрел на неё поверх гостей, и в серых глазах было что-то, что Гермиона не могла определить и что заставило её замереть с букетом в руках.

— Гермиона! — Джинни дёрнула её за локоть. — Ты чего застыла? Полумна зовёт, у неё там цветок из причёски выпал.

— Да, конечно, иду.

Она отвернулась первой и пошла за Джинни, чувствуя спиной взгляд, который, кажется, никуда не делся.

Поправив Полумне цветок (тот самый, живой, который норовил уползти за ухо), Гермиона выпрямилась и наконец огляделась уже осознанно.

И первое, что она увидела — Лаванду. Бэмби.

Та стояла в компании каких-то девушек, что-то оживлённо рассказывала, жестикулировала и смеялась. Выглядела она... нормально. Даже хорошо. Голубое платье, чуть ниже колена, с открытыми плечами и аккуратным вырезом, который подчёркивал фигуру, но не кричал «смотрите все, у меня есть сиськи!». Волосы уложены мягкими волнами, макияж свежий, улыбка искренняя.

Гермиона моргнула, пытаясь понять, что Лаванда вообще забыла на свадьбе Полумны и Блейза. Они же даже не знакомы... хотя, может, через Блейза? Или через кого-то из чистокровных?

И тут рядом с Лавандой возник Рон.

Под ручку. С довольной улыбкой. В том самом сером костюме, который Гермиона выбирала для него в понедельник.

Он что-то шепнул Лаванде на ухо, та рассмеялась и чмокнула его в щёку. Потом поправила ему галстук — тот самый, узкий, чёрный, который Гермиона советовала, — и они пошли дальше, воркуя о чём-то своём, не замечая никого вокруг.

В руках у Бэмби были пионы.

Светло-розовые. Пышные. Те самые. Черт бы их побрал!

Гермиона смотрела на эти цветы и чувствовала, как внутри что-то сначала сжимается в тугой комок, а потом — отпускает.

Гермиона стояла у красивого парапета чуть вдали от всей шумихи.

Найти это место оказалось неожиданно сложно — сначала пришлось пройти через заросшую тропинку, где ветки цеплялись за подол платья и, кажется, специально пытались оставить следы на полупрозрачной ткани, потом повернуть направо, обогнуть несколько валунов, поросших мхом, и вот оно.

Открывался потрясающий вид.

Моря не было видно — совсем стемнело, и оно слилось с горизонтом в одну сплошную чернильную массу. Но звёзды... звёзды здесь были такими, какими они бывают только вдали от городов и людской суеты.

Россыпь бус на чёрном бархате. Тысячи, миллионы крошечных огоньков, которые мерцали, переливались и, кажется, дышали в такт прибою.

От места проведения свадьбы доносилось лёгкое освещение — тёплые огоньки, смех, музыка, которая стала тише и словно бы отдалилась, превратившись в часть ночного пейзажа. Там праздновали, пили, танцевали и были счастливы. А здесь...

Гермиона облокотилась спиной о каменный парапет, запрокинула голову и закрыла глаза.

Вдох. Выдох.

Воздух пах морем — солёным, свежим, чуть йодистым. Где-то внизу, под обрывом, волны лизали скалы, и этот звук успокаивал лучше любых зелий.

Она открыла глаза и уставилась в небо.

Мысли в голове крутились, натыкались друг на друга и разлетались осколками.

«Вот же корова».

Нет, не так. Это не про Лаванду. Лаванда вообще ни при чём. Лаванда просто пришла на свадьбу с букетом и парнем.

«А он просто мудак».

Тоже мимо. Рон не мудак. Рон просто... Рон. Неуклюжий, неловкий, вечно спрашивающий советы и делающий всё не так. Он не виноват, что она напридумывала себе чёрт знает что за одну неделю.

Гермиона шумно выдохнула, запустила пальцы в волосы (причёска, на которую ушло полтора часа, сейчас, наверное, выглядела как гнездо больной совы, но плевать) и тихо засмеялась.

«Боже, да это я дура!»

Мысли понеслись вскачь, нагоняя друг друга.

«Но может, они просто друзья?» — мелькнуло где-то на периферии, но тут же было затоптано здравым смыслом.

«Друзья, которые целуются? Друзья, которые пришли под ручку и воркуют?»

Гермиона закусила губу.

«Но может, они расстанутся завтра?» — вцепилась она за соломинку. — «Ну да, конечно. Придут на свадьбу, чудесно проведут время, а завтра он поймёт, что это была ошибка. И я буду рядом. Утешу его. Выслушаю. Поддержу. А потом...»

Она представила эту картинку: Рон, убитый горем, приходит к ней, ищет утешения, а она такая мудрая, понимающая, в идеальном платье...

«Грейнджер, ты идиотка. Ты серьёзно сейчас строишь планы, как станешь жилеткой для парня, который выбрал не тебя?»

Хруст веток разорвал тишину, как удар хлыста.

Гермиона замерла, не оборачиваясь. Сердце подпрыгнуло к горлу и забилось где-то в районе гланд.

«Только не Рон. Только не показывай ему моё лицо сейчас. Только не...»

Из-за поворота тропинки показался Малфой.

Он вышел на открытое пространство, увидел её — и встал как вкопанный. Явно не ожидающий здесь вообще хоть кого-то увидеть.

Секунду они смотрели друг на друга.

«Малфой. Серьёзно? Из всех людей, которые могли здесь появиться, припёрся именно Малфой?»

Он всё ещё стоял, не решаясь пройти дальше. Свет от свадьбы доходил сюда лишь слабым отблеском, но даже в полумраке было видно, как играют тени на его лице, как блестят глаза, как чёрная рубашка обтягивает плечи.

Потом он шагнул вперёд.

Подошёл к парапету и встал рядом.

Молчали. Будто энергетические поля копили заряд, чтобы разрядиться в самое неподходящее время.

Гермиона смотрела на звёзды. Запах моря мешался с горечью, и она уже почти привыкла к этому коктейлю.

— Ты тоже оценила эту Лаванду? — вдруг раздалось рядом.

Гермиона вздрогнула и повернула голову. Малфой смотрел куда-то в сторону свадебных огней, но краем глаза явно следил за её реакцией.

— Яркая, эффектная... — продолжил он задумчиво. — Ну, наверное, пять из десяти. По мне, чего-то не хватает. Но для Уизли, полагаю, все десять.

Щёки Гермионы вспыхнули.

«Что он несёт? Какая к чёрту оценка? И с чего он взял, что я вообще...»

Его слова били точно в цель, и она ненавидела его за это умение находить самые болезненные точки.

Гермиона резко выпрямилась, отлипая от парапета. Золотистые искры вспыхнули в её карих глазах. От апатии не осталось и следа — её смыло волной ярости.

— В этом весь ты, да? — голос зазвенел от гнева. — Всех уже оценил по своим меркам? И меня тоже?

Драко медленно склонил голову, его ресницы отбрасывали длинные тени на скулы. В полумраке он казался хищником, который только что нашёл интересную добычу.

— А ты хочешь узнать свою оценку? — удивился он, и в его голосе зазвучала опасная игра.

— О, конечно! — язвительно фыркнула Гермиона. — Дай угадаю — два балла из десяти?

«Потому что я никогда не впишусь в твои дурацкие чистокровные стандарты, Малфой. И слава Мерлину».

— Я тебя ещё не оценивал, — его интонация стала мягкой, как шёлк, отчего по спине пробежали мурашки. — Но если ты так настаиваешь...

Он шагнул ближе. Один шаг. Второй.

Гермиона замерла, пригвождённая к месту его взглядом. Ноги стали ватными. Предательницы. Сдали позиции при первой же атаке противника.

Ладонь скользнула по её щеке — едва касаясь, почти невесомо. Его пальцы пахли цитрусами и морем, и этот запах вдруг показался таким же необходимым, как воздух. Пальцы, тёплые и уверенные, запутались в каштановых кудрях, которые она сама же и растрепала несколько минут назад.

— Волосы... растрепаны, — прошептал он, перебирая прядь. Не «прошептал», а скорее выдохнул. Как будто слова стоили ему усилий. Как будто он не имел права их говорить, но уже не мог остановиться.

Гермиона замерла. Дыхание сбилось, стало прерывистым, как после долгого бега. Или после того, как кто-то наложил на тебя «Империус», но ты почему-то не хочешь сопротивляться.

«Что он делает? Зачем? И главное — почему у меня нет ни одного внятного аргумента против?»

Его рука опустилась к подбородку, мягко поворачивая её лицо к свету — к тому слабому отблеску, что доходил сюда от свадебных огней.

— Нос... кривоват, — продолжил он, и губы его искривились в полуулыбке.

«Он надо мной издевается. Просто издевается. Сейчас я ему врежу».

Взгляд серых глаз скользнул ниже, и Гермиона почувствовала, как тело напрягается под этим изучающим взором, будто его пальцы касались её, а не просто смотрели. Хуже. Его взгляд ощущался как прикосновение — наглое, не имеющее права здесь находиться.

— Грудь... небольшая, — он сделал паузу, — а бёдра...

Её глаза расширились.

«Ах ты... Мерзкий, наглый, невыносимый…»

И прежде чем он успел закончить, её ладонь со всей силы опустилась на его щёку.

Звук пощёчины разнёсся в тишине ночи, как выстрел.

Драко лишь ухмыльнулся. Его серые глаза засверкали чем-то аметистовым, тёмным, опасным. Ему нравится. Ему, кажется, чертовски нравится, что она просто стоит и хлопает ресницами.

— Ты... — она замахнулась ещё раз, ярость пульсировала в висках, застилая разум красной пеленой.

Но он перехватил её руку в воздухе. Пальцы крепко сжали запястье — не больно, но достаточно, чтобы остановить.

— Ты сама просила оценку, — его голос стал низким. — А теперь виноват я?

Они замерли. Так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, с лёгким привкусом шампанского и чего-то терпкого.

— Отпусти, — голос сорвался, предательски дрогнув.

«Мерлин, только не показывай ему, что он на тебя действует. Только не это».

Драко лишь сильнее сжал её запястье, притягивая так близко, что она ощутила тепло его тела сквозь тонкую ткань своего платья и его рубашки.

— А если нет? — шёпот обжёг кожу. — Что ты сделаешь, Грейнджер? Позовёшь на помощь своего рыжего рыцаря?

Больной удар. Точно в солнечное сплетение. Сердце Гермионы сбилось с ритма, застучало где-то в горле, мешая дышать. Она ненавидела то, как его серые глаза — холодные, как зимнее утро — заставляли её кровь течь быстрее, нагреваясь с каждой секундой. Это не было приятно. Это было похоже на лихорадку — когда тело горит, а разум кричит, что это ненормально, но поделать ничего не можешь.

«Он специально. Он специально давит на больное. Не смей. Не смей показывать, что попал».

— Я... — голос прервался, когда его свободная рука скользнула вдоль бока, едва касаясь рёбер через ткань платья.

— Ты что, потеряла дар речи? — он усмехнулся, и это звучало почти нежно. — Или наконец поняла, что твой драгоценный Уизли никогда не смотрел на тебя так, как я сейчас?

Его слова вонзились в сознание острее, чем любое заклятие. Потому что в них была правда. Грязная, неприличная правда.

Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок — но вместо того чтобы отстраниться, она сделала неожиданный шаг вперёд.

«Ах ты сукин сын. Хочешь поиграть со мной? Хорошо. Давай. Я в игре».

Внезапная перемена в ней была поразительной. Глаза, ещё мгновение назад напоминавшие загнанного зверя, теперь горели вызовом.

— Ты что... — голос понизился, — со мной флиртуешь?

Её ладонь легла ему на грудь. Но не для того, чтобы оттолкнуть.

Чтобы почувствовать, как учащённо забилось его сердце. Тук-тук-тук.

«Ага. Попался. Не ожидал, что я буду играть в твои игры».

Но Драко даже не дрогнул. Только сердце выдавало его — колотилось где-то под её пальцами, как бешеное.

Её рука медленно поднялась к его платиновым прядям.

— Не мой цвет, — проговорила она, перебирая волосы с преувеличенной критичностью. — Слишком бледно. Вызывает ассоциации с плесенью.

Указательный палец скользнул вниз по его скуле, к губам, едва касаясь их.

— Слишком холодные, — заявила Гермиона, хотя кожа под подушечкой пальца запомнила неприятно-приятную мягкость.

Когда их взгляды встретились, в серых глазах бушевала настоящая буря — смесь ярости и чего-то ещё.

— Ты... — начала она, внезапно потеряв всю свою напускную уверенность.

— Ноль из десяти? — закончил он за неё.

Бархатный голос обрёл опасные нотки. Ладони впились в её бока, притягивая её ближе.

— Лжешь, Грейнджер.

Её дыхание перехватило.

— Если бы я действительно был нулём, ты бы уже убежала. Кричала. Звала на помощь. А ты стоишь. И дышишь так, будто только что пробежала марафон. И смотришь на меня так, будто я — единственное, что ты сейчас видишь.

— Терпеть не могу тебя, — вырвалось у неё.

Драко усмехнулся, наблюдая, как алеют её щёки даже в полумраке.

— Продолжай врать. Мне нравится, как ты краснеешь.

Гермиона открыла рот, чтобы выдать очередную колкость, но язык прилип к нёбу, потому что в этот момент откуда-то со стороны свадебных огней донёсся голос:

— Гермиона! Ты где?

Джинни. Кричала где-то вдалеке, судя по звуку — недалеко от тропинки, но пока не нашла нужный поворот.

— Гермиона, ау! Мы там торт режем, ты пропустишь!

Секунду она мешкалась. Смотрела на Малфоя — на его глаза, в которых всё ещё плясали тени.

Потом выдохнула.

— Ладно. Один из десяти, — сказала она, и в голосе проскользнуло что-то похожее на признание. Капитуляция. Подписание мирного договора на унизительных условиях.

Он отпустил её.

Медленно, будто нехотя, пальцы скользнули по её талии — последнее касание, от которого по коже пробежали мурашки, прежде чем его руки окончательно упали. Она почувствовала этот момент как потерю. Глупую, нелогичную, но оттого не менее осязаемую — словно у неё забрали что-то, о существовании чего она узнала только сейчас.

На его лице играла победная улыбка. Не ядовитая, не насмешливая — какая-то другая. Довольная. И от этой улыбки Гермионе захотелось одновременно ударить его и... она не знала, что ещё. Забыть, что видела её. Выжечь память о ней заклинанием, если бы такое существовало. И заодно память о том, как её пальцы трогали его губы.

Она уже развернулась, чтобы уйти — ноги сами несли её прочь, подальше от этого человека, от этого разговора, от того, как он смотрел на неё минуту назад. Спасительная темнота сада манила, голос Джинни звучал всё ближе.

— Хочешь, Рон будет твоим? — донеслось в спину.

Она остановилась. Как вкопанная. Как будто он наложил на неё «Петрификус», а не просто задал вопрос.

— Что ты сказал?

— Уизли. — Малфой стоял, прислонившись плечом к оливе, и в полумраке его силуэт казался вырезанным из чёрного картона. — Хочешь, сделаем так, чтобы он наконец открыл глаза и увидел, кто перед ним стоит?

Гермиона молчала. Слишком много всего навалилось за последние минуты.

— И как ты себе это представляешь? — спросила она наконец. Голос прозвучал устало. Как у человека, который уже знает, что ответ будет неприятным, но всё равно спрашивает.

— Будем действовать по ситуации. — Он пожал плечами с таким видом, будто речь шла о том, какой сорт чая выбрать. — У меня есть опыт. Я слишком долго наблюдал за людьми, чтобы не знать, как работают их слабости.

— А взамен?

— Ты откажешься от должности.

Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри медленно разрастается холод. Не обида даже — разочарование. Глухое, тяжёлое.

— Значит, вот для чего всё это было, — сказала она тихо.

— Если ничего не выгорит, ты ничего не потеряешь, — отозвался он. В его голосе не было ни капли сожаления. Только ровная, спокойная деловитость. Как у торговца на Косой аллее. «Примерьте, мисс, это платье вам очень идёт. Ах, не подошло? Ничего страшного, есть другие модели».

— Я подумаю, — сказала она вслух. Потому что надо было что-то сказать. Потому что гордость требовала не показывать, как сильно он её только что ударил.

И пошла на голос Джинни, оставляя его одного У парапета.

Мысли путались. Предложение Малфоя — грязное, циничное, но... оно открывало дверь туда, куда она боялась заглядывать. Рон. Снова её. Как она мечтала когда-то.

На седьмом курсе он заметил её только после того, как она танцевала с Крамом. Сработало же. Значит, механизм прост — чужая заинтересованность, лёгкий толчок, и вот он уже смотрит по-другому.

Может, и правда согласиться? Пусть Малфой сделает вид, что она ему небезразлична. Рон приревнует — Рон всегда ревновал её ко всем, кого сам не одобрял. Приползёт. Объяснится. Бросит эту дурацкую Лаванду с её розовыми пионами.

Гермиона остановилась на секунду, прикрыла глаза. В голове всплыло другое лицо. Серые глаза. Пальцы, скользящие по талии. Голос, сказавший: «Продолжай врать».

«Заткнись», — приказала она себе. — «Это просто сделка. Он ублюдок, который хочет больницу. А ты получишь то, о чём мечтала. Всё честно».

Солнце в Греции в конце мая — это отдельный вид магии. Оно уже припекало вполне по-летнему, но ещё не обжигало, не мучило, а просто ласково грело, напоминая, что отпуск наконец-то начался. Воздух был тёплый, с лёгкой морской свежестью, и после завтрака особенно хотелось охладиться, нырнуть в воду и забыть обо всех тревогах.

Гермиона спустилась вниз, к бассейну, где гости уже начинали собираться.

Вилла Забини раскинулась прямо на склоне холма, сползающего прямо к Эгейскому морю, и бассейн тут соорудили с хитринкой: огромный, бирюзовый, с таким расчётом, что вода будто переливается через край и стекает вниз, к морю. Эффект обманчивый — кажется, проплывёшь пару метров и окажешься уже в солёных волнах. А чуть ниже, по каменным ступеням, прячется крошечный частный пляж с песком, похожим на сахарную пудру.

Вокруг бассейна шезлонги — плетёные, деревянные, с матрасами в полоску. Между ними столики ломятся от фруктов, напитков и тарелок с закусками. Кто-то уже оккупировал лежаки, кто-то болтает у воды, кто-то плещется внизу, на пляже. Смех, звон бокалов, обрывки разговоров — обычный утренний гул.

Гермиона замерла на верхней ступеньке, окидывая взглядом это великолепие, и машинально дёрнула лямку платья.

Белое, лёгкое, длиной до колена — сидело идеально. Тонкое, почти невесомое, оно облегало талию и чуть расклешивалось книзу, придавая фигуре ту самую небрежную лёгкость, которую Гермиона сейчас ощущала примерно никак. Спереди, во всю длину, тянулся ряд микроскопических пуговиц — настоящая пытка для перфекциониста. Она уже прикинула, что, пока будет расстёгивать это всё, чтобы залезть в воду, гости успеют разойтись, солнце — сесть, а свадьба — закончиться.

Держалось платье на тонких бретелях, а вырез сверху был обрамлён воздушной волной лёгкой ткани, которая мягко переходила с плеч на грудь, делая силуэт почти невесомым. Под тканью угадывались очертания купальника — слитного, цвета хорошего кофе с молоком. Гермиона выбрала его в панике за день до отъезда, перемерив всё, что было в магическом и немагическом Лондоне. Раздельный купальник на свадьбе подруги? Слишком смело. Слишком откровенно. Она же не какая-нибудь...

Но слитный, который она в итоге выбрала, оказался с сюрпризом.

Ткань мягко облегала фигуру — это да. Но главное пряталось сзади. Тонкие лямки, поддерживающие треугольные чашечки, убегали от плеч далеко вниз по открытой спине, пересекались только в районе поясницы и соединялись с нижней частью ровно там, где начинались ямочки Венеры. Когда Гермиона в примерочной глянула на себя в зеркало в три оборота, она сначала густо покраснела, потом подумала: «а, была не была, в конце концов, это просто пляж, кто на меня будет смотреть», потом покраснела ещё раз — и купила.

Но сейчас, стоя у бассейна под ласковым греческим солнцем и слушая голоса гостей, она отчаянно жалела о своей минутной смелости.

«Грейнджер, ты идиотка. Ты купила купальник, в котором спина голая почти до самой ж... В общем, голая. А теперь собираешься дефилировать перед всеми? Перед Роном? Перед...»

Мысль оборвалась резко, на полуслове. Она запретила себе думать дальше. Категорически.

Волосы сегодня она оставила распущенными — тёмные кудри свободно падали на спину, почти до лопаток, и ветерок с моря тут же принялся играть с ними, взъерошивая и без того непослушные пряди. Но две передние прядки, она всё-таки заплела в тонкие косички — такие же, какие видела в старых журналах Джинни, с картинками хиппи и фестивалей Вудсток. В косички она вдела мелкие серебристые колечки, и они мягко позвякивали при каждом движении, напоминая о море, свободе и чём-то далёком-далёком, что не имело ничего общего с её обычной жизнью.

Поверх голову защищал лёгкий атласный платок цвета кофе с молоком, завязанный по-простому, как бандана — узелком сзади, чтобы не мешал и не сползал. Под платком всё равно выбивались непослушные завитки, падая на виски и шею, щекоча кожу, и ветерок с моря только усиливал это ощущение.

На носу выступило несколько веснушек — она всегда ненавидела их в школе, но Джинни как-то сказала, что это мило, и Гермиона старалась в это верить. Хотя бы иногда.

Впереди, на шезлонге у самого края бассейна, устроилась Джинни. Ярко-синий купальник — цвета электрик — горел на фоне белого плетения и бирюзовой воды. Солнечные очки скрывали половину лица, и вся она выглядела так, будто её сюда пригласили снимать обложку для Vogue. Джинни откинулась на лежак, подставив плечи солнцу, и во всей её позе читалось абсолютное, тотальное удовлетворение жизнью.

Гермиона вдруг остро осознала, как сильно они отличаются. Джинни умела брать от жизни всё. Особенно сейчас, когда дети остались с Молли — та настояла, чтобы родители отдохнули, и Джинни согласилась с такой лёгкостью, будто это было самым естественным решением в мире. Ни грамма вины, ни тени сомнения — только предвкушение.

Гарри рядом не было — видимо, ушёл на разведку к столикам с напитками.

Гермиона выдохнула, позволив себе чуть расслабиться, и решительно направилась к подруге. Плюхнулась на соседний шезлонг, скинула шлёпанцы и, поправив платок, выдала первое, что пришло в голову:

— Кажется, сегодня прохладно.

Джинни приподняла очки ровно настолько, чтобы посмотреть на неё с выражением глубочайшего скептицизма, на которое только была способна.

— Прохладно? — переспросила она тоном, каким уточняют, не перегрелась ли собеседница на солнце. — Гермиона, тут двадцать восемь. Солнце плавит мне остатки мозгов. Если они ещё уцелели после вчерашнего.

— Ты просто нервничаешь. Когда ты нервничаешь, ты всегда начинаешь мёрзнуть. Или говорить, что тебе холодно. — Джинни хмыкнула и окончательно сняла очки, чтобы посмотреть на подругу с максимально возможной иронией.

— Я не нервничаю, — автоматически ответила Гермиона и тут же поняла, как жалко это прозвучало.

— О, не оборачивайся, — вдруг сказала Джинни, и её голос приобрёл странную интонацию — смесь виноватости и лёгкой паники.

Гермиона напряглась. Нога начала мелко отбивать такт по деревянному настилу. Нога сама собой начала отбивать мелкую дробь по деревянному настилу.

— Что там? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Малфой?

— Малфой? — переспросила Джинни с искренним недоумением. — Нет, там Рон со своей этой... Бэмби. Слушай, прости, дорогая, я правда не знала, что он её пригласит.

— А, это, — вяло отозвалась Гермиона и всё-таки обернулась.

Рон и Лаванда действительно были там. Устроились на шезлонгах в паре десятков метров, прямо у кромки бассейна. Лаванда — в крошечном розовом бикини, которое оставляло мало простора для воображения — сидела верхом на Роне и старательно втирала ему крем в спину. Рон довольно жмурился, подставляя плечи солнцу, и выглядел при этом как огромный довольно пёс, которого чешут за ухом.

Гермиона смотрела на них и ждала.

Ждала, что внутри что-то ёкнет, сожмётся, заноет привычной болью, к которой она уже почти привыкла за последние годы. Ждала знакомого укола ревности, обиды, горечи — того коктейля, который обычно сопровождал любые мысли о Роне и его женщинах.

Укол пришёл. Но какой-то странный — разбавленный, невнятный, будто кто-то подмешал в её привычную горечь что-то новое.

С одной стороны, да, кольнуло. Как всегда последние лет десять при виде Рона с кем-то. Но боль была уже не острой, а тупой, ноющей — как старый шрам к погоде.

Она смотрела на розовое бикини, на то, как Лаванда мурлычет какую-то песенку, размазывая крем по веснушчатым плечам, и поймала себя на мысли:

«Серьёзно, Рон? Вот это — твой выбор? Девушка, которая выглядит как ожившая реклама дешёвого шампуня и, судя по звукам, думает не больше, чем тот самый пёс, которому чешут ухо?»

Где-то глубоко внутри, под слоем обиды и уязвлённого самолюбия, шевельнулось что-то похожее на сомнение. Она всё ещё хотела Рона — но уже не всей собой, а какой-то своей частью, привычной, как старая мебель. И эта часть сейчас ныла, требуя внимания: "Смотри, он опять не с тобой. А вдруг мог бы? Вдруг ещё не поздно?"

Но другая часть — та, что вчера стояла у парапета и чувствовала тепло чужих пальцев на своей талии, — молчала.

— Ты как? — осторожно спросила Джинни, внимательно наблюдая за подругой.

— Нормально, — ответила Гермиона и сама не поняла, соврала или сказала правду. — То есть... не знаю. Кажется, я сейчас должна рыдать или злиться, а я просто сижу и думаю, почему меня это задевает меньше, чем должно. И больше, чем хотелось бы.

— А вот он, кстати, — загадочно улыбнулась Джинни, и взгляд её упёрся куда-то поверх плеча Гермионы.

— Кто? — не поняла Гермиона и обернулась.

Малфой выходил из бассейна.

С выражением лица человека, который знает, что на него смотрят, и заранее одобряет этот выбор зрителей.

Медленно. Невыносимо медленно, будто оператор взял рапид, будто кто-то включил ту самую музыку, под которую в фильмах показывают главных героев. Каменные ступени, вода, стекающая с его тела — каждая капля падала обратно в бассейн, и Гермиона видела их все. Каждую. Профессионально, с научным интересом, как целитель, конечно. Ага. Именно так.

Светлые льняные шорты, потемневшие от воды, облепили бёдра так плотно, что можно было изучать анатомию. Мокрый торс блестел на солнце — и это был уже не тот тощий подросток, которого она помнила по Хогвартсу. Широкие плечи, рельефные мышцы, твёрдый пресс. Эволюция вида "Драко Малфой" прошла успешно. Гусеница превратилась в бабочку. Жаль, что бабочка ядовитая.

Капли стекали по коже, собираясь на ключицах, срываясь с напряжённых мышц, прокладывая мокрые траектории, за которыми Гермиона следила, забыв моргать. Одна — медленная, наглая — скатилась по шее, обогнула кадык, скользнула по груди, пересекла каждый кубик пресса и исчезла в шортах. Гермиона проводила её взглядом до самого конца, и внутри что-то сжалось, перевернулось и понеслось вскачь, игнорируя все запрещающие знаки.

Он поднял голову.

Мокрые платиновые волосы — потемневшие, тяжёлые — он откинул назад одним движением. Голова запрокинулась, брызги разлетелись веером, сверкнули на солнце. На секунду открылась шея — длинная, с напряжёнными сухожилиями, и Гермиона поймала себя на мысли, от которой захотелось провалиться сквозь шезлонг.

«Как это выглядело бы, если бы...»

Она запретила себе заканчивать эту мысль.

Он стоял на верхней ступеньке — весь мокрый, блестящий, невозможный до зубного скрежета — и улыбался чему-то своему. Солнце било в спину, очерчивая силуэт золотым контуром, делая его похожим на кого-то нереального. С обложки. С экрана. Из сна, который не должен был стать явью.

Гермиона слышала только стук собственного сердца — глухие удары, отдающие в висках, — и, кажется, напрочь забыла, как работает дыхательная система.

А потом он заметил в воде Нотта. Лицо его мгновенно переменилось — он развернулся и с разбегу, прямо с верхней ступеньки, сиганул обратно, сделав в воздухе дурацкий кувырок.

Брызги взметнулись фонтаном, сверкнули на солнце, и видение исчезло. Остался только мальчишеский смех, плеск воды и двое взрослых мужиков, которые возились в бассейне, как нашкодившие второкурсники.

Джинни перевела взгляд с подруги на бассейн, потом обратно на подругу. Усмехнулась уголком губ.

— Раздевайся, — вдруг резко сказала она, вскакивая с шезлонга.

Гермиона вздрогнула, выныривая из транса.

— Что?

— Мне что-то плохо. Надо искупаться. — Джинни картинно схватилась за голову и покачнулась. — Помоги дойти, а то упаду сейчас.

Гермиона моргнула. За пять секунд до этого Джинни выглядела как человек, который собирается жить вечно. Теперь она изображала агонию с таким талантом, что хоть "Оскар" выдавай посмертно.

— Ты...

— Помоги, — простонала Джинни, закатывая глаза. — Умираю.

Гермиона, не раздумывая, вскочила и принялась расстёгивать свои бесконечные пуговицы. Пальцы слушались плохо — то ли от внезапности, то ли от того, что она до сих пор не до конца пришла в себя после того, как Малфой выходил из воды. Пуговицы предательски не поддавались, и Гермиона чуть не застонала от досады.

— Давай быстрее, — простонала Джинни, драматично хватаясь за перила шезлонга. — Я сейчас реально упаду.

— Я стараюсь! Если бы я знала, что буду участвовать в этом абсурдном театре, взяла бы платье на молнии.

Наконец последняя пуговица сдалась. Гермиона стянула платье через голову, бросила его на шезлонг и, оставшись в одном купальнике, подхватила Джинни под руку.

— Пошли. Осторожно, не спеши.

Джинни, продолжая изображать полуобморочное состояние, позволила довести себя до края бассейна и, недолго думая, нырнула. Тело её мелькнуло под водой и вынырнуло уже метрах в трёх. С идеальной техникой. Утопленница, блин.

Гермиона осталась стоять на бортике. Она не планировала купаться прямо сейчас. Вообще-то она планировала посидеть в тени, почитать книгу, может быть, через час-полтора зайти в воду, когда жара немного спадёт. Но Джинни... с ней всё в порядке? Выглядела она и правда бледной.

Гермиона осталась стоять на бортике. Она не планировала купаться прямо сейчас. Вообще-то она планировала посидеть в тени, почитать книгу, может быть, через час-полтора зайти в воду, когда жара немного спадёт. План был идеальным. Жаль, что реальность плевать хотела на её планы.

И в этот момент что-то тяжёлое врезалось ей в спину.

Гермиона не успела даже вскрикнуть — просто полетела в воду вперёд головой, загребая руками воздух. Над ухом прозвенел задорный смех — двое мальчишек, двоюродные братья Забини, которых она мельком видела вчера на вечеринке, пронеслись мимо, даже не обернувшись.

— Ой, — выдохнула Джинни откуда-то справа. — Она же плавает как камень!

Вода сомкнулась над головой — обжигающе-холодная после прогретого воздуха. Гермиона потеряла ориентацию: густая синева, мириады пузырей, собственные волосы, которые вдруг превратились в щупальца медузы и закрыли обзор. Она умела плавать. Конечно, она умела плавать, она не хомячок. Но паника — дрянь ещё та: лёгкие сжались, требуя воздуха, а глоток принёс только воду.

Мысли в голове проносились обрывочные:

«Какая идиотская смерть. Утонуть в бассейне на свадьбе подруги. После того как пережила войну. Гарри никогда не простит себе, что не научил меня лучше плавать. Хотя он тут вообще ни при чём».

И вдруг — рывок.

Чьи-то руки мертвой хваткой вцепились ей в талию и рванули вверх, вышвыривая на поверхность. Гермиона вынырнула, судорожно хватая ртом воздух, раздираемая кашлем. Вода жгла горло, перед глазами плыли радужные круги.

Кто-то держал её крепко, прижимая к себе, не давая уйти обратно. Волосы залепили лицо плотной мокрой маской.

Тёплая ладонь коснулась её щеки — осторожно, почти изучающе — и принялась убирать с лица мокрые пряди. Особо настырный локон прилип к губам, и пальцы, задержавшись на секунду, мягко убрали и его.

— Отдышись, — раздался голос. Низкий, спокойный, будто они не в бассейне посреди хаоса, а на светском рауте за чашкой чая. — Я держу. Не дёргайся.

Паника схлынула так же внезапно, как накрыла, оставляя после себя только опустошение и звон в ушах. Гермиона моргнула, прогоняя воду с ресниц.

Серые глаза. В нескольких дюймах от её собственных. Взгляд цепкий, но без привычной насмешки. Встревоженный, что ли?

— Малфой? — прохрипела она.

Он моргнул, и тревога в глазах мгновенно сменилась привычной иронией.

— Не обязательно было топиться с таким трагическим размахом, Грейнджер, чтобы привлечь моё внимание.

Она закашлялась снова, выплёвывая остатки воды. До смысла его слов дошло не сразу.

— Ты… — начала она сипло.

— И это всё? — Драко картинно приподнял бровь, но руку с её талии не убрал. — Ты тонешь, я тебя спасаю, а всё, что ты можешь сказать — «спасибо»? А где полагающиеся по сценарию рыдания на груди? Где клятвы в вечной признательности? Я разочарован.

Гермиона наконец сфокусировала взгляд. Волосы Малфоя потемнели и прилипли к вискам, с острого подбородка стекали капли, и выглядел он при этом до неприличия довольным.

— Ты серьёзно? — выдохнула она. — Я чуть не утонула. А ты надо мной издеваешься.

— А что мне, по-твоему, следовало сделать? — осведомился он. — Рухнуть на колени и заламывать руки? «О, Гермиона, свет очей моих, зачем ты покинула нас так рано, кто теперь будет исправлять мои орфографические ошибки в еженедельных отчётах?» Лучше?

Она фыркнула. Невольно. Совсем невовремя. И только тут заметила, что всё ещё висит на нём, вцепившись в его плечо мёртвой хваткой. Попыталась отодвинуться — он руку не убрал. Стоял, вглядываясь в её лицо.

— Стоишь? — спросил он. В голосе мелькнуло что-то другое, без дураков. — Ноги держат?

Вопрос прозвучал обыденно, будто они обсуждали погоду. Но что-то в интонации заставило Гермиону замереть.

— Держат, — ответила она тихо.

— Уверена?

— Да.

Он аккуратно разжал пальцы, отпуская её талию. Она устояла.

— Ну, может, теперь я потяну на два из десяти? — хмыкнул он, отступая на полшага. Взгляд, впрочем, остался на ней — цепкий, изучающий.

Гермиона откинула с лица мокрую прядь. Солнце било в глаза, заставляя щуриться, но она всё равно видела его дурацкую полуулыбку и то, как капельки воды запутались в светлых ресницах.

— Два с половиной, — поправила она. — За то, что не дал мне захлебнуться. Но за неуместный сарказм — минус полбалла.

Малфой качнулся ближе и понизил голос до заговорщицкого шёпота:

— Сделай вид, что тебе дурно. И наслаждайся вниманием.

Она моргнула.

— Ты перегрелся на солнце? Бредишь?

Но договорить не успела — рядом приземлился Рон.

— Гермиона! Чёрт возьми, ты как? — Он суетился, активно жестикулируя, и плечом очень натурально отодвинул Малфоя в сторону. — Не ушиблась? Дышится нормально?

Где-то на периферии Джинни уже высказывала кузенам Забини всё, что думает об их выходке, активно жестикулируя полотенцем.

Рон подхватил Гермиону под локоть, поддержал за талию, довёл до ближайшего шезлонга и заботливо закутал в полотенце, будто на дворе стоял не майский зной, а декабрьские морозы.

— Спасибо, Рон, — выдавила она, чувствуя себя неловко от такой внезапной опеки.

И тут в голове щёлкнуло.

«Сделай вид, что тебе плохо».

Она покосилась на Рона. Он стоял рядом, готовый ловить каждое её движение. Таким заботливым она его не видела со времён отравления на дне рождения. Интересно, сколько это продлится? Пока Лаванда не подойдёт?

А потом она посмотрела на Бэмби.

Та сидела в одиночестве, поджав ноги, и наблюдала за ними. Во взгляде читалась обида — но какая-то... уставшая, что ли. Без привычной театральности, без скандала. Тихая грусть человека, который всё видит, всё понимает, но ничего не может изменить.

И вдруг Гермиону это кольнуло.

Не то, что Лаванде больно. А то, что она, Гермиона, сейчас стоит тут и принимает заботу парня, который пять минут назад был с другой. Которому, кажется, без разницы, кого опекать — лишь бы был повод почувствовать себя рыцарем.

«А почему, собственно, нет?» — подумала она вдруг. — «Он сам прибежал. Сам укутал. Почему я должна отказываться?»

— Рон, — она подняла на него глаза и постаралась, чтобы голос звучал слабее, чем был на самом деле. — Голова немного кружится. Проводишь меня в комнату?

Он просиял. Честное слово, просиял, как начищенный галлеон.

— Конечно! — Он с готовностью подхватил её под руку. — Пойдём, я помогу. Осторожно, тут скользко...

Гермиона позволила себе опереться на него чуть сильнее, чем требовалось. Если уж играть — так до конца.

И в этот момент она поймала взгляд Малфоя.

Он стоял у края бассейна, вода стекала с его шорт на каменные плиты. Она ждала привычного: самодовольной ухмылки, наглого подмигивания, какого-нибудь знака «ну что, я же говорил?». Ждала, что он сейчас мысленно потирает руки, глядя, как его маленькая провокация сработала.

Но он почему-то был напряжён.

Взгляд скользнул по ней, задержался на руке Рона, обнимающей её за талию — и тут же ушёл в сторону. Будто ему было плевать. Будто он разглядывал пальмы на горизонте.

Но эту долю секунды, когда их глаза встретились, Гермиона не могла забыть. В серой глубине мелькнуло что-то, чему там совершенно не место, — и тут же исчезло, спрятанное за привычной маской ледяного безразличия.

Два часа.

Сто двадцать минут.

Семь тысяч двести секунд, если быть педантичной. Гермиона была педантичной. Она считала. Потому что больше заняться было решительно нечем.

Рон сидел на стуле рядом с кроватью, как преданный золотистый ретривер, и каждые пять минут заботливо интересовался:

— Как ты? Точно нормально? Может, воды? Или ещё одно полотенце? Слушай, я могу позвать кого-нибудь из целителей. Тут есть какие-то приятели Блейза, вроде кто-то работает в Мунго...

— Рон, — в двадцать пятый раз терпеливо объясняла Гермиона, — я сама целитель. Мы с тобой оба работаем в Мунго. Если бы со мной было что-то серьёзное, я бы заметила.

— Ну мало ли, — упрямо бубнил он. — Вдруг ты из-за стресса не можешь адекватно оценить? Вдруг у тебя сотрясение? Ты же головой ударилась, когда падала?

— Я не ударялась головой.

— А вдруг?

Диалог с Роном всегда напоминал игру в пинг-понг с невидимой стенкой посреди стола. Ты кидаешь мяч, он отскакивает от препятствия и возвращается к тебе, даже не долетев до собеседника.

Гермиона вежливо улыбалась, кивала, пила воду, которую он приносил, куталась в полотенце, которое он всё норовил поправить, и чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение.

«Я хотела этого. Я сама этого хотела. Я сделала вид, что мне плохо, чтобы он обратил на меня внимание. Он обратил. Чего я злюсь?»

Он обращал внимание. Да. Но так, как обращают внимание на больного котёнка — с лёгкой паникой и полным непониманием, что с этим существом делать дальше. Рон суетился, но не знал, о чём говорить. Он задавал одни и те же вопросы по кругу, потому что других в запасе просто не имелось.

— Может, чаю с молоком? — предложил Рон, и в его голосе прозвучала такая надежда, будто чай с молоком был универсальным противоядием от всего, включая драконью оспу.

Гермиона посмотрела на него.

Рыжие волосы, ещё влажные после бассейна, торчали в разные стороны, как у взъерошенного воробья. Веснушки на носу. Глаза-блюдца, полные искреннего беспокойства. Он старался. Правда старался. И от этого было только хуже.

«Чай с молоком. Он предлагает мне чай с молоком. После всего. После того, как я чуть не утонула, после двух часов "как ты, нормально?" — чай с молоком».

«И я должна быть счастлива. Я должна таять. Ведь он здесь, со мной, а не с Лавандой».

«Но почему мне хочется запустить в него подушкой?»

Она вздохнула. Голова и правда начала болеть — не от удара, а от этого бесконечного, изматывающего круга заботы, которая не попадала ни в одну из её потребностей.

— Знаешь, Рон, — сказала она как можно мягче, — я, наверное, правда посплю немного. Голова разболелась.

— Ой, точно-точно! — закивал он, вскакивая с такой готовностью, будто она отпустила его с уроков. — Я пойду, не буду мешать. Если что — кричи. Я внизу. Или в бассейне. Или где-то рядом. Только позови.

Он наклонился, чмокнул её в лоб — неловко, быстро, будто не зная, имеет ли право, — и выскочил за дверь.

Гермиона осталась одна.

Она откинулась на подушки и уставилась в потолок.

«Поцеловал меня в лоб. Как ребёнка. Как больную бабушку. Интересно, в какой момент моей жизни я превратилась в пожилую родственницу, которую навещают из чувства долга? Следующим шагом, видимо, будет вязаный плед на колени и предложение выпить ромашкового чая для сосудов».

Она фыркнула собственным мыслям, натянула одеяло повыше и закрыла глаза.

«Ладно, бабушка Грейнджер отправляется на дневной сон. В конце концов, в моём возрасте положен режим».

Проснулась Гермиона оттого, что затекло плечо. Солнце за окном сместилось — теперь оно било прямо в подушку, нагревая её до состояния тёплой булочки. Часы на тумбочке показывали половину шестого.

«Ого. Я проспала обед. И полдник. И, кажется, часть жизни».

Она села на кровати, потянулась и прислушалась к себе. Голова не болела. Настроение было... странное. Пустое, что ли. Как будто внутри выключили звук.

Внизу жизнь кипела — судя по доносящимся звукам, даже закипала. Музыка, смех, звон посуды. Гости потихоньку стягивались к вечеру.

Гермиона вспомнила: сегодня вечеринка. Неофициальная, но всё же — танцы, напитки, разговоры до утра. И надо выглядеть соответственно.

Она сползла с кровати и подошла к шкафу, где на плечиках висело то, что она приготовила.

Платье было... авантюрой. По крайней мере, по её меркам.

Оно ждало — лёгкое, почти невесомое, цвета утреннего тумана. Светло-серое, с холодным, чуть жемчужным отливом, ткань переливалась при каждом движении, будто сотканная из воздуха и воды.

Гермиона сняла его с вешалки, и материя послушно стекла вниз, заструилась сквозь пальцы — тонкая, прозрачная, почти невесомая. Но прозрачность эта была с подвохом.

Всё платье от горла до пола покрывали бесконечные вертикальные рюши — мягкие, плавные волны, набегающие друг на друга, как прибой на песок. Они струились от ключиц вниз, создавая иллюзию движения даже в полном покое. Из-за этой слоёной пены тело угадывалось, но не просматривалось — где-то там, под тканью, мерцало что-то, но разглядеть было невозможно.

Горло закрыто — ни намёка на декольте, ни лишней откровенности. Ткань обхватывала шею, спускалась к плечам — и исчезала. Потому что руки — от плеча до запястий — были совершенно открыты. Полная противоположность: строгая закрытость сверху и абсолютная обнажённость ниже. Тонкие лямки, почти невидимые, держались где-то на плечах, но казалось, платье просто парит на ней, удерживаемое ветром и надеждой.

А спереди — главный сюрприз.

Разрез. Нет, не разрез даже — полукруглый вырез, который начинался где-то в районе бедра и открывал ногу ровно настолько, чтобы сердце пропустило удар. Не вульгарно, не вызывающе — просто намёк. Обещание. Морская волна, которая на мгновение отступает, обнажая песок, и снова накатывает, пряча тайну.

Гермиона смотрела на платье в руках и вспоминала, как покупала его. Продавщица — девушка с идеальным макияжем и точеной фигурой — сказала тогда: «Это платье для той ночи, когда вы хотите, чтобы вас запомнили». Гермиона смутилась, зачем-то купила его и спрятала в шкаф, свято веря, что никогда не наденет.

Что ж. Похоже, эта ночь настала.

«Надеюсь, меня запомнят не как бабушку, которую целуют в лоб на прощание».

Она глянула в зеркало и решила не перегружать картину. Волосы и так накрутили своё за день — передние пряди скрутила в жгутики и заколола сзади в мальвинку, остальные оставила распущенными. Просто, быстро и хоть не прилипают к шее.

С макияжем и того проще — в такую жару тащить на лицо килограмм косметики могла только законченная мазохистка. Тон, тушь, блеск для губ. Минимум, за которым видно настоящую её, а не музейный экспонат.

Она спустилась вниз, когда вечеринка уже набрала обороты.

Вилла гудела — мягкий свет гирлянд, смех, звон бокалов, обрывки разговоров на всех языках сразу. Гости разбились на группки: кто-то толпился у бара, кто-то оккупировал пуфы у бассейна, кто-то танцевал под негромкую музыку.

Гермиона прошла к длинному столу с закусками, взяла с подноса канапе на шпажке в виде крошечного морского конька и, жуя, принялась сканировать толпу.

Джинни нашлась быстро — рыжая макушка маячила над компанией у дальнего столика. Рядом стоял Гарри, что-то втолковывая Рону.

На Роне висела Лаванда.

Буквально висела — обвила рукой его талию, прижималась плечом и смотрела снизу вверх с таким выражением, будто он только что выдал сонет Шекспира, а не ляпнул очередную глупость про квиддич.

«Ага», — подумала Гермиона, фиксируя картинку. — «Всё ещё вместе».

Она поправила платье и двинулась к ним.

— Гермиона! — Гарри заметил её первым, и лицо его расплылось в искренней улыбке. — Шикарно выглядишь!

— Ага, точно, — подхватил Рон, выныривая из-под мышки Бэмби. С набитым ртом. Жевал те самые канапе с морскими коньками — судя по сосредоточенному выражению лица, коньки сопротивлялись до последнего.

Гермиона успела заметить, как Лаванда проследила за взглядом Рона — от её лица к платью, к открытым рукам, к разрезу. Оценила. Сравнила. Вынесла вердикт.

— Как ты? — Джинни подошла ближе, окинула подругу быстрым профессиональным взглядом. — В порядке?

— Отлично, — улыбнулась Гермиона.

Лаванда надула губы, прижалась к Рону плотнее и затрепетала ресницами с такой интенсивностью, что создала небольшой сквозняк:

— Рооон... пойдём потанцуем?

Рон моргнул, дожевал наконец несчастного морского конька и послушно кивнул:

— А? Да, пошли.

Он даже не взглянул на Гермиону — просто развернулся и поплыл за Лавандой в сторону танцпола, как воздушный шарик за ребёнком.

Гермиона смотрела им вслед и чувствовала только лёгкое, почти отстранённое удивление.

Сработало. Классический манёвр «самка уводит самца от конкурентки». Даже не ожидала от Бэмби такой тактической подготовки.

— Ну что, — хмыкнула Джинни, провожая брата взглядом, — будешь делать вид, что тебя это не задело, или сразу перейдём к обсуждению её купальника? Потому что у меня есть пара мыслей.

Гермиона и Джинни переглянулись.

Одного взгляда хватило, чтобы между ними пронеслось всё: абсурдность ситуации, реакция Лаванды, растерянность Рона и то, как синхронно они сейчас подумали об одном и том же.

Они засмеялись почти одновременно. Негромко, но искренне — тем особенным смехом, который бывает только у людей, знающих друг друга сто лет и не нуждающихся в словах.

— Боже, Джинни, — выдохнула Гермиона, вытирая выступившие слёзы. — Ты видела её лицо? Она будто меня скальпелем измеряла.

— Я видела его лицо, — поправила Джинни, всё ещё посмеиваясь. — У него был такой вид, будто его одновременно позвали и есть, и спать. Классический Рон в состоянии выбора.

— А ресницы? Ты видела, как она хлопала ресницами? Там, кажется, ветер поднялся.

— Думаю, на море будет шторм. Синоптики предупреждали.

Они снова прыснули, прикрываясь бокалами, чтобы никто не заметил их неподобающего веселья.

И в этот момент рядом материализовалась Полумна.

Она возникла бесшумно, как и положено существу, которое наполовину обитает в параллельной реальности. Светлые волосы развевались, в ушах покачивались серёжки в виде крошечных медуз, а глаза смотрели куда-то сквозь Гермиону и Джинни, одновременно видя их и ещё что-то, недоступное обычным смертным.

— Вау, — протянула Полумна, останавливаясь напротив. — Какая у вас жёлтая аура.

Гермиона перестала смеяться.

— Жёлтая? — переспросила она осторожно. — Это... хорошо?

— Очень хорошо, — кивнула Полумна, не отрывая взгляда от пространства над их головами. — Жёлтый — это радость, которая только что случилась. И ещё... предвкушение. — Она склонила голову набок, прислушиваясь к чему-то своему. — Интересно.

— Что именно? — уточнила Джинни, которая к Полумне давно привыкла и относилась к её странностям с философским спокойствием человека, видевшего и не такое.

Полумна моргнула, возвращаясь из своего путешествия, и вдруг указала пальцем куда-то в сторону бара.

— А у них там, — сказала она просто. — Смотрите.

Гермиона и Джинни синхронно повернулись.

Блейз — в светлом костюме, расслабленный, с бокалом в руке, явно наслаждающийся вечером и собой в частности.

Рядом — Теодор Нотт, чуть более официальный, но с той лёгкой полуулыбкой, которая делала его похожим на человека, знающего важный секрет и не спешащего им делиться.

И чуть поодаль, облокотившись о стойку спиной, стоял Малфой.

Светлые льняные брюки, белая льняная рубашка — та самая, без воротника, которую в маггловских магазинах называют «поварской». Рукава закатаны до локтя, открывая предплечья. Несколько верхних пуговиц расстёгнуты — небрежно, но ровно настолько, чтобы обозначились ключицы и начало грудных мышц.

Волосы чуть влажные — то ли после душа, то ли после бассейна — уложены без намёка на прилизанность, будто он просто провёл рукой и забыл.

Он о чём-то говорил с Ноттом, краем глаза скользя по толпе. Спокойный, уверенный, собранный — и при этом абсолютно расслабленный. Кошачья натура.

— Жёлтый, — задумчиво повторила Полумна, глядя то на девушек, то на компанию у бара. — У них примерно такой же. Только у него, — она указала на Малфоя, — есть ещё синий. Глубокий. Почти чёрный. Это обычно значит...

Она замолчала, подбирая слово.

— Что? — не удержалась Гермиона.

— Что человек очень хочет чего-то, — Полумна моргнула своими огромными глазами. — Но не разрешает себе взять.

Джинни что-то спросила у Полумны — кажется, про медуз или про то, как ей удаётся так ровно наносить подводку, — но Гермиона не слышала.

Она смотрела туда, где у бара стояли трое.

Вернее, на одного из троих.

На синюю ауру.

На Малфоя.

Он как раз повернул голову, слушая Нотта, и свет гирлянд упал на него под каким-то особенным углом — очертил скулу, ключицу в вырезе рубашки, край закатанного рукава. Лён, белый, почти светящийся в темноте, и кожа, чуть тронутая загаром.

— Гермиона.

Голос Джинни ворвался в сознание, как ледяной душ.

— А?

Она моргнула, с усилием отрывая взгляд от фигуры у бара. Джинни смотрела на неё с выражением, которое не сулило ничего хорошего. Полумна уже уплыла куда-то в сторону сада, и они остались вдвоём.

— Я спросила, — медленно проговорила Джинни, — хочешь ещё вина?

Гермиона открыла рот, чтобы автоматически отказаться — пульс, давление, самоконтроль, бабушка, — и вдруг замерла.

«А может, к чёрту сегодня бабушку?»

— Огневиски, — сказала она вслух. Джинни уставилась на неё с неподдельным интересом. С яблочным соком. И льдом. Много льда.

Джинни моргнула. Потом расплылась в улыбке.

Через три стакана они уже танцевали.

Гермиона наконец расслабилась — настолько, что перестала контролировать, куда девать руки и существуют ли на свете люди, которые смотрят. Музыка делала своё дело, виски делал своё, тёплый воздух облегал кожу, и вдруг оказалось, что это даже приятно — просто двигаться, не думая.

Сзади кто-то толкнулся.

Она обернулась.

Рон.

Стоял с Лавандой, которая которая вплавилась в него, но смотрел при этом на Гермиону. Улыбнулся криво, виновато, будто надеялся, что его простят, если он сделает щенячьи глаза. И в глазах у него было это — "спаси меня".

А Лаванда не отлипала. Тёрлась, что-то шептала, перекрывала обзор.

И вдруг Гермиона поняла: она искала не этот взгляд.

Совсем не этот.

Картинка всплыла сама собой — та, которую она прокручивала в голове лет десять назад. Родительский дом, поздний вечер, она сидит перед телевизором с пультом в руках и натыкается на какой-то маггловский фильм. Сцена в клубе, вечеринка, девушка стоит в толпе, вся такая — не как все, выделяется. И парень смотрит на неё так, будто кроме неё в мире никого не существует. А потом музыка замедляется, и они танцуют, и всё исчезает, и есть только они вдвоём.

Гермиона тогда выключила телевизор и долго пялилась в потолок, будто там, в белой скучной штукатурке, мог проявиться ответ.

В её мыслях в той сцене всегда был Рон.

Она думала, как он посмотрит на неё именно так, будто она — центр его вселенной, единственная точка отсчёта, а не взглядом утопающего, хватающегося за соломинку.

Огневиски плеснуло в кровь ещё одним слоем, и контуры вокруг поплыли, потеряли жёсткость, как акварель под водой. Она прикрыла глаза — так было легче держать равновесие между реальностью и тем, что начиналось сразу под рёбрами.

Музыка долбила быстро, но Гермиона двигалась медленно, вразрез, враздрай — не телом, а только бёдрами, в такт басу, который оседал где-то внизу живота тягучим тяжёлым осадком.

Чья-то рука легла на талию. Без стука, без предупреждения — просто взяла то, что уже считала своим.

Она узнала его до того, как успела включиться мысль.

Запах пробился сквозь все остальные — сквозь чужой пот, сладкую парфюмерию, морскую соль и нагретый камень. Дубовый мох, цитрус, что-то тёмное и лесное, от чего внутри дёрнулась каждая мышца.

Вторая рука проехала от плеча до запястья — не гладила, а скорее изучала, прокладывала маршрут, запоминала. Его пальцы нашли её пальцы, вплелись, сцепились в замок.

Она не отняла.

Не отодвинулась.

Просто продолжала двигаться — теперь уже не одна, а в этой внезапной, тесной системе координат, где двое помещались на пятачке, рассчитанном на одного.

Он уткнулся носом в её волосы — туда, где завитки на затылке тоньше всего, где кожа особенно беззащитна, — и выдохнул. Горячо. Медленно. Так, что внутри всё сжалось, а потом отпустило с тянущей дрожью где-то в коленях.

— Грейнджер, — шепнул он куда-то в затылок. — Не сопротивляйся. Твой Уизел смотрит.

«Сопротивляться?»

Алкоголь давно размягчил мозг до состояния киселя, выключил все стоп-краны, размазал по стенкам голоса совести и здравого смысла.

Гермиона повела головой. Сама. Навстречу.

Их носы встретились.

Ни миллиметра. Ни зазора. Только тёплый воздух, которым они дышали пополам.

Он запустил руку в её кудри — туда, где собранные жгутики уже успели растрепаться, и отдельные пряди выбились наружу, липли к шее, — и чуть сжал хватку на затылке. Не больно. Владение. Как будто ставил якорь, чтобы не унесло.

Её рука взметнулась к его щеке — хотя мозг такой команды не давал, мышцы сработали на опережение, на чистом рефлексе, на том, что древнее всякой логики. Пальцы тронули скулу, сползли ниже, обрисовали линию ключицы там, где расстёгнутая рубашка открывала кожу.

Тёплая. Сухая. Пульс под подушечками — часто, сбивчиво, не по расписанию.

«Он что, тоже смотрел тот фильм?»

Мысль была абсурдной, пьяной, но где-то в её глубине зацепилось другое — она вдруг поверила. В эту дурацкую синюю ауру, про которую болтала Полумна. А потом испугалась.

Потому что если эта аура существовала — она теперь принадлежала ей.

Вокруг всё закрутилось. Музыка сбилась в один сплошной гул, огни поплыли, к горлу подступил тугой комок. Стало душно. Тесно. Слишком мало воздуха, слишком реально.

— Мне... мне что-то плохо, — выдохнула она ему куда-то в подбородок.

Он замер на секунду. А потом его рука — та, что всё ещё сжимала её затылок — ослабла, спустилась ниже, легла на плечо.

— Пошли, — сказал он коротко.

Музыка била в спину, толпа расступалась, но Гермиона не видела ничего, кроме его затылка и светлых волос, которые в свете гирлянд отливали расплавленным серебром.

Мысли в голове роились пьяными пчёлами, жужжали, путались, выстраивались в кривые шеренги.

Она споткнулась о каблук, но Малфой даже не обернулся — только сжал ладонь крепче.

Они уже миновали бассейн — тот самый, куда она сегодня свалилась с таким изяществом, достойным отдельной главы в учебнике «Как опозориться на глазах у всех». Вода в нём подсвечивалась снизу мягким голубоватым светом, но Драко даже не замедлил шаг — повёл дальше, в темноту.

Каменные ступени вниз. Прохладные под босыми ступнями — туфли она потеряла ещё где-то наверху.

Песок.

Мягкий, белый, мелкий, и в темноте он и правда светился — лунным, холодным, каким-то нереальным светом.

Малфой остановился у шезлонга — деревянного, с мягким матрасом.

— Садись, — коротко бросил он, кивнув на лежак.

Она села. Прикрыла глаза. Воздух здесь был другой — солёный, свежий, без духоты толпы и грохота музыки. Море дышало рядом, волны шелестели по песку, где-то далеко кричала ночная птица.

Стало легче.

Дышать получалось. Сердце больше не выпрыгивало. Комок в горле рассосался.

Она открыла глаза и хотела что-то сказать — спасибо, или что теперь в порядке, или просто обозначить, что жива, — но он уже устроился на соседнем шезлонге. Закинул руки за голову и уставился в звёздное небо. Будто ждал от них ответов. Будто её присутствие здесь было делом десятым.

Они молчали. Минуту. Две. Час? Море шуршало.

Гермиона уже решила, что он уснул или просто игнорирует её, когда он неожиданно спросил:

— Если бы не всё это, — голос ровный, без обычной насмешки, — где бы ты хотела оказаться? Чем заниматься?

Гермиона перевела на него взгляд. Он не смотрел в ответ — всё так же пялился в звезды.

Она задумалась.

«Где бы я хотела оказаться?»

Картинка всплыла старая, чужая, которую она столько раз примеряла на себя, что уже не отделяла от себя. Домик у моря. Маленький, белый, со ставнями. Чтоб окна выходили на воду, чтоб завтракать на веранде под крики чаек.

« Рон всегда это рисовал. Море, песок, никакой суеты. «Вот закончим — уедем туда, где дышать лень». А я терпеть не могу влажность. Волосы вьются в мочалку, всё липнет.».

Трое рыжих детишек, носящихся с воплями.

«Рон хотел большую семью. Шумную, как у мамы. Чтоб на праздники стол ломился, чтоб все друг у друга на головах сидели. А я... я боялась. Боялась, что не вытяну».

Она представила себя в кресле-качалке — старая, уставшая, с чашкой чая.

« Молочного. Потому что он вечно забывает: я люблю мятный, с лимоном».

Она даже пошла учиться на целителя... сама? Или потому что Рон тогда сказал: «Круто приносить пользу, спасать людей»? Уже не помнила. Помнила только, что засосало — до дрожи, до бессонных ночей. Она стала лучшей. Статьи, исследования, благодарные пациенты.

«Но если бы не Рон — пошла бы я туда? Или выбрала бы что-то другое?»

— Я не знаю, — сказала она вслух. Честно. — Раньше думала, что знаю. Домик у моря, семья, работа... А теперь... — она повела плечом.

— А я бы жил в лесу, — сказал он негромко. — Где сосны уходят в небо так, что голову задираешь — и всё равно не видно верхушек. Хибарка где-нибудь в горах, речка рядом. Камин, птицы, никого на милю.

Гермиона моргнула. Из всего, что он мог сказать, этот вариант не значился в списке возможных.

— Всю жизнь был недостаточно хорош, — продолжил Малфой. Голос ровный, без эмоций — просто констатирует факты, как на допросе. — Для отца. Для Пожирателей. Для этого придурка Лорда. Боялся шаг в сторону сделать, не то что уйти зигзагом. — Короткий выдох, похожий на смешок. — А потом решил реанимировать репутацию Малфоев через лечебное дело. Чтоб хоть какую-то пользу приносить. Ну и...

Он замолчал. Секунд пять смотрел в небо, потом повернул голову и наткнулся взглядом на неё.

В лунном свете глаза казались просто тёмными — никакой стали, никакого холода. Уставшие.

Гермиона смотрела и чувствовала, как внутри что-то скребётся. То ли алкоголь ещё бродил в крови, то ли просто ночь располагала к откровенностям, но сидеть на месте вдруг стало невозможно.

Она вскочила и рванула к воде — босиком по песку, не думая, не останавливаясь.

— Ты сумасшедшая? — он подорвался следом. — Сегодня чуть не утонула в луже — откуда столько веры в себя?

— Не будь скучной задницей! — крикнула она через плечо. — Я хочу понять, что домик у моря мне точно не нужен!

Вода ударила по щиколоткам, потом по коленям — холодная, злая, отрезвляющая. Платье намокло, потяжелело, прилипло к ногам, облепило бёдра. Она зашла глубже — вода уже выше колен, подол тянет вниз, но плевать.

Малфой догнал в два шага, схватил за локоть.

— Дальше не стоит. Ты выпила.

— Ну же, давай, — она выдернула руку и развернулась к нему. — Сделай ход зигзагом наконец.

Он посмотрел на неё — мокрая, взбешённая, с волосами, которые уже начали виться в тугие кольца. Луна светила в спину, вода плескалась вокруг бёдер.

— Хорошо, — хмыкнул он коротко. — Сама напросилась.

Пальцы потянули рубашку из-за пояса, скользнули по пуговицам — и тут же бросили. Расстёгивать — долго, а ждать он не привык.

Стянул через голову — одним движением, без суеты — и швырнул на песок.

И нырнул.

Просто исчез — бесшумно, без всплеска, будто его и не было.

Гермиона замерла.

— Малфой?

Тишина. Только волны шелестят по песку.

— Малфой, ты где?

Она завертелась на месте, вглядываясь в тёмную воду. Ничего. Ни движения, ни блика. Только лунная дорожка дрожит на поверхности.

И вдруг прямо перед ней вода взорвалась.

Он вынырнул в полуметре — мокрый, тяжело дышащий, с волосами, прилипшими к лицу. Встал рядом, и они оба погрузились глубже — вода коснулась подбородков. Холодная, тёмная, живая.

Она смотрела в упор. С мокрых волос текло по лицу, по губам, по шее.

Волна толкнула — и её повело на него, врезало грудью в грудь. Мокрая ткань её платья хлюпнула между ними, но никто не отодвинулся.

Руки сами поползли. Пальцы скользнули по его плечам, обрисовали шею, зарылись в мокрые волосы на затылке — и дёрнули, заставляя наклониться ниже. Ближе.

Он выдохнул ей в губы — рвано, хрипло.

А ладони уже вжались в её бёдра — жадно, собственнически, будто ставили клеймо.

Их лбы соприкоснулись, она прикрыла глаза, он смотрел на её губы.

Миллиметр.

Один грёбаный миллиметр разделял их от точки невозврата.

Она чувствовала его дыхание на своих губах — солёное, горячее, сбивчивое. Чувствовала, как пальцы на её бёдрах дрожат от напряжения, как мышцы под кожей ходят ходуном, будто он держит себя на коротком поводке.

Сейчас.

Сейчас он поцелует её, и к чёрту всё — Рона, Лаванду, годы ненависти, всё к чёрту.

Но он отстранился.

Резко. Будто она ударила.

— Нет. — Голос хриплый, чужой. — Блядь, прости.

Он смотрел на неё — и в темноте его глаза блестели так, будто он только что потерял что-то очень важное. Или нашёл — и испугался.

Рука перехватила запястье — сталь, без вариантов. И потащил. Из воды. На берег. Из этого сумасшествия — обратно в реальность.

— Ты завтра пожалеешь. — Он не оборачивался, просто волок её за собой. — Ты пьяна. Я отведу тебя в комнату.

В голове пульсировало одно. Одно единственное. И оно не было вопросом.

« Ты хотела этого».

«Ты хотела — и он не взял».

Мягкие атласные простыни скользят по коже, прохладные и невесомые. Красное бельё — то самое, купленное в приступе отчаянной смелости год назад и ни разу не надетое — сидит идеально, облегает, подчёркивает.

Кто-то сзади.

Прижимается так близко, что она чувствует каждый мускул, каждое движение грудной клетки при вдохе. Тёплый. Возбужденный.

Рука гладит бедро — медленно, лениво, собственнически. Пальцы выписывают круги на коже, поднимаются выше, к пояснице, и она выгибается, подставляясь, прося ещё.

Губы касаются шеи. Невесомо. Дразняще. Она запрокидывает голову, открывая доступ, и поцелуи спускаются ниже.

Рука проскальзывает внутрь — туда, где уже всё горит. Она всхлипывает, цепляется за атлас, тает, растекается по этим чёртовым простыням, потому что это идеально, это правильно, это...

Она оборачивается.

Серые глаза. Чуть наглый прищур. Платиновые волосы, растрёпанные, упавшие на лоб.

Сердце пропускает удар. Потом ещё один. А потом — разряд тока прямо в солнечное сплетение, потому что она хочет его. Остро. До боли. До дрожи в пальцах.

Она тянется к его губам.

А он смотрит и говорит:

— Нет.

Гермиона распахнула глаза.

Потолок. Своя спальня. Свои нормальные, хлопковые простыни, скомканные где-то в районе колен.

Сердце долбило рёбра изнутри. Дыхание сбитое, как после стометровки. Между ног пульсировало — тело ещё не поняло, что это был просто сон, и требовало продолжения.

— Твою ж мать, — выдохнула она в потолок.

Малфой.

Забрался в её сны. Мало ему было субботней ночи, мало того, что она вчера целый день прокручивала ту сцену в воде — теперь он ещё и здесь. В её постели. В её голове. Чёрт бы его побрал.

Она села, запустила пальцы в волосы.

Вспомнила. Флэшбек. Воскресенье. Утро после.

Она сбежала с виллы раньше, чем все проснулись. Сказала Полумне — голова раскалывается, море утомило, мне плохо. Полумна понимающе кивнула и шепнула что-то про нимф, которые путают сны с реальностью.

Гермиона аппарировала домой и целый день провалялась на диване, гипнотизируя потолок и прокручивая одну и ту же сцену.

«Ты завтра пожалеешь».

Пожалела. Ещё как.

Но не о том, что чуть не случилось.

Она пожалела, что вообще позволила себе растаять. Что повелась на его байки про лес и хибарку. На этот его спектакль «устал быть мальчиком для битья».

И вот теперь он ей еще снится.

«Самовлюблённый идиот».

«Должность ему нужна? Поиграть со мной решил в игры? Отлично».

«Ты будешь в шашки, а я в поддавки — посмотрим, кто кого».

Понедельник. 6:15. Больница Святого Мунго.

Она ворвалась в коридор отделения на полчаса раньше обычного — только бы успеть нырнуть в кабинет, захлопнуть дверь и хотя бы до завтрака не вспоминать, чьё лицо возникло сегодня в пять утра между ней и простыней.

Дверь соседнего кабинета открылась.

Малфой вышел с чашкой в руке — свежий, выбритый, невозможный. Увидел её — и ухмыльнулся. Та самая кривая усмешка, от которой у неё во сне всё сжималось, а сейчас — захотелось стереть её пощёчиной.

— О, Грейнджер. — Он прислонился плечом к косяку, отхлебнул чай. — Какая ранняя пташка. Не спится?

Она остановилась в трёх шагах.

— Наш договор отменяется. Твоя помощь не потребуется.

Бровь взлетела.

— С чего вдруг такая немилость?

— Ты мне больше не нужен.

Он склонил голову, разглядывая её с ленивым интересом:

— А ты злая, Грейнджер. Не выспалась?

— Представь себе, Малфой, — процедила она, — сегодня я спала отвратительно.

— Мокрые сны? — он подмигнул. — Со мной, надо полагать?

И тут её повело.

Потому что попал. Под дых.

Щёки полыхнули жаром — всего на секунду, но она кожей почувствовала, как заливается краской.

«Дура. Идиотка. Нельзя давать ему эту власть».

Он заметил. Конечно, заметил. Ухмылка стала шире, наглее.

— Ого, — протянул он с притворным изумлением. — Неужели я угадал? Грейнджер, я польщён. Не знал, что моя скромная персона способна будоражить твои...

— А знаешь, — перебила она.

Голос выпрямился. Спина следом.

Она расправила плечи, вскинула подбородок — и шагнула к нему. На войне все средства хороши.

— А знаешь, да.

Ухмылка застыла.

Он явно ждал другого. Ждал, что она взорвётся, уйдёт в глухую оборону или просто сбежит. Но не этого. Не того, что она шагнёт навстречу.

— Сон был, — она сделала паузу, смакуя каждую миллисекунду, — эротический.

Чашка в его руке замерла на полпути к губам.

— Я лежала в постели. Почти голая. — Ещё шаг. Между ними оставалось не больше метра. — И мужчина был рядом. Я чувствовала его кожу, дыхание, руки...

Он смотрел на неё в упор. Лицо — маска. Но слишком гладкая, чтобы быть настоящей. Только желвак ходил под кожей.

— И? — голос ровный. Слишком ровный. — Договаривай.

Она прошла мимо — вплотную, рукав мантии задел его локоть. У самой двери своего кабинета обернулась.

— Понимаешь, было немного странно. — Она картинно нахмурилась, будто вспоминала. — Потому что снился мне... коллега.

Щелчок двери.

И тишина.

За дверью Гермиона прижалась лбом к косяку и зажмурилась. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, ноги подкашивались.

— Что. Я. Творю, — выдохнула она одними губами.

Вторник. 10:00. Кабинет Толстона.

Гермиона сидела на стуле для посетителей и смотрела прямо перед собой. На пыльный книжный шкаф. На настенные часы. На стрелки, которые ползли как улитки по стеклу.

Куда угодно — только не налево.

Потому что посмотри она налево — увидела бы Малфоя. А видеть его наглую самовлюблённую физиономию сегодня не хотелось настолько, что она готова была поклясться: его не существует.

Работает безотказно. Если не смотришь — значит, нет.

Толстон вещал. Что-то про изменения в отчётности, про новые формуляры, про глубину ответственности. Голос тёк ровно и монотонно — за окном хмурился вторничный Лондон, и даже ему, кажется, было скучно.

Стрелка дёрнулась. Прошла минута.

Слева — ни звука. Идеально.

Толстон отвернулся к окну, продолжая бубнить — похоже, его самого тошнило от собственной лекции.

И вдруг.

Тихий, вкрадчивый шёпот — она услышала бы его даже сквозь беруши.

— Ну хватит, Цыпа.

Она замерла.

«ЧТО?»

Голос ближе, чем должен быть. Он наклонился — краем глаза она уловила движение тени на полу, но голову не повернула.

— Не игнорируй меня. Давай поговорим.

«ЦЫПА?»

«Он назвал меня Цыпой?»

Щёки полыхнули жаром. Внутри всё взвилось — возмущение, удивление, и где-то глубоко, на самом дне, что-то ещё, чему она не успела дать имя. Голова уже дёрнулась было в его сторону — на пол-оборота, на сантиметр, — но в последний момент она взяла себя в руки.

«Нет. Не дождёшься».

И руки зажили своей жизнью.

Медленно, не отрывая глаз от спины Толстона, она подняла правую руку. Сжала пальцы в щепоть — невидимая помада. Левая скользнула следом, изобразила, как снимает колпачок.

Выкрутила.

Средний палец поднялся плавно, с чувством, будто она участвует в священном ритуале.

Левая ладонь раскрылась — воображаемое карманное зеркальце. Она поднесла его к лицу, всмотрелась в отражение.

И правая рука, в которой вместо помады торчал фак, потянулась к губам.

Медленно. Тщательно. С достоинством королевы, поправляющей макияж перед выходом в свет.

Она провела пальцем по губам — раз, другой. Причмокнула, проверяя ровность слоя. Убрала руку, закрутила невидимую помаду обратно, надела колпачок — левая рука помогла, спрятала в невидимую сумочку.

Опустила обе руки на колени.

И продолжила смотреть прямо перед собой.

Тишина.

Странный сдавленный звук. Такой бывает, когда человек пытается закашляться, но в горле застрял смех.

Толстон обернулся от окна:

— Вам плохо, Малфой?

— Всё в порядке, — сипло выдавил голос слева. — Пыльно. Аллергия.

Толстон подозрительно прищурился, но кивнул и снова отвернулся.

Гермиона смотрела прямо перед собой.

И кожей чувствовала, как слева он пытается вернуть контроль над лицом.

А потом — тихий, почти неслышный выдох:

— Понял. Подожду ещё.

Среда. 17:30. Кабинет Гермионы.

Гермиона сидела над отчётами и чувствовала себя Шерлоком Холмсом за минуту до того, как уничтожить Ватсона своей гениальностью.

Три истории болезней сходились в одну точку. Пациенты из разных отделов, разные симптомы, разные зелья — но если соединить точки, вырисовывался узор. Ошибка в закупке. Партия корня мандрагоры с характером. Она почти видела, как тонкая нить тянется от склада к аптечному крылу, оттуда в палаты — и три разных случая ложатся в одну схему.

Перо летало по пергаменту. Формулы, расчёты, пометки на полях. Ей было хорошо. Тот особый кайф, когда мозг щёлкает задачки как орешки, когда мир сужается до стола и тихого шороха пера.

— Я принёс твои предложения по правкам, — дверь открылась без стука. — Трижды заснул на первой странице.

Она даже не подняла головы.

— Сложно читать взрослую литературу, когда ты в детстве так и не осилил раскраски.

Папка шлёпнулась на край стола. Малфой рухнул в кресло для посетителей, развалившись с видом человека, который только что спас мир и теперь требует от Вселенной благодарности.

— О да, Цыпа. Мой скудный умишко способен переварить только картинки. — Он закинул ногу на ногу. — Особенно это место про побочные эффекты... Я прямо видел, как у пациентов отрастают хвосты. Настоящий хоррор.

— А мне вот понравилось, — она чиркнула ещё одну формулу, даже не взглянув на него. — Если тебе скучно — в коридоре есть автомат с игрушками. Могу попросить гнома принести тебе погремушку.

Малфой усмехнулся, но с места не сдвинулся.

— Какие планы на вечер? — лениво поинтересовался он, разглядывая потолок. — Читать фанфики? Или наконец-то возьмёшься за мемуары "Как я перестала быть занудой и начала жить"? Спойлер: никак.

— А какие планы у Малфоя? — парировала она, не отрываясь от расчётов. — Пить кровь девственниц? Сидеть в гробовой тишине у камина и пересчитывать фамильное золото?

— Вообще-то да, — он перевёл взгляд на неё. — Как раз ищу девственницу.

Перо замерло.

Пауза.

Он смотрел на неё. Она смотрела в одну точку на пергаменте, где только что собиралась написать важную формулу, но формула куда-то испарилась.

Щёки вспыхнули. Она чувствовала это и ненавидела его за это с такой силой, что могла бы открыть филиал ненависти в соседнем крыле.

— Малфой, — начала она тоном «сейчас я тебя закопаю где-нибудь в подвале Мунго», — если ты намекаешь...

Дверь распахнулась.

— Привет! — Рон влетел в кабинет, сияя так, будто ему только что подарили новый «Нортон-3000», и замер, переводя взгляд с одного на другую. — О. Вы тут. А чего такие лица?

Гермиона моргнула. Малфой медленно перевёл взгляд с неё на Рона и обратно — с выражением «какой интересный поворот сюжета».

— Что у вас тут творится? — Рон нахмурился. — Вы эти дни какие-то... странные. Оба.

Малфой и Гермиона переглянулись.

Секунда.

И они заговорили одновременно, перебивая друг друга, будто репетировали этот номер:

— Понимаешь, Уизли, — начал Малфой с лёгкой усмешкой, — мама с папой иногда не ладят.

— Мы дискутируем, — подхватила Гермиона, поправляя стопку бумаг.

— Например, — Малфой повернулся к Рону, входя в роль, — мама постоянно забывает поставить папу в известность о приёме нового больного.

— А у папы, — Гермиона закатила глаза с идеально отрепетированным раздражением, — пунктик на счёт формата отчётов по выписанным пациентам.

— И вот они сидят, — Малфой развёл руками, — выясняют отношения...

— А ты входишь и спрашиваешь, почему у них такие лица, — закончила Гермиона, глядя на Рона с ангельской улыбкой.

Рон моргал.

Раз. Два. Три.

— Папа? — переспросил он медленно. — Мама?

Малфой и Гермиона синхронно пожали плечами.

— Вы это... — Рон стоял с таким выражением лица, как человек, который только что понял, что играет в главной роли, но текст ему забыли выдать. — Серьёзно?

Четверг. 13:15. Кофетерий Больницы Святого Мунго.

Гермиона влетела в кофетерий с лицом человека, у которого одновременно закончились тормоза, нервные клетки и желание быть вежливой.

Срочно. Тёплое. Успокаивающее. Без кофеина. Иначе она кого-нибудь убьёт.

Очередь была маленькой. Домовый эльф за стойкой узнал её и заулыбался так, будто она была его любимой клиенткой.

— Мятный с лимоном и ложечку мёда, мисс Грейнджер?

— Вы мой спаситель, — выдохнула она, чувствуя, как внутри развязывается первый узел за этот бесконечный день.

Эльф взмахнул палочкой. Что-то задзынькало, зашипело, запахло мятой и мёдом — и через несколько секунд по воздуху, плавно покачиваясь, поплыл к ней заветный стакан.

Гермиона протянула руку.

Пальцы почти коснулись тёплого картона.

И в этот момент стакан перехватила чужая ладонь.

— Спасибо, Цыпа.

Она замерла.

Где-то на периферии сознания продолжал существовать кофетерий — люди, звон чашек, гул голосов. Но это было где-то там. А здесь, в эпицентре, был только Малфой. С её чаем.

— Поставь на место, — голос низкий, тихий, с вибрацией, от которой у нормальных людей подкашиваются колени, а у неё — чешутся кулаки.

Малфой отхлебнул. Медленно. Смакуя. Закрыл глаза с притворным блаженством мыльной оперной дивы.

— Ммм. Вкусно. Мой любимый.

— Три секунды тебе, Малфой.

— Или что? — он склонил голову, разглядывая её с ленивым интересом. — Вызовешь авроров? Или сама будешь наказывать?

— Запихну тебе его прямо в задницу, — процедила она сквозь зубы.

Глаза Малфоя вспыхнули. Ухмылка стала шире, наглее.

— Ого. — Он присвистнул. — Я так и знал, что ты не равнодушна к ней.

— К чему? — она уже поняла, к чему, но решила дать ему шанс. Один.

— К моей заднице, Цыпа. — Он подмигнул. — Только о ней и думаешь, да?

— Тебе не говорили, что ты ведёшь себя как маньяк?

— Говорит человек с жаждой убийства в глазах, — парировал он, даже не моргнув.

— Да, она просыпается, когда задушить тебя мечтаю.

— О, так это из-за меня у тебя такие страстные позывы? — Он приложил свободную руку к груди в притворном испуге. — Грейнджер, я даже не знал, что у тебя такие... специфические фантазии. Про задницу, про удушение... Может, нам стоит поговорить об этом в более приватной обстановке? У меня в кабинете, например, очень удобный диван.

— МАЛФОЙ!!!

Пятница, 9:00. Утренняя планерка. Коридор перед переговорной.

Гермиона шла к переговорной и чувствовала себя так, будто подписала себе смертный приговор — но с очень довольным выражением лица.

Светло-розовое платье. Она купила его полгода назад, померила дома, покрутилась перед зеркалом и засунула в шкаф с мыслью «ну куда я в таком». Но сегодня был особый случай.

Глубокий вырез — без пошлости, с расчётом на то, чтоб разглядывали. Вдоль — воротник как у рубашки, строгий, даже скучный, пока не замечаешь, куда он уводит взгляд. Рукава-фонарики, талия в обтяжку, а от бёдер — ровно, коротко, чуть выше колена. Приличная девочка, которая знает, что у неё под юбкой.

Волосы — в крабик. Не просто пучок, а изящная улитка, с выпущенной прядкой у виска, чтоб хотелось заправить за ухо.

Малфой стоял у двери переговорной с отчётами в руках — для вида, потому что читать он их точно не собирался. Тёмно-кофейные брюки, светлая рубашка, тёмно-зелёная жилетка, галстук в цвет брюк. Выглядел так, будто собрался не на планерку, а на обложку журнала «Колдун месяца».

Увидел её — и замер.

На секунду. Но она успела заметить, как дёрнулся кадык, как взгляд мазнул по вырезу, по талии, по ногам — и вернулся к лицу с выражением «я вообще-то не смотрел, мне просто интересно, который час».

— У тебя сегодня свидание? — выдал он вместо приветствия. Голос чуть хриплый, но он быстро прокашлялся.

Гермиона внутренне возликовала. Попался.

— А, — она сделала небрежное лицо, будто только что вспомнила, — знаешь, да. Вечером, в девять.

Он качнул головой — мол, ага, ага, верю.

— С кем, если не секрет? — ленивое любопытство.

— Ну с тем самым. Помнишь, коллега из моего эротического сна? — мило улыбнулась она.

У него дёрнулся глаз. Всего на долю секунды, но этого хватило, чтоб записать очко на её счёт.

Он открыл рот — и тут сзади раздался топот.

— Гермиона! Гермиона, подожди!

Из-за поворота вылетела запыхавшаяся девушка. Мэнди? Минди? Стажёрка из Травматологии. Вечно взлохмаченная, вечно с папками, вечно с видом человека, у которого жизнь — сплошной дедлайн.

— Гермиона, прости, что отвлекаю, — выдохнула она, хватая её за руку. — У меня там такое... Ты не могла бы взять моё ночное дежурство? Сегодня?

— Что?

— Понимаешь, — стажёрка затараторила, сжимая папки, — у меня парень приехал из Австралии, мы полгода не виделись, у него только сегодня свободный вечер, а завтра он улетает, и если я не пойду, он обидится, а если он обидится, то всё, конец любви! — Она всхлипнула. — А дежурство никто не берёт, все отказались, а ты у нас самая добрая, я сразу подумала — Гермиона точно спасёт!

Гермиона открыла рот. Закрыла. Краем глаза увидела Малфоя, который стоял в двух метрах и наслаждался шоу с улыбкой, способной осветить тёмный переулок.

— Пожалуйста-пожалуйста, — зачастила стажёрка. — Ты чудо, ты спасёшь мою любовь, я буду тебе должна!

Гермиона перевела взгляд с неё на Малфоя, с Малфоя на неё — и поняла, что выхода нет.

— Ладно, — выдохнула она. — Хорошо.

— Правда? — стажёрка взвизгнула, сжала её в объятиях, чмокнула в щёку и умчалась так же быстро, как появилась.

Тишина.

Малфой прислонился плечом к косяку, сложил руки на груди и уставился на неё с выражением человека, которому только что подарили подписку на всё хорошее.

— Да-а-а, — протянул он с наслаждением. — Жалкое зрелище.

— Ты про кого? Про Драко Малфоя? — процедила она, поправляя платье.

— Про тебя, Цыпа. — Он покачал головой. — Могла бы просто послать её делать свою работу. Но тебе же так важно быть удобной для всех. Гермиона Грейнджер — палочка-выручалочка. Спасительница страждущих. Бесплатно и в любое время.

— Лучше быть удобной, — отрезала она, — чем козлом!

— Козлом? — он приложил руку к груди. — Я? Цыпа, ты меня обижаешь. Я не козёл. Я — тонкий ценитель прекрасного. А прекрасное сегодня — это ты, стоящая с открытым ртом и ночной сменой в нагрузку.

Она посмотрела на него. Медленно. Потом перевела взгляд на его галстук.

— Кстати, — сказала она сухо, — у тебя галстук съехал.

Малфой опустил голову.

Галстук висел ровно. Идеально.

— Что? — он поднял взгляд.

Но Гермиона уже улыбалась.

— Ха, — сказала она. — Купился.

Суббота, 02:00. Ночное дежурство. Лифт Больницы Святого Мунго.

Дежурство проходило настолько спокойно, что Гермиона начала подозревать заговор.

Ноль вызовов. Ноль экстренных случаев. Даже призраки, кажется, взяли выходной. Она пересмотрела все отчёты, перечитала старые записи и дважды сходила попить чай. На третий раз чай уже не лез.

«Надо проветриться».

Она вышла в коридор, нажала кнопку лифта. Двери открылись с привычным скрипом. Первый этаж, выход на улицу, пара глотков свежего воздуха — и можно возвращаться в добровольное заточение.

Она уже почти чувствовала, как вдыхает запах прибитой дождём пыли, как протягивает ладонь под козырёк и ловит капли. Июньский ливень — лучшее, что могло случиться в эту бесконечную ночь.

Двери лифта начали закрываться.

И в последнюю секунду в проём втиснулся начищенный ботинок.

Двери дёрнулись, зашипели и поползли обратно.

— Ой, прости. — Малфой шагнул внутрь. — Мне тоже вниз.

Он встал рядом.

Слишком рядом.

Здесь было полно места. Метр влево, метр вправо — выбирай не хочу. Но он встал так, что бы касаться её рукой.

Гермиона вжалась спиной в стенку, пытаясь сделать вид, что это она специально, что ей так удобно, что вообще всё нормально.

— Что ты тут делаешь? — выдохнула она. Голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.

— Какое совпадение, — он смотрел на неё сверху вниз с лёгкой усмешкой. — У меня сегодня тоже дежурство.

Лифт дёрнулся и пополз вниз.

Они молчали.

Слишком тесно. Она слышала его дыхание. Ритмичное. Спокойное. В отличие от её. Воздух в лифте кончался катастрофически быстро.

— Значит, свидание отменилось? — голос ленивый, почти скучающий. — Какая жалость.

— Ничего страшного, — она смотрела прямо перед собой, на цифры этажей. — Мы перенесли. Он понимающий.

— О да, конечно, — хмыкнул он. — Просто золото, а не мужчина.

— Слушай, — он склонил голову, разглядывая её профиль, и его голос стал чуть тише, чуть интимнее, — советую тебе в следующую вашу встречу начать с разговора о твоей кампании за права домовых эльфов. Как там её — Г.А.В.Н.Э.? Домовые эльфы — лучшая прелюдия. Ничто так не заводит, как обсуждение этических норм содержания кухонной прислуги.

Она медленно повернула голову.

Их взгляды встретились.

Внутри всё кипело.

— Знаешь что, Малфой.

— М?

Она сделала паузу. Длинную. Тягучую. Такую, что между ними успело пролететь полжизни.

— Если бы свидание состоялось, — её голос упал до шёпота, как будто говорит ему это по секрету, — я бы начала с того, что на мне сегодня нет белья.

БАМ.

Мышеловка схлопнулась.

Понедельник, 11:30. Кабинет Малфоя.

Гермиона стояла перед дверью и считала.

Десять. Двадцать. Сто.

Отчёт жег руки. Обычная папка, обычные бумаги, обычная подпись в графе «согласовано». Но именно сегодня это почему-то требовало отдельного сеанса терапии.

Зачем они вдвоём контролируют выписку каждого больного? Почему нельзя разделить отделы и забыть о существовании друг друга? И главное — почему она уже пять минут торчит под этой дверью, как идиотка?

Была не была.

Она постучала. Костяшками. Легко.

Тишина.

Ещё раз. Громче.

Ни звука.

Гермиона приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

Пусто.

О да.

Победа. Тихонько бросит отчёт на стол — и ни ухмылки, ни подкола, ни его наглой физиономии.

Она скользнула в кабинет, стараясь ступать бесшумно. Стол Малфоя был идеален — ни пылинки, ни лишней бумажки. Только стопка отчётов с её стороны и...

Стоп.

Открытка.

Яркая, глянцевая, совершенно неуместная среди казённых бумаг. На ней — лес, сосны и хижина. А внизу — речка, прозрачная, быстрая, горная.

Она знала это место.

Нет, она там не была. Но она его помнила.

«А я бы жил в лесу. Где сосны уходят в небо — голову задираешь и всё равно не видно. Хибарка между гор, речка рядом. Камин, птицы, никого на милю».

Она смотрела на открытку и не могла отвести взгляд.

На обороте — типографское «Норвегия». И ниже — координаты. От руки. Свежими чернилами.

— Рылась у меня тут, Цыпа?

Она подпрыгнула.

Малфой стоял в дверях. Прислонился плечом к косяку, руки скрещены на груди. Улыбался.

— Что? — Она отдёрнула руку, будто открытка была раскалённой. — Нет! Я отчёт принесла!

Он перевёл взгляд с неё на стол, обратно.

— Ну и? — Шаг в кабинет. — Нашла что-нибудь интересное?

— Боже, Малфой, — она попятилась к выходу, — я сказала! Отчёт! На столе! Какой же ты всё-таки...

— Какой? — Он остановился в метре, руки в карманах. — Умный? Талантливый? Во всём лучше тебя?

Ухмылка. Наглая. Опасная. Та самая.

Гермиона сжала кулаки.

— Предсказуемый, — выплюнула она. — Самовлюблённый. Заносчивый.

Развернулась и вылетела в коридор.

Вторник, 10:00. Переговорная. После совещания.

Гермиона даже не заметила, когда все разошлись.

Только что здесь толпились люди, шуршали бумагами — а теперь пусто. Тишина. И только они двое стоят друг напротив друга, и воздух между ними плавится.

Она не помнила, с чего началось. С истории болезни? С методов лечения? С протоколов? Неважно. Главное, что вот уже полчаса они орут, и дистанция, которую она так тщательно соблюдала всю неделю, сдохла к чертям.

Она тыкала пальцем ему в грудь. Раз. Другой. Третий. Он перехватывал руку — она вырывала. Он доказывал — она не слушала.

Теперь они стояли вплотную. Почти касаясь.

— Ты можешь отступить от своих правил хоть на миллиметр? — рявкнул он. — Он быстрее пойдёт на поправку, если мы достанем кое-что с чёрного рынка. Я знаю, где искать, я беру на себя!

— Это твои руки по локоть в дерьме, Малфой! — она ткнула в его безупречную мантию. — А свои я пачкать не собираюсь!

— Боже, какая же ты правильная, — он закатил глаза. — Ты меня просто бесишь. Если тебе так нравится торчать здесь ночами, — он ткнул её в плечо, — когда мы станем партнёрами, я так заезжу тебя работой, что ты сама приползёшь просить о нарушениях!

— О-о-о, — она сощурилась, подаваясь вперёд, — когда мы станем партнёрами, я в первый же день найду причину и уволю тебя к чёртовой матери!

— Уф-ф-ф. — Он картинно вздохнул. — Не дождёшься, Цыпа. Я не доставлю тебе такого удовольствия.

— Это ты всем своим девушкам говоришь?

Она победно улыбнулась.

Он улыбнулся в ответ, будто она только что сказала что-то правильное. Будто игра, в которую они играют, нравится ему не меньше, чем ей.

— Попробуй угадай, — тихо сказал он.

И вышел первым.

Среда, 13:30. Столовая Больницы Святого Мунго.

Сегодня был день тихой войны.

Ни одного слова. Ни одной перепалки. Ни одного «Цыпа» в коридоре.

Только взгляды.

Она ловила их каждую минуту. Он смотрел так, будто пытался вскрыть ей черепную коробку. Она платила той же монетой.

Игра в гляделки. Кто первый моргнёт — тот проиграл.

Счёт был 2-1. Малфой вёл.

В столовую она вошла с чёткой целью: сравнять.

Он сидел за дальним столиком, у окна. Перед ним — нетронутая тарелка. Она села напротив, через три ряда.

Они смотрели друг на друга.

Взгляд Малфоя — тяжёлый, с хитрой искрой: ну давай, Грейнджер, отвернись. Она держалась.

И тут — откуда ни возьмись — рядом с ним приземлилась девушка.

Из приёмного. Брюнетка с идеальной укладкой. Гермиона знала эту породу — такие вечно вьются возле него, поправляют волосы, придумывают срочные вопросы.

Брюнетка плюхнулась рядом, наклонилась к его плечу и что-то зажужжала.

Гермиона не слышала слов. Но видела, как Малфой дёрнул головой в её сторону — и тут же вернул взгляд обратно. На неё.

Не отлипал.

Даже когда брюнетка приклеилась к его запястью.

Даже когда залилась своим звенящим смехом.

Он смотрел на Гермиону.

Она — на него.

Счёт висел в воздухе — 2-1. Ещё чуть-чуть — и кто-то проиграет.

Брюнетка потянулась за чем-то через стол и задела локтем стакан. Розовое содержимое выплеснулось — на стол, на её юбку, на его мантию.

— Ай! — взвизгнула девица.

Малфой вскочил, выругавшись сквозь зубы. Брюнетка суетилась вокруг с салфетками, размазывая розовое ещё сильнее.

Гермиона медленно, с чувством выполненного долга, поднялась из-за стола.

Их взгляды встретились.

Она самодовольно ухмыльнулась. Торжествующе.

Счёт 2-2.

Четверг, 9:40. Коридор Больницы Святого Мунго.

Гермиона свернула за угол на такой скорости, будто за ней гнались, и врезалась в стену. Стена оказалась тёплой, твёрдой и, судя по запаху, пользовалась одеколоном с нотками цитруса и мха.

Папки брызнули в стороны.

— Чёрт, — выдохнула она, хватаясь за воздух.

Руки стиснули её локти — жёстко, но без рывка.

— Цела?

Она подняла голову.

Малфой.

— Нормально? — повторил он тише.

Она отдёрнула руки.

— Не трогай.

В его глазах что-то щёлкнуло. Уголки губ дёрнулись.

— А в Греции тебе это нравилось, Цыпа.

Она замерла.

Коридор пуст.

Гермиона вцепилась в его мантию и толкнула в ближайшую дверь.

Они влетели внутрь. Дверь захлопнулась.

Архив. Пыльные стеллажи до потолка, папки, тусклый свет.

Её ладонь всё ещё упиралась ему в грудь, толкая назад, пока его лопатки не встретились с полкой.

— Хватит, Малфой, — выдохнула она. — Между нами ничего не было.

Он приподнял бровь.

— Уверена?

Она молчала. Потому что внутри всё кричало другое.

— Мы долго будем играть? — спросил он тихо.

— Ты о чём?

— В ненависть.

Вопрос повис между ними.

Она открыла рот — и не нашла ответа. Потому что это была не ненависть. Уже давно не ненависть.

Он прочитал это по её лицу.

В следующую секунду его руки уже были на её бёдрах. Рванули вверх, приподнимая, разворачивая, впечатывая её спиной в стеллаж. Папки посыпались сверху — им было плевать.

Он впился в её губы.

Жёстко. Горячо. Без предупреждения.

Его пальцы вцепились в её волосы, сжали, зарылись — собственнически, жадно, будто она могла исчезнуть. Она прильнула в ответ — обвила его плечи, притянула ближе, застонала в его рот. Потому что все эти недели — взгляды, перепалки, «Цыпа» — вели только сюда.

Его язык скользнул внутрь. Вкус — мятный чай и что-то тёмное, мужское.

Стеллаж скрипел. Пыль поднималась в воздух.

Шаги.

Громкие. Чёткие. Каблуки. Совсем рядом.

Они замерли.

Дыхание сбитое. Губы припухшие. Глаза бешеные.

Шаги стихли вдали.

— Отпусти, — выдохнула она.

Он не сразу разжал пальцы. Секунду. Ещё одну. Потом медленно убрал руки.

Она толкнулась от стеллажа и полетела к двери.

У порога обернулась.

— Ничего этого не было.

И выскользнула в коридор.

Четверг, 16:20. Кабинет Гермионы.

Гермиона сидела за столом и пялилась в одну точку уже двадцать минут.

Отчёты не читались. Перо лежало мёртвым грузом. Мысли наматывали круги, как белка в колесе — только белка взбесилась, а колесо задымилось.

«Чёрт».

«Чёрт-чёрт-чёрт».

Что это было? Почему она позволила? Почему не оттолкнула сразу? Почему до сих пор чувствует его пальцы на своих бёдрах?

Она провела ладонями по лицу.

— Прекрати, — приказала себе вслух.

Не помогло.

Дверь тихонько скрипнула.

Гермиона дёрнулась, ожидая увидеть светлые волосы и наглую ухмылку, но в проёме стоял...

— Рон?

Он выглядел так, будто его переехали. Потом подняли. Потом переехали снова для верности.

— Привет, Герми, — выдавил он и как-то боком втиснулся в кабинет.

— Что случилось? На тебе лица нет.

Он проигнорировал стул. Взгромоздился на подоконник, свесив ноги, как первокурсник на трибуне. Только ноги у первокурсников болтаются в воздухе, а у Рона доставали до пола, поэтому поза вышла дурацкая — ни сидя, ни стоя.

— Мы с Лавандой расстались, — выпалил он.

Гермиона моргнула.

— Что?

— За ней кто-то ухаживать начал. — Рон шмыгнул носом. — А она... ну, выбрала его. Сказала, что я слишком... слишком я, что ли. Не знаю.

Он развёл руками.

— И вот я один. Опять.

Она смотрела на него и чувствовала... пустоту. Только удивление: она ни разу не вспомнила про него за эти две недели. Ни разу.

Ноги сами понесли её к подоконнику.

Она обняла его — на автомате, по старой привычке, как обнимала сотню раз раньше.

— Мне жаль, — сказала она в его плечо.

Рон обнял в ответ. Руки сомкнулись у неё на талии.

Они молчали.

— Мы должны были завтра идти вместе на этот дурацкий благотворительный вечер, — пробормотал он в её макушку. — Теперь я один. Скитер будет в восторге. «Уизли снова брошен, подробности на третьей полосе».

Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Я тоже приду одна, — подбадривающе сказала она.

И только в этот момент вспомнила: «боже, точно, завтра же этот вечер».

Рон посмотрел на неё. Взгляд медленно менялся — от грустного к задумчивому, от задумчивого к... надеющемуся?

— Слушай, — начал он осторожно, — а может, вместе? Ну, чтобы не так одиноко? Как друзья?

Гермиона замерла.

«Откажись. Скажи, что у тебя дела. Скажи, что уже договорилась с кем-то. Скажи что угодно».

Но в голове зазвенело другое: а вдруг это шанс? Вдруг если она проведёт вечер с Роном, то перестанет думать о серых глазах и наглых усмешках? Вдруг получится затолкать обратно то, что случилось в архиве?

— А давай, — выдохнула она.

Рон просиял.

— Правда? Герми, ты чудо!

Он снова её обнял, на этот раз крепче, почти счастливый.

Гермиона смотрела поверх его плеча в окно и думала:

«Что я творю?»

Но вслух сказала:

— Встретимся у меня в восемь.

Пятница, 8:30. Кабинет Гермионы.

Первое, что увидела Гермиона, перешагнув порог своего кабинета — розовое облако на столе.

Пионы. Нежно-розовые, пышные, с тяжелыми влажными лепестками. Целый букет, перевязанный белой атласной лентой.

Она моргнула. Подошла ближе. Потрогала — настоящие.

Рядом лежала записка. Маленький конверт с её именем.

Гермиона развернула.

«Встретимся вечером на благотворительном вечере».

Она хмыкнула.

— Мило, Рональд, — пробормотала она, заправляя прядь за ухо. — Хоть тут запомнил.