Чёрные вороны, белые лошади (джен)

Таня сорвалась.

Всерьёз. Не после соревнований, не в гимнастическом зале. А в стенах обычной средней школы. Но где бы ни случился срыв, диктовал он ей, как гимнастке, одно: к бревну. Вымотать себя до предела, добить, пока сальто не будет выполнено как нужно. Так и выплёскивалось всё по-спортивному: стыд, злость, боль.

И ведь она могла бы. Запрыгнуть на этот примитивный школьный снаряд, непригодный для сложных элементов. Сделать что-то непоправимое.

Если бы в спортзал не явился Шурик Пятиэтажный, имевший привычку являться из ниоткуда.

— Ты чё тут устроила? — он глазел то на взъерошенную Таню, то на пыльные маты, что она успела стащить в кучу возле магнитом манившего её бревна.

И, наверное, что-то увидел. Может, выглядела Таня и вправду неважно. Больше он ничего не сказал — просто потянул её, всю дрожащую, за собой и шёл каким-то окольным путём, пока они не оказались на лестнице у запасного выхода из школьного здания. Прохладный воздух ударил в лицо. Где-то в вышине крикнул ворон. Таня бессильно опустилась на ступени.

Всё не то и не так.

* * *

Она ёжится, неуклюже ведёт плечом. Дрожь не уходит. Но чего от тела требовать порядка, если с головой нелады́? С головы-то всё и начинается, это ещё Вадим Николаич, чтоб его, Краснопольский ей повторял. Раньше, до того, как вежливо выставил вон с базы. Кому охота с Таниной травмой возиться, когда есть Светка Винокурова, здоровая как бык?

Закончилась, Серебрякова, твоя спортивная эпопея, недолго горела да и погасла бесславно. На память остались медали и красный, как флаг СССР, купальник — утешайся себе, а толку?

Тянутся пустые минуты, Шурик рядом молчит. Видит, что она как осиновый лист, не слепой же. Но разумно не комментирует.

Чего в таких случаях нормальным людям хочется... может, как в давнем детстве.

Обнимите меня, мне страшно?

Сейчас она так не умеет подумать, не то что сказать. Зато умеет ломать себя день за днём, методично, как куклу из пластика. И доломала бы вконец на том убогом бревне в спортзале, как пить дать. Если бы не этот Пятиэтажный. Чего привязался вообще?

Он всё ещё тут, напоминает о себе щелчком зажигалки. Таня поворачивает к Шуре каменное лицо, зыркая диким взглядом. Но его таким не проймёшь, он же не Машка Шитикова. И ему Таня не скажет, как ей: «А курить, между прочим, вредно!». Потому что ему, во-первых, по барабану. А ей, во-вторых, и говорить сейчас тошно.

Пятиэтажный закуривает привычно, как делал наверняка уже много раз. Таня даже не отмахивается от задевшего её сизоватого дымка. Только морщит нос — рефлекс, когда чует поблизости эту отраву.

Шурик протягивает ей сигарету с очевидным намёком: твоя очередь. Таня смотрит на него, как на поехавшего. А ему хоть бы что, только щурит свои хитрые, как у беса, глаза.

— Затянись хоть разок, ну. Тебе щас надо.

В груди взвивается было вихрь протеста, базово у Тани настроенного, как логика внутри тетриса. Откуда ему, Шуре, знать, что ей надо? Вздумал нагло подсовывать ей сигарету, словно она ему какой-то дружок-пэтэушник. Сейчас Таня его как приложит крепким словцом. Напомнит, кто есть кто, не впервой. Она один только дым уже не выносит, да и всем известно, что спортсмены не курят... стоп. Протест подыхает. А какая из Тани спортсменка сейчас?

«Вытурили её из гимнастики — и что осталось? Ноль без палочки», — посмеивается эхо писклявого голоса Шитиковой.

Маша за свои фразочки, может, по лицу и отхватила, ей, может, и пошло впрок. А вот Таню уже лечить нечем.

— Дай сюда.

Первую в жизни затяжку она делает неумело, поспешно и с жадной злобой. В груди сжимается, глаза жгут слёзы. Своим долгим надрывным кашлем Таня могла бы, пожалуй, дать фору закостенелому туберкулёзнику. Пятиэтажный наблюдает эту неприглядную сцену с ленивым интересом.

— Ну и гадость, — она возвращает ему сигарету. — Больше ни за что.

Ухмыльнувшись, он продолжает гробить себе лёгкие.

Тане от себя почему-то и противно, и смешно. Она бы, может, и засмеялась горьким, как сигаретный дым, смехом, если бы знала, как. Не улыбка — ломаная линия.

— О, живая, — в своей манере отмечает Шурик. — Не такая чахлая уже. А то смотреть страшно было.

Таня пожимает плечами.

— А дальше что?

Когда придёт час расплаты. Разборки, педсовет, пропесочат перед всем классом, из школы выгонят?

— Да всё путём будет. Не турнут же из школы, — как мысль её продолжает, ещё и со смешком. Весело ему. — Мне и этому козлу Панову прилетит за драку. Может, и Халява, бедолага, под раздачу попадёт. А с тебя что взять? Ты не при делах.

Ну да. Всего-то зачинщица. Провернула грязную подставу, обманула всех. Из-за неё была потасовка. И ведь радости ей с того никакой. Весь класс узрел её истинное лицо. Вот вам и чемпионка мира, «и в буднях не уронившая своего высокого звания». Одному Шуре Пятиэтажному пофиг. Он на своей волне. А остальным как в глаза смотреть?

— А остальные забудут через неделю. Понадобится — я им лично в том помогу.

Да что он всё мысли её читает? Всё у него проще некуда. Где надо — пригрозил, где надо — в морду дал. И проблема решена, ага. Вообще без царя в голове парень. Так и сама не сильно лучше. Подобное к подобному. Но делать-то что? Идти вешаться? Или обратно к бревну — чтоб ненароком убиться, тогда и спросу с неё не будет?

— Пошли отсюда, а, — Пятиэтажный наконец докурил свою сигарету.

Таня не спрашивает, куда. Сейчас — лишь бы от школы подальше. А завтра новый день. Завтра её судьба и решится. Будь что будет.

Она вздыхает, поднимаясь со ступенек вслед за Шурой.

— Поверить не могу, что ты случился со мной.

И почему-то не звучит оно и близко так язвительно, как ей хотелось.

По небу плывут белые лошади-облака.