Панацея: Королева и Мэр (джен)

Нескончаемая битва, подобная вихрю безумия, истощила их до последней грани бытия. Три светила — древние стражи времени — бесстрастно наблюдали за рождением и гибелью этой войны. Их холодные лучи, не меняясь веками, освещали картину разрушения: там, где некогда величественно вздымался неприступный горный пик, теперь катились морские волны, будто сама природа спешила стереть следы былого величия. А неукротимое пламя, подобное адскому дыханию, пожирало последние останки древнего леса, превращая многовековые деревья в прах и тлен. Огонь танцевал среди руин, отбрасывая причудливые тени, словно призраки погибших воинов всё ещё сражались в этом агонизирующем мире.

Земля, некогда плодородная и щедрая, теперь была усеяна обломками растоптанной веры и разрубленными клинками. Каждый осколок металла, каждый обломок камня хранили отголоски былой мощи — мощи, что некогда казалась несокрушимой. Вся великая сила мира, сконцентрированная в одной точке, оказалась бессильной перед лицом этой трагедии, завершившей свою ужасную миссию. Ветер, проносясь над полем битвы, поднимал клубы пепла, который оседал на изуродованной земле, словно саван, накрывающий могилу целого мира.

— Да… Слишком долго, — прохрипел измученный воин, голос его звучал, как ржавый клинок, скребущий по камню. Он рухнул на холодный камень, выпустив из ослабевших пальцев обломок меча — некогда грозного оружия, теперь ставшего жалким свидетельством его поражения. — Не представлял, что триумф потребует столь чудовищной платы…

Его дыхание было прерывистым, каждое слово давалось с трудом, будто слова — это последние капли крови, вытекающие из раненого тела. Взгляд, когда‑то полный решимости, теперь был затуманен усталостью и болью.

— Тебе ли говорить, юнец? — прозвучал хриплый, могильный голос, будто доносившийся из глубин забытья. В нём слышались отголоски тысячелетий, тяжесть веков и горечь утрат. — Но ты отдал себя без остатка ради победы… За это я воздаю тебе должное.

Воин попытался повернуть голову, но мышцы отказывались подчиняться. Его глаза, полные мутной пелены, с трудом сфокусировались на призрачном облике собеседника.

— Не радует меня твоё признание… Оно не вернёт мне жизни. Как ты вообще можешь говорить? Разве ты не погибла?

— Увы, погибла. Даже я, после такого боя, обречена на вечное безмолвие. С тобой говорит лишь отголосок былого, эхо, задержавшееся на грани миров.

Её голос звучал то громче, то тише, словно ветер, играющий с пеплом. В нём не было злобы, лишь бесконечная усталость.

— Ладно… Хоть что‑то, — прошептал воин, и в его голосе прозвучала горькая усмешка.

Вокруг них царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь шелестом пепла и отдалённым стоном ветра. Семь темнейших ритуалов, одиннадцать легендарных клинков, обращённых в прах, и сокровенные знания, коих он не должен был касаться… Всё это теперь стало частью его судьбы, тяжким грузом, который он нёс до последнего вздоха.

— Знаю, поздно говорить, но… Это было невероятно. Смертный — и такая мощь… Пугающе. Ты мог бы стереть с лица земли целые империи… Но за могущество всегда приходится платить, верно?

Её слова повисли в воздухе, как ядовитый туман, проникая в сознание воина, пробуждая воспоминания о том, чего он уже не мог изменить.

Вокруг героя завихрился зловещий лиловый мрак, словно пытаясь сковать его в своих холодных объятиях. Он ощущал, как тьма проникает в каждую клеточку его тела, высасывая последние остатки тепла и жизни.

— Запретная магия… Проклятия и нестерпимая боль — вот её цена. Даже одно такое заклинание способно уничтожить тело и душу. А семь… Не могу вообразить, какие страдания ты перенёс.

Её голос звучал почти сочувственно, но в нём всё ещё таилась угроза — эхо былой силы, не желающей смириться с поражением.

— Какая разница, если я всё равно умру… Сражаться больше нет сил. Боль потеряла значение, — ответил воин, и его слова прозвучали как приговор, как окончательное признание поражения.

— Глупо.

— Слышал это часто. Но от монстра, подобного тебе, — впервые, — ответил воин. В его голосе, несмотря на слабость, прозвучала нотка вызова.

В ответ раздался лишь зловещий смех, эхом прокатившийся по опустошённой земле. Этот смех был похож на скрежет ржавых цепей, на стон умирающего мира.

— Ты не напал бы на Ведьму, не будучи готовым к этому, верно? Что ж, мне пора. Вечный сон ждёт.

— Убирайся. Замолчи хотя бы перед смертью.

— Хорошо, хорошо… В награду за победу я нарекаю тебя Героем и в знак почтения уважу твою просьбу …

Голос затих, унесённый порывом ветра, растворившийся в безмолвии. Казалось, сама природа вздохнула с облегчением, избавившись от этого призрачного присутствия.

— Ты умерла? — позвал юноша, но ответом ему была лишь тишина.

Тишина была абсолютной, всепоглощающей, словно весь мир затаил дыхание в ожидании неизбежного.

Сухой треск у его ног заставил его опустить взгляд. Он увидел, как лодыжки медленно превращаются в камень — серый, холодный, безжизненный. Серая смерть поднималась вверх, охватывая колени, бёдра… Семь проклятий переплелись, сотворив ужасный феномен: сиреневый дым, клубившийся вокруг его тела, словно пытался поглотить его душу ещё до того, как тело окончательно обратится в камень.

Он попытался пошевелить пальцами, но они уже стали неподвижными, словно высеченными из мрамора. Страх, холодный и липкий, попытался завладеть его сознанием, но он отогнал его — не осталось сил даже на страх.

Теперь и грудь окаменела. Юноша рассмеялся — смех, горький и безнадёжный, вырвался из его груди, словно последний протест против судьбы.

— А я ведь надеялся вернуться домой… Но судьба не припасла для меня счастья.

Он поднял взгляд к небу, к холодным звёздам, которые равнодушно взирали на его страдания. В этот момент он почувствовал странное умиротворение — как будто все тревоги и страхи остались позади, и теперь он мог сказать то, что так долго держал в сердце.

— Белая Лилия, прости меня… Тебе суждено отправиться к моей матери в одиночку. Прости, я не могу ничего обещать… Я верю, ты справишься, но умоляю — проживи жизнь, полную добра и света, за нас обоих. Пусть твои дни будут наполнены радостью, которую я не смог тебе подарить. Пусть твой смех звучит так же чисто, как в тот день, когда мы встретились…

Его голос становился тише, слова вырывались с трудом — горло сжималось, превращаясь в камень. Тело каменело всё быстрее, словно время решило ускорить свой ход, чтобы окончательно стереть его из этого мира.

Слишком много имён, слишком мало времени… Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить лица тех, кто был ему дорог. Но перед внутренним взором возникло лишь одно — лицо матери, её добрые глаза, её улыбка, согревающая даже в самые тёмные времена.

— Мама… Прости меня, — прошептал молодой мужчина имя той, что ждала его в старом домике, где каждый уголок хранил воспоминания . — Видно, мне не суждено было обрести счастье… Прости…

Его губы дрогнули в последней улыбке, а затем застыли, превратившись в холодную каменную маску.

Лёгкий свист — и всё закончилось. Осталась лишь статуя человека. Ветер нежно коснулся её поверхности, словно пытаясь стереть следы страданий, но камень оставался неподвижным, храня тайну последней битвы.

А где‑то далеко, в старом домике у края леса, пожилая женщина продолжала ждать.