Не простить (джен)

Я пришла, чтоб опять тебя не простить.

Деметра, “Рок-опера “Персефона””

Я не дам тебе права выбора.

Буду вечность стоять намертво.

Аид и Деметра, “Предназначение” — “Рок-опера “Персефона””

Деметра ненавидела Аида. И будет ненавидеть до тех пор, пока времена года сменяют друг друга. Это ее предназначение, ее суть. Возможно, именно эта ненависть помогает не сойти с ума в пустоте безвременья. Когда другие боги погрузились в вечный сон, не прерываемый тревогами и горестями, когда смирились с утратой сил, Деметра и Аид не могли сдаться, не разрешив спора. Раз за разом Деметра улыбалась торжествующе, хлестко, зло: ее дочь, ее величайшее сокровище, ее Персефона осталась на земле, пить полную чашу жизни: смеяться, плакать, надеяться, бояться — и не знать, что она богиня, не нести ношу забвенья и серости. Вечной весне суждена вечная жизнь. И на этот раз Деметра была готова отпустить дочь: навстречу не смерти, но вечному рождению. Пусть Персефона не рядом с матерью, ей будет хорошо и легко.

Аид ненавидел Деметру. Его ненависть не кипела, не взрывалась, не обрушивалась цунами — она медленно, по капле сочилась ядом и отравляла все. Аид ненавидел весну: Персефона облачалась не в царственно-тяжелые одеяния, подобающие его супруге и госпоже подземного мира, — по ее плечам струилось что-то воздушно-светлое, на голове легкомысленно лежал цветочный венок, пусть и из асфоделей, а глаза сверкали слишком уж радостно. Персефона любила мать — и за это Аид ненавидел Деметру во сто крат сильнее, не желая делить любовь жены ни с кем. Но в какой-то момент Деметре стало мало половины года: она навсегда отняла у Аида Персефону, обрекла ее на вечное перерождение в смертных девушках, на вечную весну и вечную безмятежную жизнь. Аид мог бы принять это, если бы не знал: что бы ни случилось, Персефона не оставила бы его. Пусть боль, пусть забвение и безвременье, пусть боги стали не более чем мухами в янтарной паутине ничего — Персефона, его Персефона, встала бы рядом, сжала его руку теплыми и маленькими пальцами, улыбнулась и пошутила. Аид замер бы на мгновение, зачарованный искорками смеха в зеленых глазах, каким-то листочком в непослушных рыжих кудрях — и пустота отступила бы перед любовью смерти к жизни. Аид знал. И от этого ему хотелось убить бессмертную Деметру.

Они спорили. Много спорили, срывая голос. От их споров дрожала земля, а смертные в страхе шептали молитвы другим богам. Они тратили остатки сил, чтобы задеть друг друга. Побольнее, посильнее, чтобы никогда не зажило, чтобы кровоточило. Деметре ничего больше не нужно было: она добилась, чего хотела. Больнее некуда. И Аид мог сколько угодно зубоскалить и пытаться отомстить: он проиграл. Пока проиграл. Он верил, что Персефона — его предназначение, и им суждено быть вместе. Рано или поздно. А пока: ненависть поможет ему не сойти с ума.

* * *

Они встретились вновь. На этот раз роли сменились: у Аида появился шанс вернуть Персефону. Деметра злилась.

Слова звонко падали на камни, вмиг оказываясь пустыми и ненужными. Их противостояние длилось даже не века — тысячелетия, и они с легкостью могли продолжать фразы друг за другом. С закрытыми глазами чувствовать чужую ненависть и жажду победы. Веру в победу.

— Будет только моя воля! — твердо, уверенно, иначе нельзя, иначе — сон и ничто, иначе — потеря смысла.

— Я не прощу тебя, — обещала Деметра. Ее глаза на полтона светлее, чем у Персефоны, и такие же упрямые.

— Знаю. А я не прощу тебя.

Волосы Деметры светлые и жесткие, как стебли созревшей пшеницы. Аид перебирает их, целуя извечную соперницу — и сестру — в висок. Это не любовь. Это ненависть. Это их попытки навязать свой выбор.

— Ты не любишь ее так, как люблю я, — пальцы Деметры, огрубевшие от работы в поле, вцепляются Аиду в плечи.

— Дай ей решать самой. Она не ребенок.

— Ты первый лишил ее права выбора.

— Она выбирала сама.

И так сотни, тысячи раз. Они давно сбились со счета, а новые слова так и не приходили.

— Замолчи! Замолчи! — наконец просила Деметра, приближаясь на полшага, и прятала лицо у него на груди. — Я тебя ненавижу.

— И это взаимно, — выдыхал ей в макушку Аид, обнимая чужие плечи, чтобы не сойти с ума в одиночестве, не захлебнуться холодным ядом ненависти.

На этот раз они оба чувствовали: грядут перемены.