Что скрывает туман... (джен)

Ледяной дождь методично долбил в крышу дома, который теперь казался пустым склепом. Слишком большим. Слишком тихим. Похороны закончились шесть часов назад. Шесть часов, как я — последний Ленартов. Родители, сестра Карина… всё превратилось в клубок искореженного металла и размытого красного на мокром асфальте под колёсами фуры, вынырнувшей из осеннего тумана. Я остался. Почему? Вопрос висел в воздухе, тяжелее запаха мокрой штукатурки и вчерашних цветов. В глотке стоял ком — плотный, горячий, невыплаканный. Я сидел в гостиной, в кромешной темноте, если не считать мерцающего синим светом экрана телевизора с выключенным звуком. Пустота. Она звенела в ушах настойчивее, чем дождь за окном.

Я не спал. Не мог. Сознание плыло в тягучей жиже между кошмаром, который уже случился, и оцепенением, которое не давало сдохнуть. Воздух в комнате был густым, пропитанным сыростью, запахом старых книг с полки и… чего-то ещё. Кисловатого. Слабого, но навязчивого. Пахнет подвалом, — мелькнула мысль, но я тут же отогнал её. Не сейчас. Только не сейчас.

Скрип.

Я вздрогнул, даже не осознав сначала, откуда звук. Старые половицы. Дом осел, ему тоже не спится. Или ветер. Просто ветер бьёт ставнем о стену.

Скрип. Скрип.

Ближе. Чётко из прихожей. По спине, будто ледяными пальцами, пробежали мурашки. Я замер, впиваясь взглядом в чёрный прямоугольник арочного проёма, ведущего в холл. Сердце заколотилось где-то в основании горла, мелко и часто, как у загнанного зверька.

— Леша… — Шёпот. Тихий, прерывистый, до жути знакомый. Женский.

Карина.

Сердце провалилось куда-то в пятки, а затем взметнулось обратно, застряв в горле. Галлюцинация. Нервный срыв. Единственное логичное объяснение. Я сглотнул тот самый ком и зажмурился изо всех сил. Всё пройдёт. Это нервы. Её нет. Её не может быть.

— Леша, посмотри на меня.

Я открыл глаза.

Она стояла в проёме. Бледная, как мрамор под луной, которую уже неделю не видно из-за сплошных туч. Платье — то самое, тёмно-синее, в котором… её и хоронили. Волосы были мокрыми, будто она только вышла из этого ночного ливня, но на полу под ней не было ни луж, ни капель. Только слабое, фосфоресцирующее сияние, искажающее контуры…

— Ты… не настоящая, — выдавил я, и собственный голос прозвучал хрипло, чужо. — Ты мёртва. Я видел… Я опознавал…

— Я пришла не утешать, — её голос звучал странно: и её, и не её одновременно. Как эхо из глубокого, заброшенного колодца. — Нет времени, Леша. Ты должен знать. То, что мы скрывали. Четырнадцать лет.

Она сделала шаг вперёд. Воздух вокруг неё задрожал, затрепетал, как над раскалённым асфальтом в зной. Холодный запах сырости усилился, смешался с новым, отвратительным ароматом… старой крови? Сырой, холодной земли?

— Карина… — я поднялся с кресла, ноги были ватными, подкашивались. — Уйди. Пожалуйста. Я не вынесу этого…

— Ты должен вынести! — её шёпот стал резким, почти шипением. Глаза, такие знакомые, карие, горели неестественным, лихорадочным блеском. — Иначе будет хуже. Для всех. Оно вырвется.

— Кто? Что вырвется? О чём ты? — Паника, острая и животная, сдавила горло стальным обручем.

— Подвал, Леша. Запертая дверь. Ты же помнишь? Тебе всегда говорили: «Там плесень, опасно, не ходи». Ложь. — Она снова шагнула ближе. От неё тянуло ледяным дыханием, от которого стыла кровь. — Четырнадцать лет назад… была авария. Не только та, сегодняшняя. Был… инцидент. Папа… папа сбил что-то. На глухой лесной дороге. В такой же туман. Но это было не животное.

Я замер. Весь мир сузился до её бледного, страдальческого лица и этого леденящего душу шёпота.

— Не… животное?

— Сущность. Древняя. Живущая в туманах, во влаге, в самой сырости. Папа не понял, что натворил. Привёз… Его… домой. В багажнике. Оно было ранено, обессилено. Но не мертво. — Карина задрожала, её полупрозрачный образ заколебался, словно отражение в луже, куда упал камень. — Дедушка… он знал старые, забытые способы. Он смог заточить Его. В подвале. Ритуал. Серебряные цепи, соляные круги по периметру, знаки на стенах мелом и… чем-то ещё. И… подпитка.

— Подпитка? — Я почувствовал, как всё нутро медленно, неотвратимо холодеет, будто меня самого наполняли этим ледяным дыханием.

— Кровью. Капля… раз в месяц. От каждого из семьи. Чтобы Оно спало. Чтобы цепи держались. — Глаза Карины наполнились такой скорбью, что в ней не было ничего человеческого. — Мы скрывали это от тебя. Ты был слишком мал. Потом… просто привыкли молчать. Боялись. Боялись, что ты не поймёшь. Испугаешься. Сломаешь что-нибудь по незнанию… — Её голос сорвался, стал едва слышным. — Но сейчас… все, кто знал ритуал… все, кто давал свою кровь… ушли. Остался только ты. И цепи… они держатся на вере семьи. На нашей общей силе. А её… больше нет.

Ледяной ужас, настоящий, физический, обволок меня с головой, как этот проклятый туман за окном.

— Значит… Оно…

— Сейчас ещё слабо. Но скоро проснётся. Очень скоро. — Карина посмотрела на окно, за которым клубилась непроглядная, живая мгла. — Этот туман и дождь… это Его стихия. Его сила растёт. Ты должен пойти в подвал. Сейчас. До того, как Оно полностью очнётся. Укрепить соляной круг. Проверить цепи. И… дать свою кровь. На центральный символ на полу. Только твоя кровь, твоя воля могут удержать Его ещё.

Мозг отчаянно буксовал, отказывался воспринимать. Семейная тайна? Пленённый монстр в подвале? Кровные жертвоприношения? Это был чистый, беспробудный бред. Кошмар, вырвавшийся наяву из-за запредельного горя и бессонницы.

— Нет, — прошептал я, отступая к холодной печке. — Это сон. Ты — галлюцинация. Я схожу с ума от горя. Подвал… там просто хлам, старые банки и плесень! Я не пойду туда! Ни за что!

Лицо Карины исказилось — смесь отчаяния, любви и какого-то другого, чужеродного ужаса.

— ЛЕША, НЕ ТУПИ! — её крик прозвучал как визг рвущегося металла, неестественно громко в гробовой тишине дома. Её образ резко померк, стал почти прозрачным. — ОНО УСЛЫШИТ! ОНО…

БА-БАХ!

Глухой, мощный, будто подземный удар снизу потряс весь дом до основания. Люстра над нами закачалась, зазвенев жалобно. И из глубин, явно из подвала, донесся протяжный, скрежещущий, скрипучий звук. Как будто огромный, многотонный кусок ржавого железа с силой волокли по бетонному полу. И запах… этот кислый, гнилостный, удушливый запах ударил в нос с такой силой, что свело скулы.

— Слишком поздно… — шёпот Карины был полон абсолютного, бездонного ужаса. Её фигура начала расплываться, таять, как рисунок на стекле под струёй воды. — Оно проснулось… Оно знает, что ты один… Оно выйдет… И будет убивать… В туман… в дождь… пока не насытится силой… или пока не… — Голос оборвался на полуслове. Её образ дрогнул в последний раз и исчез, растворился в воздухе. Осталось только ледяное пятно на полу в виде силуэта и всепоглощающая, давящая тишина, которую разрывали теперь только стук дождя и…

Скр-р-р-режжж…

…медленный, неумолимый, живой скрежет из-под пола. Ещё один удар — слабее, но настойчивее, целеустремлённее. Что-то билось в старую, дубовую дверь подвала. Методично. С чувством.

Это был не сон. Это не было игрой расстроенного воображения.

Холодный пот струйками стекал по спине под одеждой. Голова гудела, как улей. Но внезапно панику, съёжившую всё внутри, сменила странная, ледяная, острая ясность. Карина говорила правду. Всю правду. Сущность была внизу. И она рвалась наружу. Моя семья… они держали Её в плену четырнадцать долгих лет. Ценой крови. Ценой этой чудовищной, всепоглощающей тайны. Теперь это был мой груз. Мой крест. Мой личный ад.

Ещё один удар. Дверь в прихожей, та самая, что вела вниз, в подвальную бездну, содрогнулась в раме. Старые петли застонали жалобно и грозно. Оно сильное. Очень. Но, слава всем забытым богам, ещё не на полную мощь.

Я огляделся в полумраке, мысли работали с непривычной скоростью. Кухня. Соль. Нужно много соли. Нож. Мне понадобится острый нож… для крови. И фонарь. Самый мощный, что только водился в этом проклятом доме.

Скрежет из-под пола усилился, превратился в яростный рёв. Дверь подвала затрещала, жалобно и громко. По тёмному дереву поползла тонкая, но отчётливая паутинка трещин. Оно почти вышло.

У меня не было больше времени думать о безумии происходящего, о своём сокрушающем горе, о том, «почему я». Остался только леденящий кости ужас, адреналин, жгучий в жилах, и одна чёткая, простая задача: заточить Его обратно. Прежде чем этот ночной туман и бесконечный дождь станут саваном не только для моей семьи, но и для кого-то ещё.

Я рванул на кухню, сметая со стола тяжёлую фаянсовую солонку. Руки тряслись, но движения были резкими, точными, почти автоматными. Соль. Фонарь. Нож. Большой, с широким лезвием, которым отец рубил мясо.

…Сердце бешено колотилось в такт нарастающим ударам из-под пола, словно пытаясь выпрыгнуть из груди.

Внезапно скрежет и удары прекратились. Наступила зловещая, неестественная тишина, нарушаемая только бешеным стуком моего собственного сердца и монотонным, вселенски равнодушным шумом дождя. Слишком тихо. Слишком.

Я замер у кухонного стола, затаив дыхание, всем существом прислушиваясь. Тишина длилась пять секунд… десять… Потом — тихий, влажный, булькающий звук. Как будто что-то большое, слизистое и невероятно тяжёлое выползало из очень узкой щели. Он доносился… не из-под двери подвала. Он доносился из вентиляционной решётки у самого пола в прихожей.

Ледяное понимание ударило, как нож между рёбер.

Оно вылезло. Оно было уже здесь, в доме. Оно двигалось во тьме, в тумане, что начал стелиться по полу тонкой, молочной пеленой из всех щелей под дверью.

Задача только что катастрофически усложнилась.

Теперь это была не оборонительная операция.

Это была охота.В моём же доме.

И добычей был я.