Что скрывает туман... (джен)

Ледяной дождь методично долбил в крышу дома, который теперь казался пустым склепом. Слишком большим. Слишком тихим. Похороны закончились шесть часов назад. Шесть часов, как я — последний Ленартов. Родители, сестра Карина… всё превратилось в клубок искореженного металла и размытого красного на мокром асфальте под колёсами фуры, вынырнувшей из осеннего тумана. Я остался. Почему? Вопрос висел в воздухе, тяжелее запаха мокрой штукатурки и вчерашних цветов. В глотке стоял ком — плотный, горячий, невыплаканный. Я сидел в гостиной, в кромешной темноте, если не считать мерцающего синим светом экрана телевизора с выключенным звуком. Пустота. Она звенела в ушах настойчивее, чем дождь за окном.

Я не спал. Не мог. Сознание плыло в тягучей жиже между кошмаром, который уже случился, и оцепенением, которое не давало сдохнуть. Воздух в комнате был густым, пропитанным сыростью, запахом старых книг с полки и… чего-то ещё. Кисловатого. Слабого, но навязчивого. Пахнет подвалом, — мелькнула мысль, но я тут же отогнал её. Не сейчас. Только не сейчас.

Скрип.

Я вздрогнул, даже не осознав сначала, откуда звук. Старые половицы. Дом осел, ему тоже не спится. Или ветер. Просто ветер бьёт ставнем о стену.

Скрип. Скрип.

Ближе. Чётко из прихожей. По спине, будто ледяными пальцами, пробежали мурашки. Я замер, впиваясь взглядом в чёрный прямоугольник арочного проёма, ведущего в холл. Сердце заколотилось где-то в основании горла, мелко и часто, как у загнанного зверька.

— Леша… — Шёпот. Тихий, прерывистый, до жути знакомый. Женский.

Карина.

Сердце провалилось куда-то в пятки, а затем взметнулось обратно, застряв в горле. Галлюцинация. Нервный срыв. Единственное логичное объяснение. Я сглотнул тот самый ком и зажмурился изо всех сил. Всё пройдёт. Это нервы. Её нет. Её не может быть.

— Леша, посмотри на меня.

Я открыл глаза.

Она стояла в проёме. Бледная, как мрамор под луной, которую уже неделю не видно из-за сплошных туч. Платье — то самое, тёмно-синее, в котором… её и хоронили. Волосы были мокрыми, будто она только вышла из этого ночного ливня, но на полу под ней не было ни луж, ни капель. Только слабое, фосфоресцирующее сияние, искажающее контуры…

— Ты… не настоящая, — выдавил я, и собственный голос прозвучал хрипло, чужо. — Ты мёртва. Я видел… Я опознавал…

— Я пришла не утешать, — её голос звучал странно: и её, и не её одновременно. Как эхо из глубокого, заброшенного колодца. — Нет времени, Леша. Ты должен знать. То, что мы скрывали. Четырнадцать лет.

Она сделала шаг вперёд. Воздух вокруг неё задрожал, затрепетал, как над раскалённым асфальтом в зной. Холодный запах сырости усилился, смешался с новым, отвратительным ароматом… старой крови? Сырой, холодной земли?

— Карина… — я поднялся с кресла, ноги были ватными, подкашивались. — Уйди. Пожалуйста. Я не вынесу этого…

— Ты должен вынести! — её шёпот стал резким, почти шипением. Глаза, такие знакомые, карие, горели неестественным, лихорадочным блеском. — Иначе будет хуже. Для всех. Оно вырвется.

— Кто? Что вырвется? О чём ты? — Паника, острая и животная, сдавила горло стальным обручем.

— Подвал, Леша. Запертая дверь. Ты же помнишь? Тебе всегда говорили: «Там плесень, опасно, не ходи». Ложь. — Она снова шагнула ближе. От неё тянуло ледяным дыханием, от которого стыла кровь. — Четырнадцать лет назад… была авария. Не только та, сегодняшняя. Был… инцидент. Папа… папа сбил что-то. На глухой лесной дороге. В такой же туман. Но это было не животное.

Я замер. Весь мир сузился до её бледного, страдальческого лица и этого леденящего душу шёпота.

— Не… животное?

— Сущность. Древняя. Живущая в туманах, во влаге, в самой сырости. Папа не понял, что натворил. Привёз… Его… домой. В багажнике. Оно было ранено, обессилено. Но не мертво. — Карина задрожала, её полупрозрачный образ заколебался, словно отражение в луже, куда упал камень. — Дедушка… он знал старые, забытые способы. Он смог заточить Его. В подвале. Ритуал. Серебряные цепи, соляные круги по периметру, знаки на стенах мелом и… чем-то ещё. И… подпитка.

— Подпитка? — Я почувствовал, как всё нутро медленно, неотвратимо холодеет, будто меня самого наполняли этим ледяным дыханием.

— Кровью. Капля… раз в месяц. От каждого из семьи. Чтобы Оно спало. Чтобы цепи держались. — Глаза Карины наполнились такой скорбью, что в ней не было ничего человеческого. — Мы скрывали это от тебя. Ты был слишком мал. Потом… просто привыкли молчать. Боялись. Боялись, что ты не поймёшь. Испугаешься. Сломаешь что-нибудь по незнанию… — Её голос сорвался, стал едва слышным. — Но сейчас… все, кто знал ритуал… все, кто давал свою кровь… ушли. Остался только ты. И цепи… они держатся на вере семьи. На нашей общей силе. А её… больше нет.

Ледяной ужас, настоящий, физический, обволок меня с головой, как этот проклятый туман за окном.

— Значит… Оно…

— Сейчас ещё слабо. Но скоро проснётся. Очень скоро. — Карина посмотрела на окно, за которым клубилась непроглядная, живая мгла. — Этот туман и дождь… это Его стихия. Его сила растёт. Ты должен пойти в подвал. Сейчас. До того, как Оно полностью очнётся. Укрепить соляной круг. Проверить цепи. И… дать свою кровь. На центральный символ на полу. Только твоя кровь, твоя воля могут удержать Его ещё.

Мозг отчаянно буксовал, отказывался воспринимать. Семейная тайна? Пленённый монстр в подвале? Кровные жертвоприношения? Это был чистый, беспробудный бред. Кошмар, вырвавшийся наяву из-за запредельного горя и бессонницы.

— Нет, — прошептал я, отступая к холодной печке. — Это сон. Ты — галлюцинация. Я схожу с ума от горя. Подвал… там просто хлам, старые банки и плесень! Я не пойду туда! Ни за что!

Лицо Карины исказилось — смесь отчаяния, любви и какого-то другого, чужеродного ужаса.

— ЛЕША, НЕ ТУПИ! — её крик прозвучал как визг рвущегося металла, неестественно громко в гробовой тишине дома. Её образ резко померк, стал почти прозрачным. — ОНО УСЛЫШИТ! ОНО…

БА-БАХ!

Глухой, мощный, будто подземный удар снизу потряс весь дом до основания. Люстра над нами закачалась, зазвенев жалобно. И из глубин, явно из подвала, донесся протяжный, скрежещущий, скрипучий звук. Как будто огромный, многотонный кусок ржавого железа с силой волокли по бетонному полу. И запах… этот кислый, гнилостный, удушливый запах ударил в нос с такой силой, что свело скулы.

— Слишком поздно… — шёпот Карины был полон абсолютного, бездонного ужаса. Её фигура начала расплываться, таять, как рисунок на стекле под струёй воды. — Оно проснулось… Оно знает, что ты один… Оно выйдет… И будет убивать… В туман… в дождь… пока не насытится силой… или пока не… — Голос оборвался на полуслове. Её образ дрогнул в последний раз и исчез, растворился в воздухе. Осталось только ледяное пятно на полу в виде силуэта и всепоглощающая, давящая тишина, которую разрывали теперь только стук дождя и…

Скр-р-р-режжж…

…медленный, неумолимый, живой скрежет из-под пола. Ещё один удар — слабее, но настойчивее, целеустремлённее. Что-то билось в старую, дубовую дверь подвала. Методично. С чувством.

Это был не сон. Это не было игрой расстроенного воображения.

Холодный пот струйками стекал по спине под одеждой. Голова гудела, как улей. Но внезапно панику, съёжившую всё внутри, сменила странная, ледяная, острая ясность. Карина говорила правду. Всю правду. Сущность была внизу. И она рвалась наружу. Моя семья… они держали Её в плену четырнадцать долгих лет. Ценой крови. Ценой этой чудовищной, всепоглощающей тайны. Теперь это был мой груз. Мой крест. Мой личный ад.

Ещё один удар. Дверь в прихожей, та самая, что вела вниз, в подвальную бездну, содрогнулась в раме. Старые петли застонали жалобно и грозно. Оно сильное. Очень. Но, слава всем забытым богам, ещё не на полную мощь.

Я огляделся в полумраке, мысли работали с непривычной скоростью. Кухня. Соль. Нужно много соли. Нож. Мне понадобится острый нож… для крови. И фонарь. Самый мощный, что только водился в этом проклятом доме.

Скрежет из-под пола усилился, превратился в яростный рёв. Дверь подвала затрещала, жалобно и громко. По тёмному дереву поползла тонкая, но отчётливая паутинка трещин. Оно почти вышло.

У меня не было больше времени думать о безумии происходящего, о своём сокрушающем горе, о том, «почему я». Остался только леденящий кости ужас, адреналин, жгучий в жилах, и одна чёткая, простая задача: заточить Его обратно. Прежде чем этот ночной туман и бесконечный дождь станут саваном не только для моей семьи, но и для кого-то ещё.

Я рванул на кухню, сметая со стола тяжёлую фаянсовую солонку. Руки тряслись, но движения были резкими, точными, почти автоматными. Соль. Фонарь. Нож. Большой, с широким лезвием, которым отец рубил мясо.

…Сердце бешено колотилось в такт нарастающим ударам из-под пола, словно пытаясь выпрыгнуть из груди.

Внезапно скрежет и удары прекратились. Наступила зловещая, неестественная тишина, нарушаемая только бешеным стуком моего собственного сердца и монотонным, вселенски равнодушным шумом дождя. Слишком тихо. Слишком.

Я замер у кухонного стола, затаив дыхание, всем существом прислушиваясь. Тишина длилась пять секунд… десять… Потом — тихий, влажный, булькающий звук. Как будто что-то большое, слизистое и невероятно тяжёлое выползало из очень узкой щели. Он доносился… не из-под двери подвала. Он доносился из вентиляционной решётки у самого пола в прихожей.

Ледяное понимание ударило, как нож между рёбер.

Оно вылезло. Оно было уже здесь, в доме. Оно двигалось во тьме, в тумане, что начал стелиться по полу тонкой, молочной пеленой из всех щелей под дверью.

Задача только что катастрофически усложнилась.

Теперь это была не оборонительная операция.

Это была охота.В моём же доме.

И добычей был я.

Я рванул к столу. Рука врезалась в груду крупной соли, которая с тихим шелестом рассыпалась из опрокинутой солонки. Я сгрёб её горстями в карманы джинсов — матерчатые мешки тут же отяжелели, набитые хрустящими кристаллами. Фонарь! Где чёртов фонарь? Второй ящик, под раковиной. Пальцы, скользкие от пота, нащупали холодный металлический цилиндр. Есть. Я щёлкнул выключателем — яркий, слепящий луч прорезал кухонную тьму, выхватив из небытия знакомые детали: стол, стул, пятно на обоях. Из прихожей донеслось резкое, шипящее «ш-ш-ш», будто луч света обжёг невидимую плоть. Шелестящий звук, доносившийся оттуда, на мгновение стих.

Нож. Нужен нож. Для ритуала… и для чего-то гораздо более приземлённого и страшного. Я схватил первый попавшийся — тяжёлый, с широким, слегка зазубренным лезвием, которым мама когда-то рубила тушки бройлеров. Рукоять была липкой и тёплой в моей потной ладони. Я сунул его за пояс сзади, под футболку. Холод металла просочился сквозь тонкую ткань, прижавшись к пояснице.

Тишина в прихожей была теперь густой, зловещей, прислушивающейся. Туман клубился уже выше плинтуса, медленно превращая пол в молочное, движущееся болото. Булькающий звук возобновился, но теперь он явно перемещался. Справа. В сторону гостиной. Оно обходило. Оно искало. Меня? Или путь к выходу на улицу, к туману и дождю, где, как сказала Карина, оно станет сильнее?

Адреналин, острый и горький, ударил в голову, прочищая мысли сквозь толщу паники. Подвал. Мне нужно загнать его ТУДА. Обратно в клетку. Но как? Как загнать обратно в ловушку невидимую, бесформенную слизь, которая уже на свободе?

В памяти всплыли, как обжигающие угли, слова Карины: Соль. Цепи. Кровь. Соль замедляет? Ослабляет? Луч фонаря тоже сработал… Свет? Огонь? У меня не было огня. Но соль… соли было много.

Я сжал в кулаке полную горсть крупных, острых кристаллов. Они впивались в кожу ладони. Глотнув воздух, густой от запаха сырости и чего-то металлически-сладкого, прогорклого, я шагнул из кухни в прихожую, направляя луч фонаря точно туда, где секунду назад слышался тот самый шелест.

Свет упёрся в клубящийся, особенно плотный участок тумана у пола, у самой стены. И в нём… что-то двигалось. Не тень от мебели. Не игра света. Это была сама тьма, принявшая иную, чужую плотность. Бесформенная масса, размером с крупную собаку, но лишённая чётких очертаний. Она колыхалась, как маслянистая лужа на асфальте, но двигалась целенаправленно, ползя вдоль плинтуса к приоткрытой двери в гостиную. На полу за ней оставался влажный, отвратительно блестящий след, воняющий болотной тиной, ржавчиной и чем-то ещё — падалью, оставленной на влажной земле.

Оно меня не видело. Ещё нет. Но чувствовало? Слышало стук моего сердца, которое колотилось, как отчаянный молоток, пытающийся выбить дверь из клетки рёбер?

Я поднял руку, сжатую в кулаке с солью. Просто брось. Брось и беги к двери подвала. Открой её. Заманивай. Это был безумный план. Но другого не было.

Я разжал пальцы и швырнул горсть соли прямо в центр колышущейся, тёмной массы.

ПШШШШШ!

Звук был точь-в-точь как от раскалённого докрасна металла, опущенного в ледяную воду. Тень вздрогнула, резко сжалась, будто её обдали кислотой. Из неё вырвался пронзительный, раздирающий слух визг — высокий, скрежещущий, не имеющий ничего общего ни с одним земным звуком. Масса метнулась в сторону, отпрыгнув от рассыпанных кристаллов, как от открытого пламени. На полу, куда попала соль, туман мгновенно рассеялся, а маслянистый след почернел, зашипел и поднял струйки едкого, сероватого дыма.

Работает!

Сущность — теперь я не сомневался в этом слове — откатилась к противоположной стене, подальше от света фонаря и ядовитой для неё соли. Она снова сжалась в тёмный, плотный, дрожащий комок. Но визг сменился низким, грудным, угрожающим рычанием, исходящим будто не из неё, а из самой толщи тумана, из сырости в стенах. Она не отступала. Она злилась.

Время кончилось. Я бросился вдоль стены, к той самой двери в подвал. Нужно было открыть её. Создать путь назад в ловушку. Но как заставить эту тварь, эту разумную слизь, добровольно зайти в своё заточение?

Дверь была старой, массивной, из тёмного дуба, с тяжёлым железным засовом, почерневшим от времени. Я нащупал холодную, шершавую скобу. Затвор, со скрипом и скрежетом, поддался. Я потянул дверь на себя. Она открылась с протяжным, жалобным стоном, обдав меня волной ледяного, спёртого воздуха, пахнущего плесенью, землёй и… тем самым металлическим запахом, только в тысячу раз сильнее.

Ещё одно рычание — громче, ближе, прямо за моей спиной. Я оглянулся, светя фонарем в сторону гостиной.

Тень снова двигалась. Не ползла, а обтекала разбросанную соль широкой, умной дугой. И она росла. Поднималась по стене, как чёрная, живая плесень, растекаясь по обоям, стремясь отрезать меня не только от кухни, но и… от единственного выхода на улицу? Нет. Она создавала полукруг, в центре которого оставался только я и зияющий чёрный провал открытой двери в подвал.

Она не пыталась убежать.

Она загоняла меня вниз.

Нет времени. Я рванул дверь на себя. Заскрипели петли, пронзительно и громко в тишине. Из черного зева подвала хлынул поток того самого кисло-гнилостного смрада, теперь смешанный с запахом старой крови, сырой земли и… чего-то безвозвратно погибшего. И тишины. Не пустоты — зловещей, полной ожидания тишины. Там, внизу, была его тюрьма. И, возможно, единственное место, где у меня оставался призрачный шанс.

Я встал в проёме, спиной к черноте подвала, лицом к колышущейся тьме в прихожей. Фонарь в одной руке, другая снова залезла в карман, нащупывая соль. Холод ножа за поясом был единственной твёрдой точкой в этом качающемся мире.

«Ну что ж, тварь», — прошептал я, и мой голос, хриплый, прозвучал чужим, но невероятно твёрдым в гробовой тишине дома. — «Хотела на волю? Попробуй пройти через меня.»

Тень замерла. Потом медленно, с отвратительной, разлитой грацией, поползла вперёд. Навстречу слепящему свету. Навстречу мне. Рычание переросло в низкое, пульсирующее урчание — звук первобытного голода и беспредельной ненависти. Туман сгущался вокруг неё, как доспехи из молочной мглы.

Я швырнул вторую горсть соли. ПШШШ! Звук был резче, злее. Визг оглушил, заставив содрогнуться стёкла в дверях. Тень отхлынула, съежилась, почернела на миг. Я прыгнул в сторону, свет фонаря яростно резал тьму, выхватывая клубящиеся, маслянистые очертания, пытавшиеся уйти из луча. Оно было быстрым. Очень. Мерзкий булькающий звук преследовал меня по пятам, пока я отступал к кухне, засыпая пол за собой редкой, но едкой дорожкой из соли. Свет и соль держали его на расстоянии, но это не могло длиться вечно. Оно училось обходить преграды, становилось умнее с каждой секундой.

Время истекло. Я рванул обратно, к двери подвала. Последний шанс. Распахнул её настежь, крикнув что-то бессвязное — вызов, проклятие, безумную молитву — и бросился в черноту, вниз по крутым, скользким ступеням. Свет фонаря скакал, выхватывая из мрака заплесневелые стены, паутину, груду ящиков. За мной — влажный, тяжёлый шлепок, скрежет чего-то острого по бетону ступеней. Оно последовало.

Воздух подвала сомкнулся вокруг меня — тяжёлый, спёртый, пропитанный вековым ужасом. Я споткнулся обо что-то металлическое, тяжёлое — цепи. Толстые, ржавые, валявшиеся на полу. И в центре комнаты, под низким сводчатым потолком — выщербленный каменный круг, испещрённый потускневшими, но всё ещё различимыми знаками. Внутри круга — лужа тёмной, засохшей слизи и… свежий, зловонный, влажный след. Её логово.

Я высыпал остатки соли прямо перед собой, на пол у входа в круг, и отступил в самую его середину. Тварь заползла в подвал. Она казалась больше. Темнее. Будто впитала в себя за минуту весь туман, что был наверху. Её бесформенное, колышущееся тело заполнило проход, блокируя выход. Рычание перешло в протяжный, победный вой, от которого кровь стыла в жилах.

Нож. Ритуал требовал крови. Моей крови. На центральный символ. Прямо сейчас.

Я выхватил нож из-за пояса. Не думая, не чувствуя боли, только ледяную решимость, я провёл лезвием по ладони. Острая, жгучая боль, и тёплая кровь хлынула, заливая руку. Я швырнул окровавленный нож в тварь — глухой, мокрый хлюп, новый визг. Не убить, но отвлечь, выиграть секунды. Я прыгнул на колени в центр круга, шлепая окровавленной ладонью по холодным, испещрённым знаками камням, выкрикивая заклинания, о которых Карина лишь шептала — бессвязные, дикие слова, вбитые страхом в самую глубь памяти.

СВЕТ!

Не от фонаря, который валялся в стороне, освещая пыль. От самого круга. Тусклый, мертвенно-зелёный, фосфоресцирующий свет вспыхнул под моими руками. Он заставил тварь отпрянуть с шипением, будто её ударили током. Цепи на стенах зашевелились. Задребезжали, зазвенели, будто невидимые, могучие руки натягивали их из пустоты. Тварь завыла, забилась, пытаясь вырваться из этого зелёного света, из подвала. Но сияние крепчало, наливаясь густым, ядовитым цветом. Цепи взметнулись, словно живые чёрные змеи, обвивая колышущуюся тьму, впиваясь в неё. Ещё один душераздирающий, последний визг — и тварь рухнула в самый центр круга, сжавшись в плотный, дрожащий, тёмный комок. Свет погас так же внезапно, как и вспыхнул.

Остался только тусклый луч валявшегося фонаря и абсолютная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь тихим, булькающим хрипом заточённой сущности.

Я рухнул на холодный камень, сжимая кровоточащую ладонь. Голова гудела, в глазах плясали зелёные пятна. Это… сработало. На время. Но цепи на стенах выглядели хлипкими, проржавевшими до дыр. Знаки на камнях — стёртыми, потрёпанными веками. Моя кровь на камне казалась ничтожной, быстро чернеющей лужицей.

{Две недели спустя}

Газеты кричали чёрными заголовками: «ТУМАННЫЙ МАНЬЯК: ТРЕТЬЯ ЖЕРТВА!» Под заголовком — размытая фотография: переулок за вокзалом, оцепленный жёлтой лентой, лужа, странно блестящая под вспышками фотокамер. Как та, что оставалась после Неё.

Я сидел на кухне в полной темноте, шторы наглухо задернуты, хотя на улице был хмурый день. Ладонь ныла под толстой повязкой. На столе передо мной лежали вырезки. Все убийства — строго в туман или под проливным дождём. Все жертвы — найдены… пустыми. Не просто мёртвыми. Будто высосанными изнутри, оставленными сухими оболочками. И всегда рядом — следы едкой, маслянистой слизи, которая бесследно испарялась к утру.

Карина больше не являлась. Но холод в доме остался. Особенно стоял он, густой и липкий, возле двери в подвал. Иногда по ночам — тихий, настойчивый скрежет по камню. Оно не спало. Оно ждало. И где-то там, в тумане, кормилось.

Мой «ритуал» был жалкой, детской пародией на то, что делал дед. Нужны были знания. Настоящая сила. То, что знал он. Я обыскал дом сверху донизу. Чердак, заваленный хламом, старые сундуки с бельём. И нашёл. Его дневник. Толстую, кожаную книгу с пожелтевшими, хрупкими страницами, испещрёнными странными символами и угловатым почерком. Упоминания о чистом серебре, определённых травах, собираемых в полнолуние, о лунных циклах. И самое главное, самое страшное: подпитка требовалась регулярно. Не раз в отчаянии. И не только крови. Нужен был страх. Чужой, свежий, животный страх. Именно им Сущность питалась на воле, набирая силу.

Вот почему эти убийства. Ей уже не хватало моей жалкой крови и тихого, личного страха в пустом доме. Она вышла на охоту.

Вчера вечером, пока серый, колючий туман стелился по мостовой, я пошёл туда. К месту последнего убийства. Переулок за вокзалом уже был пуст, полиция убрала ограждения. Но запах остался — тот самый, только в сто раз сильнее, смешанный с железом, медью крови и… чем-то ещё. Горьким. Как полынь. И на мокром, грязном асфальте — едва заметный, полустёртый дождём масляный отблеск. Он вёл не в канализацию, как я думал. Он вёл в сторону промзоны, к старым, заброшенным складам.

Я понял. Я знал, куда она возвращается после охоты. Где прячется, чтобы переварить ужас своих жертв. Где набирается сил для следующего выхода в туман.

Дневник деда лежал передо мной, открытый на странице с тщательным рисунком серебряного кинжала, покрытого витиеватыми, колючими рунами. У меня не было серебра. Не было и малейшего знания, как сделать такой клинок. Но у меня был нож. Тот самый. И фотография третьей жертвы — молодой парень, не старше меня. Его пустые, широко раскрытые глаза смотрели на меня с газетной полосы, обвиняя в бездействии.

Скоро снова пойдёт дождь. Синоптики вяло обещали густой туман к ночи.

Я молча достал из-под стола старый точильный брусок. Провёл лезвием ножа по грубому камню. Ш-ш-ш-к. Резкий, методичный звук резал тишину кухни, заглушая тиканье часов.

Я точил не просто металл.

Я точил свою единственную оставшуюся надежду.

Я точил свою решимость.

Она выйдет снова. Я в этом не сомневался ни на секунду. И я буду ждать. Не в подвале — там её сила, запечатанная в камнях и старых цепях, была слишком велика. Я встречу её там, где она чувствует себя хозяйкой, но не защищена древними стенами. В её новом логове. С ножом, солью и той безумной, хрупкой надеждой, что пожелтевшие страницы дневника деда не лгали о её слабых местах.

Скрежет точильного камня о сталь был моей единственной молитвой в эти дни. Каждый провод лезвия по грубой поверхности — тихим обетом. Я не взывал к богам, в существование которых перестал верить в ту ночь, когда опознавал тела. Я молился остроте. Соли. Хрупким, ускользающим знаниям, которые выцарапывал из дневника. Эти страницы пахли не просто старостью — они воняли страхом, временем и чем-то горьким, вроде полыни и ржавого металла.

Он называл её «Не-Тварью». «Пожиратель Тумана». Сущность, рождающаяся в местах, где грань между мирами истончается до плёнки: в болотных топях, в сердцевине непроглядного тумана, на полях былых массовых смертей. Она пожирала не плоть, а сам страх, самую жизненную силу, оставляя от жертв лишь высохшие, ломкие оболочки. Соль и свет — лишь временные барьеры, раздражители. Огонь и освящённое серебро, приготовленное по особому ритуал, могли причинить ей настоящую боль. Но чтобы уничтожить навсегда… дед писал о «Сердце» — сгустке её первозданной энергии, который она всегда прятала. Пока оно цело, тварь будет возрождаться, даже будучи рассеянной на молекулы.

Моя рука под повязкой ныла тупой, постоянной болью. Шрам был не напоминанием о боли, а клеймом цены. Цены моего прежнего неверия. Цены их многолетнего, гнетущего молчания.

Мой «охотничий» набор был жалким подобием того, что описывал дед. Мешок с крупной солью, смешанной с высушенной и истёртой в пыль полынью — по записям, эта смесь должна была ослаблять её связь с туманом. Несколько бутылок с самодельной зажигательной смесью — бензин и моторное масло, огонь для бедных и отчаянных. Верный фонарь. И он — нож. Простой, стальной, без единой руны, но заточенный до бритвенной остроты. Не серебряный. Но он должен был справиться. Должен был.

Холодный пот выступил на спине ледяными каплями, когда я в последний раз подошёл к двери в подвал. Оттуда, сквозь щели, тянуло леденящим дыханием и доносился тот самый, ненавистный булькающий хрип. Тихий. Насмешливый. Она знала, что я здесь. Знала, что я что-то затеваю. Но подвал был её крепостью. Идти туда сейчас значило подписать себе смертный приговор.

Нет. Встреча будет на моих условиях. Вернее, на нейтральной, проклятой земле.

К ночи небо, как и предсказывали, затянулось свинцовой пеленой. Первые тяжёлые капли ударили по крыше, а вскоре из парка пополз туман — живой, плотный, молочно-белый саван, окутывающий улицы. Время пришло.

Я вышел из дома. Сырость мгновенно облепила куртку, пробралась под одежду. Город затих, съёжился, спрятался. Фонари превратились в расплывчатые, беспомощные пятна. Я шёл, сверяясь с картой в голове, куда я перенёс все точки — места убийств. Они выстраивались в чёткую цепь, ведущую к старой промзоне, к заброшенным кирпичным складам у самой реки. Её новое логово. Её новый «дом».

Дорога заняла вечность. Каждый шорох, каждый скрип за спиной заставлял оборачиваться, сжимая в кармане рукоять ножа. Воздух стал густым, им было трудно дышать. И этот запах… Сначала — лишь намёк, отдалённое эхо. Но с каждым шагом к складам он нарастал, становясь осязаемым: ржавчина, гниющее дерево и тот самый, въевшийся в память кисло-сладкий дух, что витал в моём подвале.

Заброшенный комплекс складов стоял как кладбище индустриального исполина. Разбитые окна зияли чёрными, слепыми глазами. Ворота были распахнуты, одна створка оторвалась и висела на единственной скрипящей петле. Я остановился у входа. Тишина. Не мирная, а гнетущая, давящая. Даже барабанящий дождь здесь звучал приглушённо, будто его поглощала сама тьма.

Я переступил порог. Луч фонаря, словно дрожащая сабля, выхватывал из мрака пугающие декорации: гигантские пустые пространства, заваленные остовами станков, горы непонятного хлама, покрытые толстым слоем пыли и белого птичьего помёта. И повсюду — следы. Не человеческие. Маслянистые, отвратительно блестящие полосы на бетоне. Они вели в самую глубь этого лабиринта ржавых металлоконструкций.

Сердце колотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки. Я двигался медленно, приглушая шаги, но каждый из них отдавался гулким, предательским эхом. Я шёл по этим следам, как по нити Ариадны, ведущей прямиком в пасть Минотавра.

И тогда я услышал это. Не бульканье. Не рычание.

Шёпот.

Сначала тихий, неразборчивый, доносящийся отовсюду — из тёмных углов, с закопчённого потолка, из-за груд ржавых бочек. Он был множественным. В нём сплетались голоса. Мужские, женские, детские. Полные невыразимого ужаса, последнего отчаяния, граничащего с безумием.

«…не смотри…»

«…мамочка,мне страшно…»

«…отпусти…»

«…ОНО здесь…»

Последние мысли. Предсмертные мольбы. Их страх. Она не просто пожирала их. Она впитывала, как губка, и теперь транслировала обратно, создавая леденящую душу симфонию кошмара. От этого становилось физически дурно. Мурашки бежали градом, в висках стучал набат.

— Заткнись, — прошипел я, сжимая фонарь так, что пластмасса затрещала.

Шёпот стих на миг, а затем возобновился с новой, издевательской силой.

«…он пришёл…»

«…мальчик…»

«…одинокий мальчик…»

«…как сестрёнка…»

Я замер. Карина. Она посмела касаться её памяти. Гнев, внезапный, яростный и очищающий, на миг испепелил весь страх. Я рванулся вперёд, уже не таясь, бежал навстречу этому мерзкому хору из загробного мира.

Следы привели меня в самый огромный цех. Высокий потолок терялся в непроглядной черноте. И в центре… было гнездо.

Это не поддавалось описанию. Казалось, сама тьма здесь сгустилась, сплавилась с туманом, слизью и какими-то тёмными обломками. Я разглядел клочья одежды, пустые кошельки, рассыпанные по полу. И повсюду — те самые серые, сморщенные «ошмётки», что оставались от людей. Воздух был густым, сладковато-тошнотворным, как в морге.

А на стенах… Боже, на стенах были рисунки. Сделаны не краской, а чем-то тёмным и засохшим. Искажённые лица, фигуры, тонущие в тумане, падающие машины… и мой дом. Рисунок моего дома с чёрной дырой подвала был самым большим, самым детальным.

Шёпот стал оглушительным, он вибрировал в костях, в зубах.

И тогда Тварь явилась во всей своей «красе».

Она вытекла из самой густой тени под гнездом. Это была уже не бесформенная масса. У неё были щупальца — длинные, гибкие, стелющиеся по полу с мерзкой грацией. И некое подобие головы — продолговатый вырост с двумя угольными провалами, которые были чернее самой тьмы. Она выросла, заполнив собой полцеха. Её булькающее дыхание стало громким, как рёв дизельного двигателя.

«…Алексей…» — прошептали десятки голосов из одной утробы. — «…принёс… себя… в дар…»

Я сбросил рюкзак с плеча, расстегнул его. Соль с полынью. Мой первый и последний аргумент.

— Нет, — мой голос прозвучал низко и чётко, без тени дрожи. — Я пришёл забрать то, что ты у меня украла.

Я швырнул полную горсть смеси прямо перед собой. Белая пыль рассыпалась по грязному бетону. ПШШШШ! Тварь вздрогнула всем телом, отпрянула. Шёпот сменился яростным, злобным шипением. Луч фонаря, направленный ей в «лицо», заставил щупальца дёрнуться и отползти.

Но она не отступила. Она привыкла. Одно из щупалец, тонкое и острое, как рапира, метнулось ко мне с невероятной, змеиной скоростью.

Я едва успел отпрыгнуть. Конечник с глухим чвяком вонзился в бетон там, где я стоял секунду назад, оставив после себя дымящуюся, кислотную ямку. Запах гари и едкой химии ударил в нос.

Я бросил ещё соли, создавая перед собой полукруг. Она замедлила её, но не остановила. Тварь стала обходить преграду, её щупальца поползли по стенам и потолку, пытаясь зайти с флангов. Шёпот нарастал, давил на сознание, пытаясь парализовать волю.

«…один…»

«…никто не придёт…»

«…как тогда…в машине…»

Картинки всплывали против воли. Яркий свет фар в молоке тумана. Визг тормозов. Звон бьющегося стекла…

— Довольно! — закричал я, выхватывая первую бутылку. Сорвал тряпичный фитиль, чиркнул зажигалкой и швырнул её в самую гущу тёмной массы.

Бутылка разбилась. ВЗРЫВ! Огненный шар, жёлтый и яростный, озарил цех на мгновение, отбрасывая гигантские, пляшущие тени. Тварь взревела — на этот раз в звуке была настоящая, физическая боль. Огонь лип к её слизистой оболочке, пожирая её. Она откатилась, сбивая пламя, её щупальца бешено бились по полу.

Успех! Но короткий. Огонь потух почти так же быстро, как вспыхнул. Но он причинил вред. Теперь на её «теле» зияли чёрные, обугленные пятна, из которых сочилась густая, чёрная жижа.

Ярость. Чистая, неконтролируемая ярость исказила её и без того уродливый облик. Она двинулась на меня, уже не обращая внимания на соль. Щупальца засвистели в воздухе, как бичи.

Я отступал, отбивался ножом. Лезвие вонзалось во что-то упругое и скользкое, и тварь взвывала, но это были лишь поверхностные раны. Одно щупальце обвилось вокруг моей голени. Через ткань джинсов я почувствовал ледяной холод, высасывающий силы. Страх, дикий и животный, снова поднялся в горле.

Из последних сил я ткнул ножом в щупальце и рванул на себя. Хруст, похожий на ломающиеся сухие ветки. Тварь отдернула конечность с визгливым воем. Я попятился, споткнулся о ржавый лом и рухнул на спину. Фонарь вылетел из ослабевшей руки, покатился и с глухим стуком погас.

Тьма.

Абсолютная, всепоглощающая, тактильная тьма. И в ней — булькающее, торжествующее дыхание и шепот, который теперь звучал прямо над моим лицом, в сантиметре от кожи.

«…конец…»

«…съест…»

«…как сестрёнку…»

Я лежал, беспомощный, чувствуя, как ледяная сырость окутывает меня, проникает под одежду. Я проиграл. Я был так глуп и самонадеян.

И в этот миг полного отчаяния, в кромешной черноте, я увидел его.

Слабый, пульсирующий свет. Исходил он из самого центра твари, из-под обугленных, почерневших тканей. Тусклое, салатовое свечение, размером с кулак. Оно билось неровно, как аритмичное сердце.

Сердце. То, о чём писал дед. Её ядро. Её слабое место. Она светилась в инфракрасном спектре? Или это была чистая энергия, видимая только в полной темноте? Неважно.

Она была в паре метров, готовясь нанести последний удар. Она не знала, что я это вижу. Что её любимая тьма предала её, выдала главную тайну.

Моя рука нащупала на поясе последнюю бутылку. Зажигалка. Это был последний шанс. Прицелиться в темноте. В сердце.

Я вскочил на ноги, чиркнул зажигалкой. Маленькое, жёлтое пламя озарило её приближающуюся морду и моё перекошенное, окровавленное лицо.

— Вот же оно! — прохрипел я и изо всех сил швырнул бутылку прямо в пульсирующее зелёное пятно.

Полет казался вечностью. Бутылка кувыркнулась в воздухе, пламя фитиля осветило её на миг…

И попала точно в цель.

На этот раз взрыв был другим. Не просто вспышкой огня. Это был взрыв света. Яркого, ослепительно-белого, с зелёными прожилками, как мини-молния. Тварь издала звук, не поддающийся описанию — вселенский визг рвущейся плоти и духа. Её тело начало разваливаться, расползаться, как желе на раскалённой сковороде. Свет бился внутри неё, и с каждой пульсацией тварь уменьшалась, таяла на глазах.

Шёпот превратился в оглушительный, слитый воедино крик, а затем… в тишину.

Свет погас.

Я стоял, опираясь на колено, тяжело и хрипло дыша в полной темноте. В воздухе пахло озоном, гарью и смертью. Я на ощупь нашёл фонарь, трясущейся рукой зажёг его. Луч дрожал, выхватывая из мрака место битвы.

На том месте, где была тварь, осталась лишь большая, черная, обугленная отметина на полу и несколько медленно испаряющихся луж едкой слизи. Никакого сердца. Никакого свечения.

Она исчезла. Но я знал. Я чувствовал это каждой клеткой. Это не было концом. Я разрушил её физическую форму, ранил её, возможно, очень серьёзно. Но Сердце уцелело. Оно сбежало, ускользнуло в туман, в сырость, в другое измерение — не знаю куда.

Я повернулся и побрёл прочь, спотыкаясь о хлам. Я был измотан до предела, весь в синяках, но жив. Впервые за долгие недели я чувствовал не всепоглощающую пустоту, а нечто иное. Холодную, стальную цель.

Она вернётся. Ей потребуется время — недели, месяцы — чтобы восстановиться, найти новое логово. Но она вернётся. А пока… пока в городе наступило затишье. Туманные убийства прекратились так же внезапно, как и начались.

Я вышел на улицу, сделал глубокий, жгучий глоток холодного ночного воздуха. Дождь почти прекратился, туман редел, рассеивался. Где-то в разрывах туч проглядывала бледная, безразличная луна.

Я посмотрел на свой дом вдали, тёмный и безмолвный. Он больше не был моей тюрьмой, склепом воспоминаний.

Он стал моей базой. Моей крепостью. Моей мастерской.

У меня была работа. Нужно было найти способ создать настоящее оружие — не бутылки с бензином, а то самое освящённое серебро. Изучить дневник деда до последней запятой. Найти слабые места в обороне. И быть готовым.

Она думала, что охота окончена. Она думала, что я — всего лишь жертва, отложенная на потом.

Но она жестоко ошибалась.

Теперь охотник был я.