Крылья Пери (джен)

За окном раздался грохот. Такой сильный, что семилетний мальчик под лоскутным одеялом не просто проснулся, а высоко подскочил над своей цветастой, небогатой курпача.⁽¹⁾ Его сердце бешено колотилось, а стены родного хавли⁽²⁾ ходили ходуном в такт. В просвет между ставнями жахнуло яркой огненной вспышкой. Не сразу мальчик понял, что расхныкался от страха — его собственные всхлипы заглушило криками, доносившимися с улицы. К крикам примешивалось странное хлопанье, словно сотня людей одновременно рукоплескало приезжему канатоходцу в базарный день.

И смех. Нечеловеческий, мерзкий, злорадный.

Мальчик испуганно замер, комкая замусоленный уголок одеяла в руках. За стеной явственно послышался топот. Бежало, как минимум, две пары ног. Затем раздался звериный рык. Удар. Короткий надрывный вопль. Этот голос был знако́м мальчику, знако́м до боли — хотя прежде никогда не звучал... так.

— Мама... — внутри всё похолодело. — Мамочка!

Вопль сменился каким-то странным бульканьем. Зловещее, неведомым образом казавшееся куда более громким, чем шум с улицы, оно постепенно перерастало в свистящий хрип. И в этом хрипе, к ужасу своему, мальчик различал собственное имя: Рамин. И ещё одно слово.

Беги.

А затем раздалось мерзкое чавканье.

Паралич спал так же неожиданно, как появился. Рамин подскочил, словно его ужалили, и бросился в сторону окна. Очертания комнаты расплывались от слёз, передвигаться приходилось почти наугад. Благо, недалеко. Мыслить связно не получалось, он лишь раз за разом повторял про себя, как хиндуварские брахманы повторяют свои мантры на базарах: «Рамин, беги. Рамин, беги. Рамин...».

Нужно было перемахнуть через подоконник, прямо в розовые кусты у стены дома. А там и до оградки палисадника недалеко. Оттуда он смог бы осмотреться и понять, что происходит. Куда бежать дальше.

«Рамин, беги».

Он был в шаге от окна, когда позади него распахнулась дверь. Металлическое кольцо звякнуло о глинобитную стену. Ни с того ни с сего подумалось, что в побелке от такого удара наверняка осталась трещина. Мама бы за такое заругала. Мама...

В спину дунуло сквозняком. В носу запахло солью, дымом, маминой цветочной водой и почему-то тандыр-кабобом.⁽³⁾ Рамин отчаянно рванулся к подоконнику, и в тот же момент сильный удар выбил щеколду и растворил ставни. Одна целиком слетела с петель: деревянный угол наотмашь ударил по скуле. Рамина отбросило назад, лопатками на циновки. Комнату озарило пляшущее оранжевое марево пожарищ с улицы, крики стали громче. Тяжёлый топот со стороны родительской спальни — тоже. Шум спереди и шум сзади зеркалили друг друга, усиляли, сливались, как две тяжёлые волны, прямо над распластавшимся на полу мальчиком. На короткий миг Рамину показалось, что он тонет.

Слёзы всё ещё размывали мир вокруг, но Рамину не нужно было видеть чётко, чтобы понимать: закрывший собою потолок крылатый силуэт — склонившееся над ним чудовище. Чудовище, пришедшее из глубины дома. Чудовище, которое только что убило его мать.

Дальше всё было как в тумане. Крылатая тварь задрала лапу, чтобы ударить когтями наотмашь. Только... лапу ли? Или всё же человеческую руку? От этой мысли почему-то стало ещё страшней.

«Рамин, беги».

И он зажмурился, пытаясь сбежать от кровожадного нечто хоть куда-нибудь — пусть даже этот побег был возможен лишь в темноту собственных крепко сжатых век.

Рамин ждал удара, но так его и не почувствовал. Вместо этого он услышал удар. Через мгновение чей-то яростный вскрик перемешался с чьим-то болезненным визгом.

Что? Кто? Рамин запоздало понял: окно распахнулось не просто так. Как видно, в комнату одновременно ворвалось двое — просто с разных сторон.

Подёрнутый чернильным сумраком мир дёрнулся и поплыл. Рамина куда-то несли.

— Мальчик! — шепнули ему прямо в ухо. — Мальчик, ты в порядке?

Рамин вздрогнул. Кто-то вежливо трогал его за рукав.

— Вы в порядке, ага?

Понадобилось мгновение, чтобы Рамин понял, где находится. Точнее, не где — когда. Место было прежним. Изменился лишь он сам — ему уже далеко не семь лет. Уже четверть века как не семь.

— В порядке, — широко улыбнулся Рамин, демонстрируя ровный ряд жемчужно-белых зубов. — Задумался, ага, не беспокойтесь. Ну так что? Нравится вам мой хавли?

Плосколицый ага, приезжий купец сары-даль с рыжими, заплетёнными в мудрёную косу волосами, ретиво закивал.

— На первой линии базарной площади, в отличном состоянии — мне подходит, подходит идеально. Из этого дома выйдет отличная лавка. Только... Вы уверены, что хотите его продать? Вы же говорили, это единственное, что досталось вам от родителей?

Рамин пожал плечами.

— Единственное материальное, да. Но не единственное вообще. Главное наследие продать нельзя, дорогой ага. Оно вот здесь живёт, пока жив я сам. — С этими словами он приложил ладонь к груди.

Купец развёл руками.

— Я рад это слышать, любезный!

Что-то блеснуло под широким рукавом. Рамин сузил глаза. Купец тут же проследил за взглядом. Его лицо стало проницательней.

— Да, вы правильно увидели, Рамин-ага. Это — сдерживающие браслеты. Надел, как и любой законопослушный джинн-переселенец, на карауле у городских врат — и не сниму, пока я в городе или пока великий салтан Абу Давуд не распорядится иначе.

— Значит, вы — не человек, — задумчиво проговорил Рамин.

Ага то ли хмыкнул, то ли крякнул в ответ. Смежил веки. И без того узкие глаза, раскосые, как у всех сары-далей, стали похожими на две тонкие чёрные полосы на жёлтом, скуластом лице. Ещё секунду назад ага казался Рамину ровесником, но этот простой жест неуловимо изменил что-то, и на мгновение в заострившихся чертах проступила печать бесчисленных прожитых лет.

— Послушайте, Рамин-ага, судьба джинна непостоянна, как лик гуля. И мне надоело это безмерно. Я хочу обычной, спокойной жизни. Торговать. Веселиться. Есть вкусную еду, спать на мягкой перине, желательно в обнимку с красивой гурией. Жить — и не думать о чужих битвах, чужих страстях и чужих желаниях. Я прибыл в Гулистан, потому что здесь никто не сможет меня поработить. Только здесь я смогу выдохнуть, зная, что завтра меня не поймают, не затолкают в лампу, в старый чайник, в джезву чьей-то бабушки⁽⁴⁾ — и не заставят исполнять чужие прихоти. Гулистан — моё пристанище, мой новый дом. Клянусь бородами семи пророков, как же я могу желать зла этому прекрасному городу и его жителям? Так скажите же мне, любезный мой Рамин-ага, то, что я — не человек, повлияет на нашу сделку?

Рамин поспешно покачал головой, выставил вперёд руки.

— Простите мне моё замешательство, ага. Я не имею предубеждений к существам, не думайте. Разве что к некоторым... крылатым.

Помимо воли его лицо перекосило.

Джинн благодарно кивнул.

— Тогда будем считать, наша сделка заключена, Рамин-ага. Завтра с утра сходим к кадию и подпишем бумаги, там же передам вам золото. Моя мечта о лавке взамен на вашу мечту. Всё честно. А здесь — бахшиш.⁽⁵⁾ Даже за задаток не считайте. Других претендентов придётся вам огорчить, мой дорогой дженаб.⁽⁶⁾

Рамин улыбнулся ещё шире, принимая кошель. Взвесил на ладони — не меньше пятнадцати золотых. Неплохо. Совсем неплохо.

— Я не дженаб, ага. Всего лишь пекарь.

Хитро подмигнув, джинн крякнул.

— Всего лишь пекарь, который хочет открыть школу для сирот? Не скромничайте, ага. Даже денег с продажи дома, даже помощи вакфа⁽⁷⁾ принцессы Кибрии — и обеих этих сумм, вместе взятых — не хватит вам на все расходы!

Рамин лишь пожал плечами, словно говоря: «и такие случаются чудеса». Не пожелал рассказывать всё, обнажать душу постороннему.

Зачем уходить в долгие рассуждения о том, как двадцать пять лет от заката до рассвета он горбатился у тандыра? Как с девятилетнего возраста пел и танцевал в харабатах⁽⁸⁾ вечерами? Как откладывал каждую монетку, почти не тратя на собственные нужды — лишь пара сценических рубах из пёстрого атласа, которые сам себе штопал, новые струны для отцовского саза⁽⁹⁾ и расходы для души: одежда, кров да бесплатный хлеб с наватом⁽¹⁰⁾ то голодному уличному мальчонке, то зашуганной отчимом соседской девочке-хромоножке, то бродяжке-занджистанке с выбитыми зубами.

Возможно, не отдай он столько дирхамов на хлопок, хлеб и нават для чужих, скопил бы на задуманное куда раньше. Но весь смысл был в том, чтобы помогать. Так же, как когда-то помогли ему. Отсрочка в пару лишних зим, конечно, отдалила желаемое, зато и тихой радости принесла немало. Да и чужими этих детей он не считал.

Все сироты друг другу родня.

Как бы то ни было, последняя — внушительная — часть средств завтра ляжет в его карман. И, о чудо, на этом, последнем, шаге ему было по пути ни с кем иным, как с джинном. Самым настоящим джинном, прямо как в сказке. И, прямо как в сказке, джинново чутьё не ошиблось — их сделка и правда даст Рамину возможность, наконец, исполнить заветную мечту. Правда, лишь одну из двух — но вторая всё равно была невыполнима. Рамин знал это и давно смирился. Тоску по несбыточному он направил в свои песни.

Забавно, что обе мечты зародились здесь. Обе — в один день. По злой иронии судьбы, то был самый грустный день в его жизни.

Новый хозяин хавли уже полчаса как откланялся, а Рамин будто прирос ногами к половицам. Он долгое время тут не жил и не испытывал тоски по этому месту, но именно в отчем доме особенно остро ощущалась тоска по родителям.

Здесь мать учила его петь, а отец — играть на сазе. Как наяву Рамин услышал смех: его, раскатистый, её, мелодичный, свой, счастливый. Услышал треньканье струн под пальцами отца и материнские газели.⁽¹¹⁾ Уже несколько лет, как Рамин был старше них обоих — очень странное чувство. Отец угас от болезни за год до смерти матери. Бородатый жгучий красавец с чёрными длинными волосами и сильными руками — Рамин пошёл в него. Отец оставался весёлым до конца: он ушёл мирно, в тёплой постели, с тенью светлой улыбки на устах. К несчастью, с мамой всё случилось совсем иначе.

Взгляд скользнул по стенам. Задержался на пятачке справа от двери, в которую минуты назад вышел желтолицый джинн. Если приглядеться внимательно, вмятина от металлического кольца была ещё видна. Рамин подошёл, коснулся пальцами, ощущая кожей шероховатый скол глины. Свежая побелка поверх трещины так и не смогла убрать этот след.

Интересно, а след в его душе когда-нибудь растворится под слоями прошедших лет или тоже останется выщербленной раной, которую ничем не залечить?

Ничто другое в этой комнате не выдавало признаков трагедии, которую он чудом пережил в ту ночь. Не осталось ни кровавых разводов на полу, ни глубоких царапин на дверном косяке. Оконные ставни Рамин тоже давно починил. Но память не нуждалась в крючках из страшных отметин. Хватило одной, невинной — едва заметная глазу вмятинка на стене воскресила всё: крики, запахи, страх, боль. Рамин словно наяву видел, как в двух шагов от него билось в аркане крылатое тело. Он лишь потом понял, что оно было женским — если ту тварь вообще можно было назвать женщиной. Страшной женщиной: она разорвала путы за пару ударов сердца и тут же бросилась прямо на Рамина, но что случилось дальше, он не помнил. То ли от страха, то ли от удара он потерял сознание, а очнулся, только когда его уже вынесли из дома. Сильные руки прижимали его к тёплой груди, от чьих-то чёрных волос пряно пахло сандалом и удом, ласковый голос шептал, что ему ничего не грозит — и Рамин почему-то поверил. А потом голос запел, убаюкивая, и Рамин поверил до конца.

В руках своего ангела-хранителя — прозвища лучше Рамин так и не смог подобрать за двадцать пять лет — он крепко заснул, чтобы назавтра проснуться другим человеком.

Человеком, который решил, что его спасение стало знаком — и Рамин будет возвращать долг, помогая таким же, как он сам — пусть и иначе. Человеком, который не проживёт ни дня подаренной ему жизни впустую. Человеком, который видел по ночам кошмары с крылатыми кровожадными чудищами. Но не только их.

Иногда во сне он снова чувствовал запах сандала и уда — и слышал голос, который пел.

1) Стёганый матрас, который используется для лежания или сидения на полу. Часто является заменой как стульям, так и кровати.

Вернуться к тексту

2) Частный дом, обычно с внутренним двориком, огороженным стеной.

Вернуться к тексту

3) Мясо, запечённое в тандыре, большой глиняной печи.

Вернуться к тексту

4) Джезва — сосуд для приготовления кофе, представляющий собой ковшик с длинной ручкой.

Вернуться к тексту

5) Чаевые, иногда — взятка.

Вернуться к тексту

6) «Господин», «милостивый государь» — уважительная форма обращения.

Вернуться к тексту

7) Фонд, который используется для постоянной поддержки социальных, религиозных или благотворительных учреждений.

Вернуться к тексту

8) «Обители опьянения» — заведения, где выступают певцы и танцоры, пока почётные гости едят и пьют.

Вернуться к тексту

9) Саз — музыкальный инструмент типа лютни семейства тамбуров.

Вернуться к тексту

10) Сладость, традиционная разновидность леденцового сахара. Представляет собой сахар в виде крупных кристаллов.

Вернуться к тексту

11) Тип лирической восточной поэзии, название также применимо к песням, написанным в том же стиле.

Вернуться к тексту