Проверено на грамотность 
За окном раздался грохот. Такой сильный, что семилетний мальчик под лоскутным одеялом не просто проснулся, а высоко подскочил над своей цветастой, небогатой курпача.(1) Его сердце бешено колотилось, а стены родного хавли(2) ходили ходуном в такт. В просвет между ставнями жахнуло яркой огненной вспышкой. Не сразу мальчик понял, что расхныкался от страха — его собственные всхлипы заглушило криками, доносившимися с улицы. К крикам примешивалось странное хлопанье, словно сотня людей одновременно рукоплескало приезжему канатоходцу в базарный день.
И смех. Нечеловеческий, мерзкий, злорадный.
Мальчик испуганно замер, комкая замусоленный уголок одеяла в руках. За стеной явственно послышался топот. Бежало, как минимум, две пары ног. Затем раздался звериный рык. Удар. Короткий надрывный вопль. Этот голос был знако́м мальчику, знако́м до боли — хотя прежде никогда не звучал... так.
— Мама... — внутри всё похолодело. — Мамочка!
Вопль сменился каким-то странным бульканьем. Зловещее, неведомым образом казавшееся куда более громким, чем шум с улицы, оно постепенно перерастало в свистящий хрип. И в этом хрипе, к ужасу своему, мальчик различал собственное имя: Рамин. И ещё одно слово.
Беги.
А затем раздалось мерзкое чавканье.
Паралич спал так же неожиданно, как появился. Рамин подскочил, словно его ужалили, и бросился в сторону окна. Очертания комнаты расплывались от слёз, передвигаться приходилось почти наугад. Благо, недалеко. Мыслить связно не получалось, он лишь раз за разом повторял про себя, как хиндуварские брахманы повторяют свои мантры на базарах: «Рамин, беги. Рамин, беги. Рамин...».
Нужно было перемахнуть через подоконник, прямо в розовые кусты у стены дома. А там и до оградки палисадника недалеко. Оттуда он смог бы осмотреться и понять, что происходит. Куда бежать дальше.
«Рамин, беги».
Он был в шаге от окна, когда позади него распахнулась дверь. Металлическое кольцо звякнуло о глинобитную стену. Ни с того ни с сего подумалось, что в побелке от такого удара наверняка осталась трещина. Мама бы за такое заругала. Мама...
В спину дунуло сквозняком. В носу запахло солью, дымом, маминой цветочной водой и почему-то тандыр-кабобом.(3) Рамин отчаянно рванулся к подоконнику, и в тот же момент сильный удар выбил щеколду и растворил ставни. Одна целиком слетела с петель: деревянный угол наотмашь ударил по скуле. Рамина отбросило назад, лопатками на циновки. Комнату озарило пляшущее оранжевое марево пожарищ с улицы, крики стали громче. Тяжёлый топот со стороны родительской спальни — тоже. Шум спереди и шум сзади зеркалили друг друга, усиляли, сливались, как две тяжёлые волны, прямо над распластавшимся на полу мальчиком. На короткий миг Рамину показалось, что он тонет.
Слёзы всё ещё размывали мир вокруг, но Рамину не нужно было видеть чётко, чтобы понимать: закрывший собою потолок крылатый силуэт — склонившееся над ним чудовище. Чудовище, пришедшее из глубины дома. Чудовище, которое только что убило его мать.
Дальше всё было как в тумане. Крылатая тварь задрала лапу, чтобы ударить когтями наотмашь. Только... лапу ли? Или всё же человеческую руку? От этой мысли почему-то стало ещё страшней.
«Рамин, беги».
И он зажмурился, пытаясь сбежать от кровожадного нечто хоть куда-нибудь — пусть даже этот побег был возможен лишь в темноту собственных крепко сжатых век.
Рамин ждал удара, но так его и не почувствовал. Вместо этого он услышал удар. Через мгновение чей-то яростный вскрик перемешался с чьим-то болезненным визгом.
Что? Кто? Рамин запоздало понял: окно распахнулось не просто так. Как видно, в комнату одновременно ворвалось двое — просто с разных сторон.
Подёрнутый чернильным сумраком мир дёрнулся и поплыл. Рамина куда-то несли.
— Мальчик! — шепнули ему прямо в ухо. — Мальчик, ты в порядке?
Рамин вздрогнул. Кто-то вежливо трогал его за рукав.
— Вы в порядке, ага?
Понадобилось мгновение, чтобы Рамин понял, где находится. Точнее, не где — когда. Место было прежним. Изменился лишь он сам — ему уже далеко не семь лет. Уже четверть века как не семь.
— В порядке, — широко улыбнулся Рамин, демонстрируя ровный ряд жемчужно-белых зубов. — Задумался, ага, не беспокойтесь. Ну так что? Нравится вам мой хавли?
Плосколицый ага, приезжий купец сары-даль с рыжими, заплетёнными в мудрёную косу волосами, ретиво закивал.
— На первой линии базарной площади, в отличном состоянии — мне подходит, подходит идеально. Из этого дома выйдет отличная лавка. Только... Вы уверены, что хотите его продать? Вы же говорили, это единственное, что досталось вам от родителей?
Рамин пожал плечами.
— Единственное материальное, да. Но не единственное вообще. Главное наследие продать нельзя, дорогой ага. Оно вот здесь живёт, пока жив я сам. — С этими словами он приложил ладонь к груди.
Купец развёл руками.
— Я рад это слышать, любезный!
Что-то блеснуло под широким рукавом. Рамин сузил глаза. Купец тут же проследил за взглядом. Его лицо стало проницательней.
— Да, вы правильно увидели, Рамин-ага. Это — сдерживающие браслеты. Надел, как и любой законопослушный джинн-переселенец, на карауле у городских врат — и не сниму, пока я в городе или пока великий салтан Абу Давуд не распорядится иначе.
— Значит, вы — не человек, — задумчиво проговорил Рамин.
Ага то ли хмыкнул, то ли крякнул в ответ. Смежил веки. И без того узкие глаза, раскосые, как у всех сары-далей, стали похожими на две тонкие чёрные полосы на жёлтом, скуластом лице. Ещё секунду назад ага казался Рамину ровесником, но этот простой жест неуловимо изменил что-то, и на мгновение в заострившихся чертах проступила печать бесчисленных прожитых лет.
— Послушайте, Рамин-ага, судьба джинна непостоянна, как лик гуля. И мне надоело это безмерно. Я хочу обычной, спокойной жизни. Торговать. Веселиться. Есть вкусную еду, спать на мягкой перине, желательно в обнимку с красивой гурией. Жить — и не думать о чужих битвах, чужих страстях и чужих желаниях. Я прибыл в Гулистан, потому что здесь никто не сможет меня поработить. Только здесь я смогу выдохнуть, зная, что завтра меня не поймают, не затолкают в лампу, в старый чайник, в джезву чьей-то бабушки(4) — и не заставят исполнять чужие прихоти. Гулистан — моё пристанище, мой новый дом. Клянусь бородами семи пророков, как же я могу желать зла этому прекрасному городу и его жителям? Так скажите же мне, любезный мой Рамин-ага, то, что я — не человек, повлияет на нашу сделку?
Рамин поспешно покачал головой, выставил вперёд руки.
— Простите мне моё замешательство, ага. Я не имею предубеждений к существам, не думайте. Разве что к некоторым... крылатым.
Помимо воли его лицо перекосило.
Джинн благодарно кивнул.
— Тогда будем считать, наша сделка заключена, Рамин-ага. Завтра с утра сходим к кадию и подпишем бумаги, там же передам вам золото. Моя мечта о лавке взамен на вашу мечту. Всё честно. А здесь — бахшиш.(5) Даже за задаток не считайте. Других претендентов придётся вам огорчить, мой дорогой дженаб.(6)
Рамин улыбнулся ещё шире, принимая кошель. Взвесил на ладони — не меньше пятнадцати золотых. Неплохо. Совсем неплохо.
— Я не дженаб, ага. Всего лишь пекарь.
Хитро подмигнув, джинн крякнул.
— Всего лишь пекарь, который хочет открыть школу для сирот? Не скромничайте, ага. Даже денег с продажи дома, даже помощи вакфа(7) принцессы Кибрии — и обеих этих сумм, вместе взятых — не хватит вам на все расходы!
Рамин лишь пожал плечами, словно говоря: «и такие случаются чудеса». Не пожелал рассказывать всё, обнажать душу постороннему.
Зачем уходить в долгие рассуждения о том, как двадцать пять лет от заката до рассвета он горбатился у тандыра? Как с девятилетнего возраста пел и танцевал в харабатах(8) вечерами? Как откладывал каждую монетку, почти не тратя на собственные нужды — лишь пара сценических рубах из пёстрого атласа, которые сам себе штопал, новые струны для отцовского саза(9) и расходы для души: одежда, кров да бесплатный хлеб с наватом(10) то голодному уличному мальчонке, то зашуганной отчимом соседской девочке-хромоножке, то бродяжке-занджистанке с выбитыми зубами.
Возможно, не отдай он столько дирхамов на хлопок, хлеб и нават для чужих, скопил бы на задуманное куда раньше. Но весь смысл был в том, чтобы помогать. Так же, как когда-то помогли ему. Отсрочка в пару лишних зим, конечно, отдалила желаемое, зато и тихой радости принесла немало. Да и чужими этих детей он не считал.
Все сироты друг другу родня.
Как бы то ни было, последняя — внушительная — часть средств завтра ляжет в его карман. И, о чудо, на этом, последнем, шаге ему было по пути ни с кем иным, как с джинном. Самым настоящим джинном, прямо как в сказке. И, прямо как в сказке, джинново чутьё не ошиблось — их сделка и правда даст Рамину возможность, наконец, исполнить заветную мечту. Правда, лишь одну из двух — но вторая всё равно была невыполнима. Рамин знал это и давно смирился. Тоску по несбыточному он направил в свои песни.
Забавно, что обе мечты зародились здесь. Обе — в один день. По злой иронии судьбы, то был самый грустный день в его жизни.
Новый хозяин хавли уже полчаса как откланялся, а Рамин будто прирос ногами к половицам. Он долгое время тут не жил и не испытывал тоски по этому месту, но именно в отчем доме особенно остро ощущалась тоска по родителям.
Здесь мать учила его петь, а отец — играть на сазе. Как наяву Рамин услышал смех: его, раскатистый, её, мелодичный, свой, счастливый. Услышал треньканье струн под пальцами отца и материнские газели.(11) Уже несколько лет, как Рамин был старше них обоих — очень странное чувство. Отец угас от болезни за год до смерти матери. Бородатый жгучий красавец с чёрными длинными волосами и сильными руками — Рамин пошёл в него. Отец оставался весёлым до конца: он ушёл мирно, в тёплой постели, с тенью светлой улыбки на устах. К несчастью, с мамой всё случилось совсем иначе.
Взгляд скользнул по стенам. Задержался на пятачке справа от двери, в которую минуты назад вышел желтолицый джинн. Если приглядеться внимательно, вмятина от металлического кольца была ещё видна. Рамин подошёл, коснулся пальцами, ощущая кожей шероховатый скол глины. Свежая побелка поверх трещины так и не смогла убрать этот след.
Интересно, а след в его душе когда-нибудь растворится под слоями прошедших лет или тоже останется выщербленной раной, которую ничем не залечить?
Ничто другое в этой комнате не выдавало признаков трагедии, которую он чудом пережил в ту ночь. Не осталось ни кровавых разводов на полу, ни глубоких царапин на дверном косяке. Оконные ставни Рамин тоже давно починил. Но память не нуждалась в крючках из страшных отметин. Хватило одной, невинной — едва заметная глазу вмятинка на стене воскресила всё: крики, запахи, страх, боль. Рамин словно наяву видел, как в двух шагов от него билось в аркане крылатое тело. Он лишь потом понял, что оно было женским — если ту тварь вообще можно было назвать женщиной. Страшной женщиной: она разорвала путы за пару ударов сердца и тут же бросилась прямо на Рамина, но что случилось дальше, он не помнил. То ли от страха, то ли от удара он потерял сознание, а очнулся, только когда его уже вынесли из дома. Сильные руки прижимали его к тёплой груди, от чьих-то чёрных волос пряно пахло сандалом и удом, ласковый голос шептал, что ему ничего не грозит — и Рамин почему-то поверил. А потом голос запел, убаюкивая, и Рамин поверил до конца.
В руках своего ангела-хранителя — прозвища лучше Рамин так и не смог подобрать за двадцать пять лет — он крепко заснул, чтобы назавтра проснуться другим человеком.
Человеком, который решил, что его спасение стало знаком — и Рамин будет возвращать долг, помогая таким же, как он сам — пусть и иначе. Человеком, который не проживёт ни дня подаренной ему жизни впустую. Человеком, который видел по ночам кошмары с крылатыми кровожадными чудищами. Но не только их.
Иногда во сне он снова чувствовал запах сандала и уда — и слышал голос, который пел.
1) Стёганый матрас, который используется для лежания или сидения на полу. Часто является заменой как стульям, так и кровати.
2) Частный дом, обычно с внутренним двориком, огороженным стеной.
3) Мясо, запечённое в тандыре, большой глиняной печи.
4) Джезва — сосуд для приготовления кофе, представляющий собой ковшик с длинной ручкой.
5) Чаевые, иногда — взятка.
6) «Господин», «милостивый государь» — уважительная форма обращения.
7) Фонд, который используется для постоянной поддержки социальных, религиозных или благотворительных учреждений.
8) «Обители опьянения» — заведения, где выступают певцы и танцоры, пока почётные гости едят и пьют.
9) Саз — музыкальный инструмент типа лютни семейства тамбуров.
10) Сладость, традиционная разновидность леденцового сахара. Представляет собой сахар в виде крупных кристаллов.
11) Тип лирической восточной поэзии, название также применимо к песням, написанным в том же стиле.
В тёмных прохладных коридорах дворца струилась ночная мгла. Ни масляные факелы на стенах, ни продолговатые окошки под потолком, впускавшие под крышу салтана Абу Давуда свет звёзд, ни блики от начищенных до зеркального блеска бронзовых табличек, усеянных письменами — оберегами от нечисти — не могли рассеять эту мглу.
Внезапно в узком переходе — том самом, что вёл от восточной анфилады салтанского дивана,(1) — тьма зашевелилась. Непростая тьма — она была чернее и гуще, чем обычный ночной сумрак, и куда тяжелее него. Вязкие дымчатые клубы забурлили в воздухе, поднимаясь с пола: они рождались на уровне порога одного из покоев, лениво вздымались над расписными паласами и неспешно пускались в путь. Струи тьмы ползли строго в одном направлении, переплетаясь в движении, как клубок жирных агатовых змей, почуявших добычу. Всё дальше и дальше, мимо дверей и лестниц, поворот за поворотом. Ползли так, словно тьма точно знала, куда ей было нужно. Так, словно тьма была разумна.
Была ли она каким-то проявлением злых сил? Как знать. Увидь эту плотную живую поволоку придворный богослов, то, конечно, завопил бы что есть мочи: «Во имя солнцеликого Митры, сие есть колдовство, чёрное колдовство!». И тут же схватился бы сухонькой рукой за сердце, поняв, что ни одна бронзовая табличка на стене не то, что не защитила — даже не звякнула, дабы предупредить обитателей дворца о недобрых чарах. А вот принц Кайс Мирза бы, хохотнув, выпустил прямо в зловещий туман порцию собственного — всегда набитая отборным шахдане(2) трубка, казалось, давно и намертво приросла к его руке. И пьяно захихикал бы в голос, воскликнув, что считает преступлением раскуривать столь ядрёный сабз(3) в его дворце и без него. Маленькая принцесса Кумринисса сказала бы, что наверняка самой Ночи приспичило погулять и размять свои натруженные ноженьки — чистая детская душа не заметила бы и крупинки опасности в этой клубящейся мгле. И лишь старшая принцесса Кибрия поняла бы сразу, что это и почему оно здесь, но, улыбнувшись, просто подмигнула бы загадочной субстанции.
Однако ни придворного богослова, ни салтанзаде,(4) никакой другой живой души в коридоре не было, и никто не стал свидетелем того, как тьма, доползя до некой богато украшенной резными вензелями двери, замедлилась, осела и замерла. Из её плотной массы родилось тонкое чёрное щупальце и, скрутившись тугой струйкой, скользнуло в замочную скважину.
За дверью доносились голоса. Голоса спорили. Обладатели голосов, к слову, оказались далеко не дураками, и предусмотрительно озаботились тем, чтобы спор их в коридоре слышен не был — у порога громко журчали шадраваны.(5) Однако живая лоза тьмы, просочившаяся внутрь покоев, легко миновала узорчатые фонтанчики, юркнула в угол комнаты и, свернувшись на ковре дымчатым котом, навострила призрачные уши.
— Мой товар — шедевр всех шедевров, Бурхан-дженаб! — горячо бахвалился обладатель высокого, до приторности елейного голоса. — Клянусь бородами семи пророков, в этот раз я привёз юношей и девушек слаще пряного щербета! Сколько зим живу, таких прелестных не видал — тонкостанные, как кипарисы, юные, как молочные ягнята! И кого только нет: занджистанки с агатовой кожей, белокурые русы из Ях-зема, сары-дали с лицами цвета старого золота, пышногрудые волоокие синдийки из Хиндувара, чинийки с маленькими ступнями и раскосыми глазами... Пусть покарает меня солнцеликий Митра, если это — не лучшая поставка за двадцать лет!
— И это, любезный Азиз, не имеет никакого значения, — парировал второй голос — глубже и холоднее первого. — Пернатая ведьма как коршун бдит над всеми халват-хана(6) города. Даже в харабаты, где льются не пот и семя, а лишь танцы, песни и вино, она теперь запустила когтистые лапы. Туда и мышь без её ведома не проскочит, а ты про своих «ягнят». С каждым годом хватка проклятой всё сильней — не продохнуть. Так что не расхваливай, не береди душу. Не выйдет ничего. Пока не поздно, вези ты свой товар дальше, в Турфан или Хиндувар — здесь им места не найдётся.
— Бурхан-дженаб, неужели никак? Ведь в прошлый раз нам удалось... Ягнёночек тут, ягнёночек там, так и пристроили самых сочных — и все остались довольны. Вы не беспокойтесь, знаете ведь, достопочтенный, покорный ваш Азиз — купец честный, благодетеля своего не обидит. Трёх самых красивых синдиек оставит для вас, и солидный бахшиш, конечно, куда без бахшиша…
— Не в бахшише дело, Азиз, — возразил дженаб, едва сдерживая раздражение. — В ведьме. В прошлый раз человек лишился жизни из-за наших дел. Хороший человек, мой человек. В этот раз я рисковать не буду. Ни людьми, ни собственной головой. Не стоят твои рабы и твоё золото моего места и моей жизни. Раз есть запрет на торговлю наложниками, то ничего не поделать. Увози.
— Но как же это, милостивый господин? — запричитал купец. — Гулистан — столица мира, а вы, Бурхан-дженаб, Бурхан-шах — один из столпов, на котором зиждется его благополучие! Ваше слово здесь закон, все это знают, от Ях-зема до Занджистана! Нельзя товар скромного слуги вашего, Азиза, устроить по халват-хана и харабатам — то вашим высоким повелением давайте оставим их в серали повелителя! Он ведь совсем не стар ещё, а мои девочки, мои сахарные куколки, смогут подарить славному салтану много сыновей!
— Азиз, ты ведь вроде человек неглупый. Почему же пытаешься выставить глупцом меня? Почему льстивым своим языком решил копать мне могилу? — Бурхан-дженаб явно злился. — Сераль давно закрыт для любой, кто не вступит с благословенным салтаном в законный брак. Ложе повелителя охраняется как крепость — никто пернатой ведьме не указ. И бдит проклятая за ним днём и ночью. Рабство в Гулистане она искореняет калёным железом, а началось это безумие с покоев повелителя. Нашептала, заворожила милостивого нашего Абу Давуда, пусть славится его род в веках. Ты знаешь это отлично, не можешь не знать! Будь всё иначе, ты сразу предложил бы своих «ягнят» во дворец, ещё и цену бы заломил втридорога. Будь всё иначе, открыто пришвартовал бы свой корабль к городской пристани, а не оставил бы его под охраной в бухте контрабандистов. Будь всё иначе, Азиз, явился бы ты сюда днём, с официальным визитом, а не как вор в ночи. Но всё так, как есть. Всем, в том числе и тебе, известно, что легче слепому попасть стрелой в игольное ушко, чем делать дела под носом у этой… этой…
Бурхан-дженаб разгневался настолько, что не договорил. Подорвался с места, вцепился руками в вышитый бархат на груди и принялся нервно вышагивать туда-сюда. Наконец, ярость возобладала над сдержанностью, и он выпалил:
— Я бы и не принял тебя, не будь ты сыном моей тётки! Явился с целым трюмом «ягнят» в то время, как мы и муху без позволения прихлопнуть боимся. Да я уже одним только разговором с тобой рискую! Только погляди, где мне приходится тебя принимать! У неё прямо под носом! Хитрая ведьма что-то напела повелителю — и все чиновники отныне лишь во дворце жить могут, никаких частных резиденций нам больше не полагается. Без её ведома ни поесть, ни испражниться! Всё выискивает предателей, дрянь пернатая. Дышать уже, дышать невозможно! А ведь будет хуже. И в том сами мы виноваты. Посадили на голову, разрешили верховодить — вот и поделом нам. Ещё мой отец говорил отцу нашего салтана — нельзя, нельзя так привечать бабьё. Дай им волю, тут же покажут нутро! Волос длинный, ум короткий, а желание разрушать — бескрайнее. А эта — полу-пери, тут и дураку понятно, что хуже обычной бабы во стократ. Но нет, покойный наш салтан был слишком благороден, защитницей её назвал, титулы дал, власть. Визирией сделал! Диван был тогда слаб, возразить не сумел. Вот и зазналась нелюдь. И всё подмяла под себя! Время, Азиз, оно на её стороне. Была бы человеком, давно на тот свет отправилась бы, но нет же, она ещё и меня, и сына моего переживёт. Кровь пери, будь она неладна. А ты — «бахшиш»…
Щупальце тьмы лениво потянулось и тихонько заскользило промеж шадраванов к двери, юркнуло в скважину. Тягучее чёрное облако неспеша потекло обратно.
В нескольких пролётах от покоев великого визиря Бурхана распахнулись чернильные, лишённые белков глаза. Насурьмлённые брови презрительно изогнулись. Тяжёлая, едва различимая в зыбком полумраке тень от громадных крыльев ещё впитывала в себя остатки живой тьмы, когда изящные пальцы с длинными, выкрашенными золотой краской ногтями потянулись к письменному столу и резким движением толкнули язычок прикреплённого к сандаловой столешнице колокольчика.
Раздался звон. В следующую секунду на пороге тонувшей в золотом трепете свечей дафтар-ханы(7) появился маленький мальчик-синд в зелёной атласной кабе.(8) В ухе мальчугана сверкнула драгоценная серьга, когда он почтительно поклонился.
— Моя госпожа.
Та, кого он кликал госпожой, коротко кивнула. Едва проступившая благосклонная улыбка тотчас преобразила хищный тонкогубый рот, сделав нечеловеческие черты неуловимо мягче.
— Саид. Скажи девочкам: купец Азиз. Родич Бурхана, турфанец. Пришвартовался в бухте Дахан-е-Тарлик. Следить за каждым шагом.
Саид поклонился вновь и шустро юркнул за дверь. Впрочем, уйти далеко он не успел.
— Саид!
Служка вернулся на оклик, в два прыжка оказавшись на пороге.
«Госпожа» покачала головой и улыбнулась шире.
— Необязательно тебе торчать здесь всю ночь. Как передашь — сходи на кухню, поешь. И не забудь: сегодня готовили халву с шафраном. Угостись кусочком-другим.
Саид вытянулся как степенный бай, почтительно сложил руки на груди, поклонился. А потом, уже выйдя в коридор, припустил исполнять поручение, совершенно по-детски хихикая в голос.
«Госпожа» хмыкнула. Откинулась в кресло с высокой спинкой — насколько позволили крылья. Поесть. Поесть и правда было неплохой идеей.
На столе стояло небольшое медное блюдо, накрытое украшенным каменьями сарпушем(9) с ручкой в виде золотого павлина. Изысканная вещица словно была создана для того, чтобы прятать под собой халву с шафраном. Но, когда сарпуш был снят, никакой халвы под ним не оказалось. На блюде лежало несколько кусков самой обыкновенной тандырной лепёшки.
1) Совета. Здесь используется в значении «зал заседания совета».
2) Дословно — «Королевское зерно». «Благородное» название качественной курительной конопли.
3) Дословно — «зелень», «трава». Эвфемизм марихуаны.
4) Дословно — «дети салтана». Отпрыски правителя обоих полов.
5) Фонтаны, где вода, переливаясь через края чаш, создаёт плотный звуковой барьер — защита от подслушивания.
6) Дословно — «дом уединения». Иными словами, бордель.
7) Дословно — «Дом свитков» или «Архив». В данном контексте — рабочий кабинет.
8) Распашной кафтан длиной до колен или чуть выше.
9) Дословно — «наголовник». Аналог клоша.
— А ты знаешь, моя сахарная Наргис, что раньше в этих землях водились гули?
Рамин закатил глаза настолько далеко вверх, что, гляди на него кто в тот момент, испугался бы, подумав: ифрит вселился в тело человека и теперь мучает, пожрав зрачки.
Так называемых «гостей», которых некоторые артисты привечали в личных комнатах в обмен на вышитый платок, драгоценные подарки и звонкую монету, объединяла общая черта: они, как один, были уверены, что единственные в целом свете знают всё. Крепче, чем сладкие песни и жаркие танцы, крепче даже, чем особенно дорогие в харабатах ночи в объятьях приглянувшихся певиц, пьянили таких гостей звуки собственных голосов. Они распинались и распинались, поучая всех вокруг о том, что, как им думалось, было великой мудростью или страшной тайной, хотя на деле редко оказывалось сколько-нибудь правдивым или же неизвестным любому мелкому базарному прощелыге. Вот и сейчас этот пришлый ях-земец вздумал рассказывать соседке Рамина то, о чём в Гулистане знал каждый садовый крот.
А Рамину приходилось становиться невольным тому свидетелем — стены на этаже были тонкими. Он с радостью вышел бы прочь из комнаты, чтобы не слышать бахвальства очередного толстосума, но к своему часу ему нужно быть готовым — вплести в волосы и бороду бусины для танца, приготовить рубашку и расшитые монетами да бисером шаровары. Делать это больше было негде: для того артистам и предоставлялись личные покои, чтобы одеваться там, чинить одежду и причёсываться. Водить туда богатых гостей было делом вторичным и, благо, добровольным.
— Гулистанцы помнят, любезный дженаб. Не так давно это было...
— Да не о том я, глупышка моя. Куда раньше, ещё до того, как воздвигли городские стены.
Рамин покачал головой. Ещё один сказочник. Этим заморским купцам только дай волю, тут же лагман на уши навешают.
Соседка, впрочем, живо отозвалась:
— Расскажите, дорогой дженаб! Вашей Наргис интересно будет послушать!
Конечно. За звонкую монету она сделает круглые глаза очень даже правдоподобно.
— В те времена, сахарная Наргис, здесь не было ни цветников, ни домов, ни улиц. Но было другое — широкая пустыня, такая выжженная, что Ташна-Земин покажется плодородным лугом. Многие дороги вели через это место — от Турфана к морю, от Чина к Романии, от Хиндувара к Ях-зему. Широкий перекрёсток посреди бескрайних барханов — здесь и поселились гули. И, хоть они могли стать большим несчастием для караванов, купцы очень быстро нашли с гулями общий язык. Взяли за правило отдавать им своих мертвецов или пленных преступников взамен на безопасный тракт. Одно время даже торговали с ними.
Рамин отчётливо услышал, как Наргис всплеснула руками.
— С гулями? Торговали, мой дженаб?
Интерес певицы раззадорил купца — Рамин так и слышал, как тот подбоченился и надулся важным индюком, разглагольствуя дальше.
— Так и было. И длилось это долго, говорят — может, даже столетия. Но людям надоело такое соседство. Обязанность скармливать гулям мясо соплеменников тяготила их — можно понять. Пусть ваша старая вера и велела отдавать тела на прокорм зверям и птицам, потчевать ими гулей богословы посчитали грехом. Ну и нелегко было перевозить с собой мертвецов по горячей пустыне. Живых преступников набирать на прокорм стражам пустыни тоже было несподручно. Опасно это. Мало ли что те могли учинить в дороге, зная, какую судьбу им готовят? Да и гули — не котята. Кому захочется рисковать товаром и жизнью, проезжая мимо их кибиток? Кого обрадует нужда всякий раз пересекаться с тварями, жрущими человеческую плоть и меняющими лица, как танцовщица — шали?
Купец сделал паузу. Рамин слышал, как тот пьёт вино большими глотками. Раздался звон неаккуратно поставленной на столешницу пиалы. А уже через секунду — журчание. Наргис наполняла пиалу из большого кувшина.
— В общем, купцы роптали, правители Хиндувара, Чина и Турфана крутили в пальцах бороды, а потом всё решилось одним днём. Далекий предок вашего салтана снарядил отряд сарбазов — и они за ночь перебили всё гулье поселение. Так этот человек и сделался местным царьком, а на этом месте со временем построил город. В отличие от гулей, плату за проезд он брал деньгами — и город вырос быстро. Правда, насколько были тому рады соседи, мы опустим, красавица Наргис. — Гость пьяно хохотнул. — Тела ведь, как оказалось, куда дешевле золота.
— Вы так мудры, дорогой дженаб! Ваша Наргис не знала всего этого!
Рамин, вплетавший очередную бусину в волосы, глядя на себя в зеркало, живо изобразил, что его вот-вот вывернет наизнанку. Пусть его кривляний никто и не видел, кроме него самого — но так слушать хмельные бредни ях-земца и почти убедительные восхищённые возгласы Наргис было немного терпимей.
— Потому и говорят знающие люди, моя сахарная, что пращур вашего салтана не просто так нарёк этот город Гулистаном. Да, всем известно, как написано в книгах: имя сей край получил за розовые сады, что цветут здесь везде, куда ни плюнь.(1) Но есть и другая версия: завоеватель просто не стал менять того названия, что дали этому месту прежние хозяева.(2) То ли в знак уважения, то ли в насмешку — кто уж теперь знает. Может, беда у него была с фантазией.
Гость прыснул. Вновь отпил вина. А затем продолжил: чванливо, словно главный устаз городской китаб-ханы.(3)
— Те дела давно быльём поросли. Многие годы люди и вовсе считали гулей сказками. Но сказки эти были широко известны, даже до тундры Ях-зема дошло предание о той стоянке гулей на перекрёстке в далёкой пустыне. И сохранилось оно у нас, в суровом холоде снегов, дольше и лучше, чем на своей родине, в землях непостоянных ветров и песка. Потому мы помним, а вы — давно уже нет. И слово «гуль», кстати, у нас тоже прижилось. Так мы зовём голубей — такие же зловредные грязные твари. Пернатые крысы.
Рамин взял новую бусину. Что ж, как бы иноземный купец ни сочинял, доля правды в его словах была. В чём-то голуби и гули были похожи. Опять послышался плеск: в пиалу гостя лилась новая порция красного романского.
— Вы усладили мой слух и наполнили мой ум, господин. За ваши интересные истории пришла пора и Наргис отплатить вам. Хотите теперь вы меня послушать, мой дорогой дженаб? Любую песню вам спою. О родных лесах Ях-зема? О злоключениях хиндуварского принца, обращённого тигром? А, может, о джинне, что жил в лампе и любил красивую деву из степи Сары-Даль?
— От тебя хочу других песен, красавица, — масляно заявил ях-земец. — Менее мудрёных, но более сладких.
В следующую секунду раздалось тихое «ой» и, сразу после — наигранно стыдливое девичье хихиканье. Как видно, купец подобрался вплотную к Наргис и нагло её ущипнул.
— Вот таких бы вздохов и писков от тебя послушал, сахарок, — прохрипел он, влажно причмокивая губами. Вино явно кружило ему голову, и он вёл себя всё развязней. — Пока буду нежить тебя на мягкой твоей перине. Истории я горазд рассказывать и сам. Но, раз хочешь музыки, пусть другие бренчат, харабатня тут или как? Позови этого, как его... Пекаря, в общем. Даже до Ях-зема дошла о нём молва: говорят, что лучшие песни о любви балакает ваш «гулистанский соловей». Пущай вот теперь нас с тобой и развлечёт самый именитый горлодёр — ничего не жалко для моей сладенькой!
— Рамин-ага гостей в покоях не привечает, мой милый дженаб, — с жеманным смешком ответила Наргис. Судя по шуршанию, она уже вовсю начала помогать «милому дженабу» избавляться от одежды. — Поёт только на сцене. Ни разу за всё время не принял расшитого платка от гостя.
Ях-земец надменно фыркнул.
— Цену, поди, набивает? Или за свой срам опасается? Дык, ты позови и скажи, что мне его пекарские булки без надобности. Песни нужны. Щедр буду. Раз моя девочка хочет...
Раздалось громкое мычание, шорох. Звон. На ковёр явно упало несколько медных браслетов.
Рамин скривился. Но Наргис, прекрасно знавшая его отношение к подобному, просьбу ях-земца исполнять не спешила.
— Дорогой мой дженаб, не в деньгах дело — в принципах. В этом он упрям. Будь иначе, не гнул бы он днём спину над тандыром. Не принимает Рамин-ага лично, и ничего с этим не поделать. Захотите его послушать — так ближе к полуночи, внизу, в общем зале...
— Ну что ты за глупышка, сахарок? Всё в этом мире продаётся и покупается. Нужно лишь знать цену.
Рамин напрягся. Люди подобного склада становились наглее и упрямей с каждой новой порцией вина. А этот уже выпил достаточно, чтобы потерять все представления о приличиях. Заявится сюда — не избежать скандала. Рамин не умел, как та же Наргис, вежливо улыбаться, выслушивая пренебрежительное «глупышка», «сахарок». Не стерпел бы. Пусть это и заняло долгие годы, но деньги он предпочитал копить тем путём, на котором ему приходилось меньше иметь дел с такими вот «гостями».
Благо, успешно: завтра он продаст дом, и, с учётом скопленного здесь и в пекарне, у него, наконец, будет достаточно золота, чтобы выкупить здание старой гарм-ханы.(4) Там и будет его школа. И есть уже дети, которые ждут — ждут так же страстно, как и он сам, так же считают часы. Эти дети готовы помогать ему белить, чистить и красить. И он очень не хотел бы являться на их глаза со следами недавней драки на лице.
Наргис, видно, тоже понимала, что настойчивость купца в этом деле ни к добру. Она попыталась обратить всё в шутку.
— Не в Гулистане, мой дорогой господин. У нас продавать и покупать людей, спасибо нашей визирии и великому салтану, уже много лет как нельзя.
Купец расхохотался.
— Говорю ведь, глупышка ты у меня. Неужели и правда веришь в это? Скажи ещё, что визирия ваша рабство запретила от всей широты своей чуткой пернатой души.
Последние слова он не сказал: насмешливо выплюнул.
— Почему нет, мой дженаб? — мягко рассмеялась Наргис, явно довольная, что ях-земец отвлёкся на другую тему. — Благодаря милосердию нашей госпожи многие бывшие рабы счастливо живут в Гулистане. Моя мать, например...
— Наивные женщины, ты и твоя мать! Ничего в этом мире не делается «из милосердия». Ты, поди, думаешь, что раз крылатая ведьма запретила рабство, значит, она справедлива и добра? Как бы не так! Обычная мстительная тварь. Ты знаешь, что сама визирия росла в неволе? Да-да-да, и она была всего лишь чьей-то собственностью, подобно овце или корове.
— Мой дженаб, негоже так, а вдруг кто услышит? — всполошилась Наргис. Рамин мысленно с ней согласился: таких разговоров в Гулистане на трезвую голову не вели. Однако же у купца голова давно уже не была трезвой.
— Не трясись, сахарок! — то ли хрюкнул, то ли хохотнул тот. Раздался шлепок ладони о плоть. — Не такая уж она и всемогущая. И не жми так руки, сам знаю, что говорить и где. Рабыней ваша визирия родилась, вот и бесится. Отец-то её заделал от большой удачи — повезло пройдохе соблазнить пери. Пери, видно, совсем была дура-дурой. Поверила человеку, да ещё и барыге. Чего там у них потом случилось — не знаю, но, говорят, пери сгинула, новорождённое дитё оставив — а горе-папаня, не будь дурак, её тут же пристроил к делу. Растил подле себя и, как только полезли крылья, перья ей нет-нет пощипывал. Ужель не знаешь, что перья перьего народа чудодейственными средствами обладают? Так вот, девчонка-то от боли и гнева так свою волю обратила, что крылья её навеки стали как острое вулканское стекло: глянешь — порежешься. Защититься ими думала. Да только свойств от этого перья не потеряли, а проблем малолетней полукровке лишь прибавилось. Папаня-то её смекнул, что так она ему скоро и отпор дать сможет, побоялся за свою шкуру, и, не долго думая, засунул девчонку в клетку.
— Родную дочь? — удивлённо выдохнула Наргис. Любопытство девушки возобладало над страхом: в Гулистане у визирии была такая слава, что о ней даже сплетничать боялись. А уж о детстве-то её тем более.
Ях-земца явно повеселило её удивление.
— Говорю же, наивная ты, сахарок. Дочь, не дочь — какая разница, если он барыш с неё имел? Твоя мать, думаешь, брезгует есть твой хлеб? Знает ведь, что ты, зарабатывая на него, не только для пения горлышко нежное напрягаешь? То-то же. Так и её отец — много лет, говорят, остатки со стола ей через прутья кидал, пить давал в собачьей миске, держал полуживой, в общем — и всё, чтобы по ночам ей перья длинными клешнями отщипывать. Правда, не учёл одного — кровь матери в девочке была сильна. Даже не наставленная никем, сумела она постичь магию. Как — непонятно. Он её ни грамоте, ни чему ещё не учил, там даже не девочка — зверёк рос. Однако же как-то, да смогла. Отомстила за «счастливое детство». Там, на месте того дома, говорят, воронка одна осталась. А в подвале — раскуроченная клетка, да горе-папаня дохлый валялся. Рёбрами наружу — голыми руками ему сердце вырвала. Так-то.
За стеной воцарилось молчание. Рамин поймал себя на мысли, что даже не дышит, вслушиваясь. Лишь частый стук собственного сердца отдавал в ушах глухим набатом.
Оттого он почти вздрогнул от неожиданности, когда в тишине соседской комнаты вместо продолжения раздался громкий шлепок.
— Ой, ладно, сахарок, не хочешь звать горлопана, и не надо. Всё равно ты у меня любой саз сейчас перевизжишь. А ну, иди сюда!
Рамин медленно закрыл глаза.
В глубине души кольнуло разочарование. Может, всё-таки стоило спеть этому пришлому? Пойти к Наргис, затянуть песню-другую, а затем аккуратно вытянуть... Глядишь, и рассказал бы чего ещё.
Впрочем, нет — дурная мысль. Ях-земец, скорее всего, просто набрехал, как и с гулями. Точно набрехал. А потому оно и к лучшему, что заткнулся.
1) Гулистан — дословно «край цветов» или «край розовых садов».
2) Из-за одинакового звучания слово можно перевести и как «край гулей».
3) Устаз — учитель. В данном контексте — магистр, глава. Китаб-хана — библиотека.
4) Хаммам, общественная баня.
— Дочка, пожалей меня! Ты же видишь, я — всего лишь бедный, немощный старик. Ничего я не знаю, дочка...
Человек, стоявший на коленях в тёмном, пропахшем плесенью кафесе,(1) сгорбился и выставил вперёд руки. На морщинистом пальце блеснул перстень. Крупный. Две одетые в закрытые чёрные одежды девушки, чьи лица были укрыты широкими краями шешей,(2) переглянулись, хмыкая. «Бедный»? Даже в темноте было видно, что перстень украшали по меньшей мере три драгоценных рубина.
Третья девушка, стоявшая ближе всего к молившему, оставалась невозмутимой. Факел в её руке освещал толстого мужчину, чьи волосы лишь слегка посеребрила седина — на вид этот человек едва разменял пятый десяток. Со «стариком» он тоже явно приврал. Впрочем, мужчина действительно был старше неё. Старше них всех — по меньшей мере вдвое. А в Гулистане старших уважали. Правда, не в таких случаях, когда те подозревались в столь серьёзных преступлениях.
— Пожалею. Как только расскажешь, куда делись все невольники с корабля, отец.
По тону стражницы было не понять, насмехается она или действительно старается быть вежливой. Впрочем, длинный хлыст в её ладони, бросавший на перепуганное заплывшее лицо густую тень в форме разозлённой кобры, было трудно назвать знаком уважения. Пусть пока этим хлыстом и не воспользовались.
— Клянусь бородами семи пророков, клянусь своим отцом и его отцом, я не знаю, о каком корабле речь! Не знаю, дочка, поверь...
Девушка, на чьём лице из-за шеша проглядывали только глаза и лоб, хмуро сдвинула брови.
— Не юлил бы ты, Рашид-ага. Нам известно всё. Ты помогал купцу по имени Азиз проникнуть в город. Твои люди сопровождали его обратно, когда тот неожиданно исчез, как сквозь землю провалился. Вероятно, вторую половину обещанного бахшиша он тебе так и не заплатил? Так чего же ты его покрываешь? Неужели за чужака готов голову сложить?
Угроза подействовала. Рашид-ага затрясся.
— Дочка, помилуй. Не гневись на ничтожного Рашида, не обижайся! Я ведь не знал, что он рабов привёз, думал, мелочи какие, турфанский сабз или Самарух-е-Парвин!(3) Сказал бы кто бедному Рашиду, я бы тотчас прибежал к кадию, клянусь! Не губи, не губи старика за глупость.
«Дочка» покачала головой. Рашид снова хитрил — кем-кем, но глупцом он явно не был. Задёргался, как только запахло жареным.
— Хочешь, чтобы тебя отпустили — говори всё, что знаешь!
И Рашид заговорил. Но ещё до того, как закончил первую фразу, стало понятно, что недоговаривает он, по меньшей мере, половину.
Вероятно, так просто пройдоху с южного базара, известного воротилу бухты контрабандистов, было не пронять. Неужели боялся кого-то другого? Или обещанный барыш был столь крупным?
Девушка покачала головой. По-хорошему, нужно было приступать к допросу. Но Рашид и правда годился ей в отцы. Нужно было попробовать решить дело словами — дать ещё один шанс. Последний.
Она ловким движением накинула кнут на руки Рашида и затянула на манер аркана. Дёрнула на себя. Схватила за предплечье и поволокла к окну под звуки надрывных причитаний. Едва не впечатав его лицом в решётку, ткнула пальцем через прутья — за ними открывался вид на освещённое жаровнями подземелье. Высокий потолок терялся в темноте, на стенах горели факелы, а на полу из дикого камня, прямо по центру зала, стояли рядами высокие керамические оссуарии.(4)
— Ты же знаешь, кому я служу, Рашид. Знаешь. Значит, знаешь, и на чьей стороне сила. Видишь эти костницы? Здесь лежит лишь часть останков, другие, как тебе известно, украшают дворцовые стены. Считай, сколько их. Считай. Не можешь? Конца-края не видно? Наверняка ты лично застал ту расправу. Ты тогда был не младше меня. Она рвала их тела голыми руками. Выдирала головы прямо с хребтами. Нанизывала парами и тройками на свои железные перья. Помнишь, по глазам вижу. А теперь слушай меня!
Она развернула Рашида к себе и сжала стальной хваткой его ворот, пригвоздив пленника спиной к решётке.
— Мы, Рашид, её ученицы. Её калаги.(5) Она тренировала меня с двенадцати лет. Самолично. Десять зим я провела подле неё. Ты правда думаешь, что я не научилась причинять похожую боль? Ты правда думаешь, что ты сильнее тех, чьи останки сейчас видел? Ты правда думаешь, что Азиз того стоит?
Пролетело немало долгих минут, когда она с досадой поняла: возможно, Рашид действительно правда думал что-то из перечисленного. Потому как ни устрашения, ни свист кнута, ни розовые широкие полосы, рождавшиеся на его руках, спине и даже лице не сумели развязать ему язык. В конце концов, «дочке» начало казаться, что он действительно невиновен. Бессвязные вскрики, слёзы и мольбы человека, уже и самой ей казавшегося немощным старцем, стояли в ушах не проговорённым, но чересчур громким укором. Чутьё и сердце говорили разное. Сколько прошло времени? Полпаса?(6) Полночи? В конце концов, она опустила хлыст. Не на испещрённые свежими отметинами плечи — просто опустила.
«Хватит с него. Оставим пока в темноте — поразмышлять над тщетностью утаек, — почти решила она. — Если действительно что-то знает, холодный сырой пол и зуд на свежих отметинах сделают своё дело».
— Он ничего тебе не скажет, Нашва, — раздалось из-за спины. — Не так.
Голос заставил всех трёх калаг вздрогнуть и сделать почтительный шаг в сторону. Сама госпожа явилась в кафес. Лично. Дело действительно было важным настолько.
Нашва неуютно поёжилась: после того, как они с сёстрами упустили купца Азиза, немудрено было, что визирия спустилась в подземелья. Решила взять дело в свои собственные руки.
Стремительная, как и всегда. Величественная. И страшная в гневе. Сейчас — страшная. Пусть её лица и фигуры было почти не разглядеть в густой тени дверной арки, что-то неуловимое выдавало в хищном, высоком, крылатом силуэте холодную, как сталь меча, ярость.
Пока Нашва собиралась с мыслями, казавшийся ещё секунду назад немощным, Рашид одним прыжком вскочил на ноги, метнулся вперёд и с неожиданной для его внушительных телес прытью поднырнул под рукой калаги. Ни она, ни сёстры не успели его остановить: слишком уж внезапно он сделался столь юрким. Секунда — и Рашид одним движением кисти на бегу извлёк из ножен Нашвы кинжал. Вторая — и он, замахнувшись наотмашь, ударил.
Не попал. Не успел.
Острые кончики твёрдых, словно ятаганы, маховых перьев вонзились в его предплечья и кисти раньше, чем кинжал приблизился к груди визирии. С глухим стоном Рашид выронил кинжал. Кровь хлынула по рукавам: обе руки его были нанизаны на выставленные вперёд крылья.
Крылатая женщина щёлкнула пальцами, и меж их кончиков заплясало волшебное пламя: в оранжевом мареве проступили хищные черты лица, могучие плечи. Обильно подведённые глаза визирии были озёрами чистой тьмы. В них не отразилось и следа удивления.
— Да когда же ты подохне-е-е-ешь? — Стон Рашида превратился в крик. — Нелюдь! Уродливое, мерзкое семя ифритов! Видит Митра, нет на свете гаже созданий, чем вы, проклятые твари! Убийцы! И ты — худшая из всех!
— И ни следа от того несчастного, «невинного» бедолаги, — сухо заметила визирия, разглядывая Рашида с не меньшим отвращением, чем он её. — Всего лишь ещё один ненавистник существ, который решил свалить на нас все грехи от рождения Митры.
— Свалить? — прохрипел Рашид, тщетно пытаясь освободиться и тем самым лишь углубляя свои раны. — Так называемые «существа» повинны в разорении Гулистана! Вы убили моего сына! Горите в трёх преисподних все: ты и тебе подобные! Наводнили мой город, дышать нельзя уже от вашего смрада...
— Каков же дурак! — процедила сквозь зубы визирия, одним резким движением извлекая свои перья-ятаганы из плоти Рашида. Тот с криком свалился на пол, будто старый мешок. — Неужели забыл ту ночь? Если бы не я...
— Ты? Ты обманом окрутила покойного салтана, а теперь и его сына! Присвоила себе титул защитницы! Но всех не проведёшь! На твоих руках кровь! Кровь детей!
— Значит, вот почему ты помогаешь пришлым купцам воротить у меня за спиной грязные делишки? — Голос визирии струился могильным холодом. — Ради детей? И куда же, любезный Рашид, твои люди помогли упрятать детей из трюмов турфанца Азиза? Детей, которых я собиралась освободить? Которых не позволила бы обратить постельными рабами или мясом на подпольных аренах?
И Рашид рассмеялся. Правда, веселья в этом смехе было не больше, чем свёклы в зирваке(7) — только горечь и ненависть.
— Не пытайся давить на сострадание, пери. Лучше уж этим несчастным прожить жизнь в услужении людям, чем позволить таким, как ты, даже притронуться к ним. Никаких тебе детей! Мало вам моего сына? Вы, гнусные нелюди, его сгубили! Я всё помню, помню! Как сейчас помню! Эти проклятые крылья...
Он презрительно мотнул головой, словно указывая на каскад перьев за спиной у визирии. И сплюнул — правда, сил на меткий плевок не хватило, и пузыристый сгусток повис на его собственном вороте. Тонкая прозрачная ниточка слюны тянулась к нему от искривленных в бессильной злобе губ.
Визирия сморщилась так, словно перед её глазами разверзлась зловонная сточная канава.
— Ты жалок в своей ненависти, Рашид. Жалок и слеп. Именно такое сочетание и приносит беды. А знаешь, что самое жалкое? Ты и правда понятия не имеешь, где сейчас Азиз и его живой товар. Я вижу это. Ты просто решил нарушить закон назло мне. Ну, и наживился на этом, конечно. Я знаю гнилую суть подобных тебе: как и все презренные барыги, ты и пальцем бы не пошевелил, не будь в том выгоды. А сейчас строишь из себя великого мстителя и тратишь моё время. Нашва! — Она обернулась к калаге, которая уже пришла в себя и хмуро глядела на Рашида, сжимая в руках подобранный с пола кинжал. — Этот бесполезен. Придержи его, пока мы не выйдем на след невольников. Затем — отрубишь руки и повесишь в Дахан-е-Тарлик на видном месте, другим в назидание.
Нашва поклонилась вслед покинувшей кафес госпоже. Она знала, что приказ подразумевает невысказанное: до того, как в её ладони ляжет топор, будет ещё допрос. Потом Рашид простится с левой рукой — и снова допрос. Потом — с правой, и опять. Она вытянет из него всё, жестоко и кроваво — так, что давешние удары кнута покажутся ему поцелуями гурий. И он обязательно расколется. Когда принципы угасают и остаётся только боль, у многих развязываются языки. У всех. Продажный делец из бухты контрабандистов не станет исключением. А потом он умрёт — не за ценную информацию, а за мелкие детали. Время, детали обстановки, намёки и случайно брошенные фразы Азиза могут не стоить и ломаного гроша, но Рашид, тем не менее, за них умрёт — заходясь криком, в луже собственной крови и мочи.
Жаль. Ей не хотелось, чтобы закончилось так. Но этот дурак сам решил свою судьбу.
Рашид скривился, всматриваясь в сумрак утонувших в тени шеша глаз калаги.
— Надо было убить тебя, выкормыш пери. Вас таких, предателей рода людского, чересчур расплодилось. Знал ведь, что эту не смогу — сильная паскуда. Но слишком сладко было помечтать — моя глупость. Думал, вдруг, вдру-уг! А вот ты... Ты так бахвалилась тем, что она тебя учила сызмальства! Тебя стоило. На её глазах — так же, как моего Наджиба!
Нашва покачала головой.
Сколько же ненависти! И как она её не почувствовала прежде? Не зря госпожа твердила им: и самые невинные лицом могут оказаться хуже гуля. Этот невинным не казался, и всё же Нашва едва не поверила ему. Наивная жалостливая дурочка.
Ну ничего. Теперь она выучила урок.
1) Дословно — «клетка». Иными словами, тюремная камера.
2) Шеш (или тагельмуст) — хлопковый головной убор, длинный шарф-платок, закрывающий голову и лицо.
3) Дословно — «Звёздный гриб». Галлюциногенный гриб.
4) Специальные урны, предназначенные для хранения скелетированных останков.
5) Дословно — «вороны».
6) Пас — временной отрезок, равный примерно трём часам.
7) Зирвак — основа плова, представляющая собой смесь обжаренного мяса (баранина, говядина), лука, моркови, специй (зира, барбарис, куркума) и воды, тушёная до мягкости. Свёкла в зирвак не добавляется.
— А замуж пойду за сына Бурхана-аги, Манучехра.
Просторную, богато убранную светлицу заливал полуденный зной. Широко распахнутые окна впускали в комнату много света, а усыпанные цветной мозаикой чинийского перламутра колонны рождали на стенах и коврах пёстрых солнечных зайчиков. У окон, примостившись на низенькой тахте и откинувшись на подушки, потягивали чай из расписных пиал две бану.(1)
Одна — совсем юная, скорее девушка, чем женщина. Её приземистая, полноватая фигура на диво гармонично сочеталась с тонким изяществом в каждом её движении и жесте, с озорным лисьим взглядом миндалевидных зелёных глаз, с буйным весёлым лукавством, глубокой тенью отпечатанном на изогнутых в вечной полуулыбке губах и на складочках первых мимических морщин. Волосы цвета спелой пшеницы и белая, нетронутая загаром кожа намекали на примесь крови русов. Одета девушка была в обманчиво простое светлое платье — недостаток вышивки и галунов с лихвой компенсировался дорогой тканью и жемчужными россыпями на груди и рукавах.
Вторая женщина разительно отличалась. Всё в её облике было окрашено чёрным: смуглая кожа, выдававшая корни простолюдинки, угольные, едва тронутые сединой волосы, заплетённые в длинную тугую косу, ярко подведённые каялом жгучие глаза без намёков на белки, приталенное платье всех оттенков ночи, обильно усеянное агатами, словно россыпями битого тёмного стекла — но всё это меркло по сравнению с двумя большими чёрными крыльями за её спиной. Крылья росли прямо из могучих лопаток, оттого на одеждах имелись специальные разрезы, украшенные богатой вышивкой. Блестящие маховые перья едва уловимо трепетали, стоило женщине слегка изменить позу или развернуться: каждое из них размером с ятаган, при том было столь же твёрдым и острым.
Уже само наличие крыльев, сложенных величественной аркой за плечами, придавало их обладательнице опасный вид. Но та, судя по всему, прекрасно понимала, как выглядит — и намеренно дополняла образ деталями, ярко усиливавшими эффект. Вставки из воронёной кожи и металла делали наряд похожим на парадный доспех, обилие каменьев и серебряных пряжек визуально утяжеляли платье, а широкие наплечники, украшавшие и без того внушительные плечи, придавали своей владелице вид сардара(2)-завоевателя на победном шествии.
Несмотря на нечеловеческий, внушающий трепет облик, женщина вполне обыкновенно улыбнулась и покачала головой — почти скорбно, словно уставшая матрона, чьи дети чересчур расшалились.
— За сына Бурхана? Значит, такими вот шуточками не брезгает наша салтанзаде?
На это молодая бану ответила заливистым смехом.
— Должна же я была проверить, слушаешь ли ты меня ещё, Тезпер-бану. А то так задумалась, в одну точку смотришь — того и гляди, в камень превратишься.
Та, которую назвали Тезпер, укоризненно погрозила пальцем. Впрочем, улыбка на её губах и не думала гаснуть, говоря совсем о других эмоциях.
— Дошутитесь, шутница-Кибрия. Пожалели бы несчастную Тезпер.
«Несчастная Тезпер». Суровую крылатую женщину, разодетую, словно любимая супруга Ахримана, можно было описать разными эпитетами. Но уж точно никак нельзя было назвать её «несчастной». Принцесса Кибрия, как видно, оценила иронию. Она шутливо всплеснула руками.
— Неужели у могучей Тезпер-бану остановится сердце от испуга?
Тезпер изогнула бровь и, отсалютовав пиалой, осушила её.
— Сердце? Моя добрая салтанзаде, разве вы не знали? Всем известно, что у пернатой ведьмы Тезпер нет сердца.
Кибрия покачала головой и подлила Тезпер чаю. Та благодарно кивнула и пригубила вновь. По дворцовому этикету полагалось поступать наоборот, и именно Тезпер должна была прислуживать принцессе за столом, но отношения двух женщин давным-давно вышли за рамки обычного уклада. Так уж повелось: послеполуденный чай они пили вместе. И подливала его именно Кибрия — так, как делала бы ученица. Или дочь.
— Скажи ещё, что в пустыне Ташна-Земин нет песка. В это больше поверю.
— Не скажу. Как же я сумею, если солнцеликая салтанзаде доведёт меня своими шуточками до остановки... Как вы там назвали этот орган?
Женщины рассмеялись. Кибрия отправила в рот жёлтый кусочек навата. Похрустела. Запила глотком чая. Хитро блеснула глазами.
— И всё же, матушка, о чём ты так задумалась?
Тезпер покачала головой.
— Просила же, девочка моя. Не зови меня так. Шахбану была твоей матерью. Услышит двор — переврут так, что... Враги наши станут сильнее, ты... вы ведь знаете.
Кибрия печально пожала плечами.
— Я не помню её. Люблю, хоть и не помню. А тебя и помню, и люблю. Ты растила меня все эти годы. И когда пришла вторая, мать Кайса и Кумриниссы, она не смогла стать матерью мне. Но ты — да. Не понимаю, почему здесь, наедине, я не могу тебе этого сказать.
— Потому что во дворце и у стен есть уши. Поверьте, салтанзаде. Большая часть этих ушей — мои. Но не все. К сожалению, не все.
Кибрия пригубила чай. Помолчала немного.
— Не все. Мои уши, к примеру, слышали, что в темнице этой ночью стало на нескольких узников больше. Ты оттого такая молчаливая? Говорят, на рассвете из пыточной доносились крики.
Тезпер кивнула, отдавая должное собеседнице.
— Я ведь говорила, принцесса. У пернатой ведьмы нет сердца.
На этот раз Кибрия остроту проигнорировала.
— И всё-таки? Кто и почему? Ты всегда твердила: мне нужно вникать в государственные дела. Напомню тебе твои же слова, Тезпер-бану. Так что же произошло?
Из груди Тезпер вырвался тихий вздох.
— Работорговля. Это — гнусное дело. Пришлый купец привёз целый корабль невольников. Если верить свидетелю, сущих детей: на вид старшей девочке было не больше пятнадцати. Мои люди действовали быстро. А быстро — не всегда значит чисто. Был риск, что он поднимет якорь. Тогда уже через месяц продавал бы живой товар на рынках Хиндувара. Мы не могли этого допустить. А я не хотела, чтобы вы были замешаны. Грязь и кровь — юдоль Тезпер. Вас, принцесса, народ любит за милосердие и мудрость. Этим рисковать нельзя. Пойди что не так — то будет вина Тезпер. Только Тезпер, и всё. Не ваша.
— Матушка... Нет, матушка. Послушай. У тебя сильные плечи, но тащить всё одна ты не должна. Не спорь, прошу. Во-первых, так ты сломаешься. А ты нужна мне, помни. Во-вторых, я училась у тебя — и знаю, как всё устроено. Я не смотрю на мир через розовые шали. И я должна быть в курсе. Рабство запретил сам повелитель. Если ты хочешь, чтобы я когда-либо заняла его место, я должна знать о таких вещах. Это мой долг. Я должна понимать, что происходит. Как исполняется воля салтана. Иначе — я ничем не лучше гулёны-брата, который предпочитает жить в своём мире грёз. Коли так, выходит, что другие визири правы — я не заслуживаю трона.
Тезпер покачала головой — её крылья слегка поникли. Она вновь улыбнулась, но улыбка вышла горькой.
— Порой я забываю, что ты уже не ребёнок, моя девочка.
Кибрия придвинулась ближе, взяла Тезпер за руку. Весь её облик источал тепло.
— Иначе было нельзя?
— Нет.
— Это принесло пользу? Ты сумела спасти их? Спасти детей?
Тезпер долго смотрела в одну точку. Когда, наконец, перевела взгляд на принцессу, её глаза блестели.
— Нет. К сожалению, нет. Калаги потеряли его след. Но нашли корабль и уже обыскали его. Трюмы были пусты. Лишь следы невольников: обрывки верёвок, лежалая солома. Скорее всего, купец перепрятал живой товар и теперь ищет другие способы пристроить их здесь. Знает, что в Гулистане заработает больше, чем где бы то ни было. И, возможно, кто-то могущественный помогает ему укрыться от моих глаз. Но он недооценивает крылатую ведьму, салтанзаде. Мы его поймаем. Иначе и быть не может.
Кибрия кивнула.
— Чем я могу помочь?
— Салтанзаде, вы уже помогаете. Тем, что верите вашей Тезпер. Я расскажу вам обо всём, как только будут новости.
Кибрия поджала губы, выпрямила спину. Всё в её виде выражало несогласие.
— Сколько лет я тебя помню, ты твердишь мне, что я достойна стать наследницей престола. Даже если я сама сомневалась, ты вот так же брала мои ладони в свои и твердила: я буду лучшей правительницей, что знал свет. Год за годом, день за днём ты придавала мне сил. И когда прочие советники нашёптывали отцу, что традиции велят готовить к престолу Кайса, ты пресекала их козни, говорила ему...
— ...что традиции, которые возвеличивают кожистый мешочек промеж ног его сына над умом его дочери, должны обратиться прахом, салтанзаде. Я помню — и верна своим словам. Пока я жива, пока я его визирия, ваш отец не пожертвует будущим Гулистана ради устаревших правил прошлого.
— И всё же мои недруги шепчут. И всё же моя дорога к трону не выложена камнем — это тонкий канат, по которому я иду. Ты — мой шест, Тезпер. Ты помогаешь, бережёшь меня. Но если я позволю шесту идти вперёд меня, а сама останусь на месте, то никогда не дойду. Ты понимаешь, что я хочу сказать, матушка?
— Что вы не будете бездействовать, салтанзаде. Да. Но сейчас единственно возможные действия: поиск, шпионаж и допросы. Чёрная работа ваших слуг.
— Хорошо. Тогда скажи, что планируешь делать лично ты? Ты ведь не спала этой ночью, верно? Не спорь, вижу, что не спала. Так что же ты будешь делать, Тезпер-бану, когда покинешь мою светлицу — куда пришла только лишь потому, чтобы я не заподозрила неладное и не забеспокоилась? Поиском, шпионажем и допросами могут заняться калаги. Сами.
— Они уже однажды упустили купца.
— Если я хоть немного знаю твоих людей, теперь они костьми лягут, чтобы исправить свою ошибку. Ворота запечатаны? Бухта перекрыта? Стража стоит на ушах? Вот и хорошо. А ты должна отдыхать. Должна. Измотав свой разум, ты не поможешь делу. День и ночь проводя в слежке, притупишь свой взор. Начнёшь видеть врагов там, где их нет — или, хуже, не заметишь там, где они есть. Калаги справятся. Ты учила их хорошо. Позволь теперь птенцам проявить себя. Я и сама не буду вмешиваться: ты права, мне никак не помочь им делать их чёрную работу. Зато я могу помочь их госпоже сделать что-то не менее важное. Выдохнуть.
— Салтанзаде...
— Тезпер-бану.
Две женщины смотрели друг на друга. Взгляды скрестились, как клинки: чёрные глаза, полные холодного упрямства, и зелёные, полные тёплой решительности. Это была дуэль. Битва. И устрашающая одним своим видом ведьма, перед которой трепетал весь город, не сумела выиграть её. Невысокая смешливая принцесса не дала.
— Вы воистину созданы для трона, салтанзаде, — наконец сдалась Тезпер. — Вас просто невозможно ослушаться. Хорошо. Этим вечером я побуду в покоях.
— Ну, нет. — Кибрия лукаво изогнула бровь и подмигнула. — Я знаю тебя, матушка. Сидеть в дафтар-хане — не отдых. Ты утонешь в отчётах и приказах, загоняешь Саида, исходишь всю комнату вдоль и поперёк, так и не расслабившись. А через час или два плюнешь на всё — и улетишь прямо в открытое окно.
— Тогда что вы предлагаете? — нахмурилась визирия.
— Ты порой угощаешь меня хлебом с базара. Вкусным. Хочу в этот раз купить его вместе с тобой. Поедим горячим. А потом... Давай послушаем вместе песен и посмотрим танцы? В городе. Я устала от дворцовых стен.
Тезпер сузила глаза. А затем молча отпила чаю.
1) Госпожи, дамы.
2) Верховный командующий армией, полководец.
Нашва была не в духе. Крики барыги стояли у неё в ушах. Крики и насмешки. Несмотря ни на что, сбросив маску дрожащего глупца, Рашид-ага оказался достаточно смелым, чтобы раз за разом глумиться над неудачей калаг. Нашва уважала смелость — даже больше, чем она уважала возраст. Правда, любое уважение меркло в сравнении с презрением: оно наполняло её до краёв всякий раз, когда Нашва думала о том, что Рашид покрывает работорговца.
Калаг набирали из числа бывших рабов или детей рабов. Часто в корпус пристраивали сирот. У Нашвы сошлись все три звезды. Она слишком хорошо знала, что чувствовали юные невольницы на том корабле: много лет назад её в Гулистан привёз такой же корабль.
А теперь она упустила и купца, и его «товар».
Калага яростно пнула деревянную балку. Она стояла посреди внутреннего двора — той его части, что была предназначена для стражи и корпуса визирии. Справа теснились пристройки-казармы, слева был плац для тренировок, спереди — дорожка к конюшням. Позади же холодила лопатки обитая железом дверь, ведущая к лестнице в подземелья. Полчаса назад Нашва поднялась оттуда и вышла на крыльцо: отдышаться. Сбросила хвост шеша с лица, вдохнула знойный, пахнущий розами и лошадиным навозом воздух. И взвыла: от злости и бессилия.
Она подвела госпожу. Но ещё хуже было то, что она подвела около сотни детей.
Сто. Невинных. Душ.
Бестолочь.
Хотелось приложиться о косяк двери головой. Как, вот как так вышло, что они упустили Азиза? Впрочем, если быть совсем откровенной, Нашва не была уверена, что его удержала бы и сама визирия — Нашва не шутила, когда рапортовала о произошедшем: Азиз будто сквозь землю провалился. Юркнул в глухой проулок: никаких дверей и окон в стенах, никаких ответвлений — один вход, один выход. На входе за ним во все глаза следила сама Нашва, у выхода поджидала сестра-калага. Они не нашли Азиза, даже когда, тщательно обыскав каждый кадам(1) стен и мощёной камнем брусчатки, встретились ровно посреди проклятого проулка. Что бы ни делали: как бы ни простукивали кирпичики и деревянные панели — не сыскалось и намёка на какой-нибудь тайный проход. Хитрый скорпион просто исчез.
«Вы его потеряли! Вороны пернатой ведьмы проворонили добычу! — звенела в ушах издёвка Рашида. — Когда попаду на тот свет, на пирушку к Ахриману, я расскажу ему это — мы вместе посмеёмся!»
Чтоб тебя!
Нашва уже всю голову себе сломала, пытаясь понять, что же произошло. Благо, корабль не обладал мистическими свойствами своего хозяина и остался в бухте. А значит, рабы всё ещё в Гулистане. И она ещё может всё исправить: в глазах Тезпер-бану и в своих собственных.
Но как?
«Ты думаешь, раз вы служите этой ведьме, то знаете всё? Как бы не так, дурочка! Как бы не так. Да, о её магии ходит молва. Но ты правда считаешь, что человеческий разум не может противопоставить ничего колдовству? Тогда ты глупа, как пробка. Если умный человек знает, что стараниями шпионов-предателей ли, чёрным ведовством ли, крылатая тварь его подслушивает — он найдёт выход. Не сложит руки, сдаваясь на её милость. Мы не сложим руки. Да, мои ты можешь отрубить, убить меня самого — это неважно, выкормыш пери. Умных людей, людей, которые ей не покорятся, много!»
Нашва сморщилась. У неё уже ладони покрылись мозолями, а Рашид всё потешался — так, словно она его не била, а гладила.
И всё же его слова не выходили у неё из головы.
«Если человек знает, что его подслушивают — он найдёт выход».
Внезапная догадка вспыхнула в голове, как огненная шутиха. Что, если...
Калага задумалась. И чем больше размышляла, тем сильнее в ней разгоралась уверенность.
Наконец, она решилась. Если её подозрение было верно, Нашва сама всё проверит — и, если попадётся, то сама и получит по шее. Быстрым шагом калага двинулась вглубь дворика, не разрешая сомнению замедлить себя ни на мгновение. Прошла между стеной и кухней стражи, свернула в один проход, в другой. Ещё пять сотен шагов — и она оказалась в той части двора, куда выходили окна жилых и служебных покоев дивана.
Везде, куда хватило взора, буйно росла сочная зелень, пестрели россыпи цветов. Вдоль стен тянулись шпалеры с тёмно-пурпурными розами, чей аромат ярко контрастировал с горьковатой свежестью горной мяты, растущей вдоль узких мраморных арыков. Старые гранатовые деревья склонялись под тяжестью плодов, которые в лучах солнца казались выточенными из кровавого рубина. Плеск воды в узорных шадраванах, стоявших вдоль прогулочных дорожек, смешивался с журчанием арыков, а жужжание пчёл и птичий щебет дополняли мелодию сада, приглушавшую осторожный шаг калаги.
По выложенным плиткой дорожкам прогуливалось всего двое сонных караульных. Жирные и ленивые, как старые мухи, они расхаживали здесь больше для вида, нежели для пользы — вероятно, начальник стражи посчитал, что, раз недруг сумеет пробраться так глубоко внутрь, то дело будет провалено ещё до того, как двор дивана наполнит звон оружия. Впрочем, ответ мог оказаться куда проще: кто-то подсуетился и пристроил родственников на хорошее место. Как бы то ни было, Нашва без особого труда спряталась от тяжело топавших пузанов в густой тени куста шиповника. Выждала нужный момент и, убедившись, что её никто не видит, юрко, как белка, подпрыгнула, ухватилась за решётку, по которой вверх тянулись отростки розовых кустов и вьющиеся виноградные лозы, и проворно полезла на стену.
Окно визиря Бурхана было приоткрыто. Нашва прильнула к щели, оглядела комнату. Удостоверившись, что покои пусты, подцепила ставню пальцем и нырнула внутрь.
«Если человек знает, что его подслушивают...»
Госпожа сама разузнала о планах Азиза. Подслушала. И то, что Бурхан ему отказал, она тоже услышала. А вдруг...
Нашва не знала, что ищет. Но понимала — что-то поискать стоит. Что-то неуловимое на слух.
В камине давно остыли вчерашние угольки. Калага присела на корточках, поворошила золу кочергой. Так и есть — кусочки бумаги. Это, конечно, может ничего и не значить, но...
Подумав секунду, Нашва направилась к письменному столу. Красивому, вырезанному из цельного куска чёрного дерева, инкрустированному тончайшей костью и перламутром. На его полированной поверхности царил строгий порядок: по правую руку лежал раскрытый лаковый каламдан с набором тростниковых перьев,(2) по левую — тяжёлая золотая чернильница с притёртой пробкой. Посередине, прямо напротив богатого кресла с высокой спинкой, лежала стопка плотной бумаги, прижатой яшмовым набалдашником. Калага провела ладонью по столешнице. Если она хоть что-то понимала в том, как устроен быт Бурхана-дженаба — да и любого визиря государства, — слуги под страхом смерти не имели права приближаться к рабочему месту чиновника. Мало ли, какие важные документы может увидеть полотёр? Так что во дворце действовало негласное правило: за порядком на столе следил только его хозяин. А на столе Бурхана царил идеальный порядок. Слишком идеальный. Нарочито. Нашва скользнула взглядом по девственно-чистым листам.
Могло ли оказаться, что Бурхан весь вчерашний день ничего не писал? Нет, иначе не было бы в камине сморщенного кусочка бумаги. А если писал — почему нет следов чернил ни на одном каламе? Неужели великий визирь столь щепетилен, что очищает перья после каждого использования? Нашва встречала многих дженабов, живя во дворце. И не могла вспомнить никого настолько скрупулёзного. Да и сам Бурхан не производил впечатление безукоризненного аккуратиста. Значит, есть вероятность, что на столе убрались специально. Возможно, Бурхан опасался обыска. А значит, ему было, что скрывать.
Нашва взяла в руки стопку писчей бумаги, повертела на свет. Не показалось. Следы от нажима калама просматривались на верхнем листе. Калага прищурилась и хмыкнула: она узнавала турфанскую вязь. Благо, будучи турфанкой сама, Нашва прекрасно понимала язык.
«Ведьма бдит, мы должны быть осторожны. Не дай твоему голосу выдать, что видишь записку. Ты должен будешь предложить — я откажусь. Не ври и не юли, она уже знает, с чем ты пришёл. Но мой истиный ответ будет сказан не словами. Мой истинный ответ: резиденция Кушк-е-Зарин. Её охраняют верные мне люди. Доставь туда партию в полном объёме к середине третьего паса».(3)
Нашва радостно выдохнула. Вот оно! Она аккуратно вытянула листок из стопки и, сложив вчетверо, убрала за пазуху. Нужно было немедленно показать это госпоже!
Путь назад казался калаге бесконечно долгим: слишком много времени заняло устранение любых следов своего пребывания в покоях Бурхана, слишком медленно шагал под окном толстый стражник, слишком громко скрипела под нею решётка — приходилось сдерживать прыть и лезть не спеша. И всё ради того, чтобы, добежав, наконец, до покоев госпожи, наткнуться на верного пешмета(4) Саида, заявившего, что госпожа и старшая принцесса куда-то уехали из дворца.
Нашва чуть не взвыла от отчаянья. Если визирия «уехала», а не улетела, то скоро её обратно ждать не приходилось. А дело было срочным! С назначенного в записке времени прошло уже почти пять пасов. И, если Нашва поняла всё правильно, ответы ждали их в Кушк-е-Зарин, резиденции правящей династии на озере Чашма.
Что делать? Ждать госпожу и упускать драгоценное время? Нет, слишком рискованно. Нашва отчитается после, а пока соберёт отряд калаг и отправится в Кушк-е-Зарин сама.
Больше она Тезпер-бану не подведёт.
— Саид, слушай меня внимательно и запоминай...
1) Дословно — шаг. Мера длины. Примерно 70-80 см.
2) Каламдан — пенал для «каламов», перьев, представляющих собой заострённые и расщеплённые тростниковые палочки. Каламы использовались с античности для письма на папирусе и пергаменте, а позже — в каллиграфии народов Востока.
3) В Гулистане сутки делятся на 8 пасов (периодов), исходя из естественного цикла солнца. Ночь начинается сразу после того, как солнце скрывается за горизонтом и наступают глубокие сумерки. Третий ночной пас (Пас-е-Севвом) — примерно 00:00-03:00 ночи.
4) Паж, посыльный.
— Нет, во дворце хлеб куда хуже, — заверяла Кибрия, прижав к носу горячую лепёшку и вдыхая аромат полной грудью. — Нам нужно срочно переманить этого пекаря, Тезпер-бану. Как думаешь?
— Думаю, что стоит быть потише, — парировала Тезпер, прильнув к занавешенному окну крытой повозки. Снаружи галдела базарная жизнь: лавочники зазывали покупателей, кричали ослы, во весь голос торговались укрытые шелками и хлопком женщины, меж лоточными рядами громыхали гружёные арбы, где-то недалеко на все голоса гомонили разыгравшиеся дети. — Без имён.
— Мы сидим в повозке, остановившейся у глухой стены, на самой обочине. Вокруг — сотни снующих людей, половина из которых прямо сейчас разговаривают. Громко. Неужели думаешь, что нас услышат?
— У стен есть уши, — упрямо парировала Тезпер.
— Хорошо, матушка. Никаких имён, раз тебя это беспокоит. Тот пекарь делает просто чудесный хлеб. Немудрено, что ты закупаешься только у него. Но мне удивительно другое.
— И что же? — спросила Тезпер, не отводя взгляда от щели в занавесях.
— Почему ты не выбираешь лепёшек лично? Разве это — не часть удовольствия? Подойти, посмотреть, какая приглянется именно тебе. Слегка обжечь ладонь, выбирая самую румяную, завернуть в платок. Вдохнуть запах раскалённого тандыра. Лично пожелать здоровья рукам, что лепили и пекли. Поручать такое дело кучеру...
— Кажется, вы кое-что забыли, — веско заметила Тезпер, дёрнув плечом. Массивное крыло слегка выгнулось, словно помахало принцессе, напоминая о себе. — Стоит мне выйти из повозки, все тут же поймут, кто я.
— И почему это плохо?
Тезпер покачала головой.
— А почему должно быть хорошо? Не стоит сеять панику на базарной площади. Когда приходит крылатая ведьма — люди боятся.
— Никогда бы не подумала, что тебя это беспокоит, — весело отозвалась принцесса, отщипывая от лепёшки кусочек и с выражением величайшего удовольствия на лице отправила его в рот. — Мне казалось, тебе нравится, когда боятся. Или не всегда?
Тезпер предпочла промолчать. Кибрия не отводила взора, всматриваясь в лицо наставницы. Поняв, что та не собирается отвечать, как бы между прочим уточнила:
— Или не со всеми?
Тезпер не выдержала.
— Принцесса, зачем мы здесь на самом деле? Я уже отдала дань вашему умению разузнавать — и, поверьте, горжусь вами безмерно. Но сейчас не время...
— Ты обещала мне отдохнуть, матушка. Вот я и привезла тебя к тому, с кем твоё сердце отдыхает. Да, я знаю твой маленький секрет, моя дорогая бану. Но мне не нужна похвала моему умению разнюхивать правду. Мне нужно, чтобы ты просто разрешила себе, как обычно, съесть хлеб, который пёк он. А затем послушала его песни и плач его саза, посмотрела бы его танцы...
— Вы сошли с ума, госпожа? Не отвечайте, вижу, что сошли!
— Но почему? — Кибрия упрямо тряхнула головой и зелёное, в цвет глаз, покрывало соскользнуло со светлых волос. — Ты учила черпать знания из книг, вот я и черпала. Я изучила всё — и теперь многое понимаю. На твоих плечах — вся тяжесть забот государства, служба моему отцу, моя защита... Непосильное бремя для одной тебя, матушка — так почему бы мне было не помочь тебе восполнить силы, что ты тратишь для нас? Или врут старые свитки? Разве не придаёт любовь мощь и магию твоему народу? Разве не питает, как масло — лампу?
— Глупое дитя! — На Тезпер было страшно смотреть в тот момент, так перекосилось от гнева её лицо, так встопорщились острые крылья, словно в любую минуту готовые прошить повозку изнутри, насквозь, сделав ту похожей на ежа. — Ну вот что ты несёшь, девочка? О какой любви говоришь? Что ты вообще можешь знать об этом чувстве?
Сказала и пожалела. Лицо Кибрии пошло пятнами, а в глазах встали слёзы. В эту секунду она и впрямь стала похожа на ребёнка. Оскорблённого в лучших чувствах ребёнка.
— Ты права, матушка, ничего я не знаю. Лишь читаю об этом в книжках. Разве любовь может быть у «глупого дитя»? «Глупое дитя» весь день точит ум, потому что так велит ей наставница. «Глупое дитя» не смотрит в сторону женихов, которых расхваливают другие визири — потому что помнит наказ наставницы: каждый из советников хочет повлиять на принцессу через брак. «Глупое дитя» целыми днями сиднем сидит во дворце, выбираясь наружу лишь с тобой, своей грозной защитницей, или с целым гарнизоном солдат — ведь иначе отец не позволит и носа высунуть за крепостную стену. Какая уж тут любовь! Только и остаётся та, что из книжек. Ну, ещё и та, что питаю к родным своим, к тебе, матушка, но это не считается, как видно?
У Тезпер кольнуло в груди.
— Простите меня, госпожа. Я...
Она прикрыла веки, чтобы спрятать влагу в собственных глазах.
— У вас добрая душа, моя милая девочка. Не обижайтесь на Тезпер. Но и не пытайтесь больше помогать так. Не зная всего.
Её рук вновь коснулись руки Кибрии.
— Так расскажи, матушка. — Голос принцессы стал глубже, сердечнее. — Расскажи мне. Я же вижу, как это тебя печалит. Так не копи в душе. Вспомни, как я бежала к тебе с любой своей бедой — от разбитой коленки до расколоченных вдребезги надежд. И ты была со мной рядом. Так позволь быть рядом и мне! Разве я ошиблась? Разве ты не любишь этого человека?
— У крылатой ведьмы нет сердца, — глухо усмехнулась визирия. Открыла хищные глаза. В их глубине плескалась горечь — жгучая, как разведённая чёрным перцем вода. — Так что ни о какой любви и речи быть не может, моя девочка.
— И меня не любишь, матушка?
— Ну что за глупости? — покачала головой визирия. — Как ты можешь так думать?
— Вот и я о чём. Не знаю никого, кто умел бы любить крепче тебя. Так зачем ты притворяешься? Ещё и передо мной?
Тезпер вскинула руки, словно взывая к Митре с просьбой дать ей сил — образумить упрямую принцессу.
— Мальчишка! Просто мальчишка, который хорошо поёт. Ты не видишь очевидного, моя добрая девочка. Он годится мне в правнуки!
— Матушка, твой народ живёт долгие столетия. Во всём городе из твоих ровесников разве что десяток джиннов, да клан эльфов-романцев. Так стоит ли загонять сердце в рамки краткого человеческого века, если ты сама — не человек? Ты говоришь, что не любишь, а сама много зим не можешь есть другой хлеб — лишь тот, что пекли его руки. Говоришь, что не любишь, а сама слушаешь его газели и в час самой чёрной печали, и в час величайшей радости. Разве не под звуки его голоса ты отмечала все успешные реформы, скорбела о гибели моей матери, успокаивала душу после самых тяжких споров дивана? Ты говоришь, что не любишь, а сама...
— Хватит! — Тезпер стукнула ладонью по обитой тканью стенке повозки. Крылья, волосы, пылающие гневом глаза: всё в ней сейчас казалось куда крупнее и чернее, чем секунду назад. — Просто хватит, госпожа! Вы не знаете, о чём говорите! Да, вы научились многому — но явно не всему! Нельзя собирать мозаику, пока на руках нет всех её частей. Полагаясь на книги, вы забыли оглянуться на жизнь! Да, любовь пери может стать её опорой. Да, при определённых условиях, это чувство может придать сил, напитать мощью дух и магию! Но! Только счастливая любовь к достойному человеку на это способна!
— Разве человек, желающий построить школу для сирот, недостоин?
— Разве любовь к тому, кто никогда не сумеет полюбить в ответ, может быть счастливой? То-то же, госпожа. Раз вы зовёте матерью меня, то пора вам узнать историю моей матери. Возможно, это предостережёт вас от излишней веры в любовь. Да, моя дорогая девочка, ты правильно понимаешь — у неё всё сложилось совсем не как в книгах. А всё потому, что полюбила не того и не так. Нашла утешение в человеке — и полбеды, если бы то был просто человек. Но выбор её сердца пал на самого неподходящего: лжеца, мошенника, барыгу. Он со всего хотел стрясти выгоду, и увидел в случайно встреченной им пери шанс. Пустил в глаза пыль, очаровал — при всей гнилости своей души, лицом он был недурен, — мать сама не заметила, как отдала ему сердце. И лишь когда непоправимое случилось, он сбросил маску. Знаете, госпожа, почему говорю «непоправимое»? Пери зависимы от любви. В этом — наше величайшее могущество, но и величайшая слабость. Попав в эти силки, мать так и не смогла выбраться. То, что должно было давать силы, сосало их из неё. Так она и угасла — в разгар своей юности, обманутая ничтожным плутом, неспособная помочь даже своему единственному дитя. Хвалёная «любовь» сгубила её, девочка моя.
Тезпер горько тряхнула головой: длинная коса взвилась змеёй.
— Она же почти сгубила и меня! Моя мать любила его, а он держал меня, её ребёнка... своего ребёнка, в клетке! Неужели после всего вы думаете, что ваша верная визирия снова готова поставить свою жизнь на кон, доверясь столь губительному чувству? Нет. Мне есть, что терять — слишком многое. И моя названая дочь не останется без моей защиты лишь потому, что глупую пери покорил голос «гулистанского соловья». Сотни лет я держалась подальше от мужчин, но не учла того, как быстро становятся мужчинами человеческие дети. Однако, поняв, что собственное сердце подвело меня, я никогда не делала попыток даже приблизиться: и тень моих крыльев отныне не ложилась на него.
Подбородок Тезпер был горделиво поднят так же, как всегда, — но даже столь привычная статность теперь казалась Кибрие вымученной.
— Так или иначе, эта любовь никогда не была бы взаимной, девочка. Не будь между нами груза прожитых мной лет, не будь во мне этой проклятой крови, всё едино. Он ненавидит меня. «Крылатая тварь», «убийца». Что ж, его гнев справедлив, моя госпожа. Я и правда убивала, много. На его глазах, в том числе.
Кибрия хотела было возразить, но Тезпер, показав жестом, что не намерена спорить, продолжила.
— Но даже зная это, я всё-таки дала слабину. Моя слабость была в том, чтобы иногда, украдкой, слушать его песни. Не сказав ему ни слова, не показываясь на глаза, не питая его ненависть. Я лишь следила незримо, чтобы он был в тепле и безопасности: чтобы дядя-пекарь не выгнал на улицу и научил своему ремеслу, чтобы соседка-устаза не потеряла интереса к желавшему постигать грамоту юноше — и утоляла его жажду знаний и в других науках, чтобы ушлые родичи не отняли родительский хавли, чтобы хозяин харабата не склонял его к пороку, чтобы иные нечистые помыслами люди не пачкали его добрую душу своей грязью... Но, раз узнала ты, моя юная ученица, то узнают и недруги. То — лишь дело времени. Потому отныне — всё в прошлом. Больше и ноги моей не будет ни у его пекарни, ни у его харабата!
В повозке повисла гнетущая тишина. Тезпер пыталась отдышаться после страстной речи, Кибрия потрясённо впитывала услышанное. Наконец, сбросив оцепенение, она с громким вздохом обняла визирию. Та, не медля ни секунды, обняла в ответ — упёрлась орлиным носом в светлую макушку принцессы, с нежностью вдохнула аромат волос.
— Прости меня, матушка. Ради Митры прости. Я не думала, не понимала... Теперь понимаю. Хотела как лучше, хотела быть благодарной, поддержать тебя так же, как ты поддерживаешь меня всю мою жизнь... но лишь разбередила твоё сердце. Больше не стану пытаться помочь тебе насильно. Клянусь. — Кибрия громко, совсем по-детски шмыгнула носом. — Просто... я думала... Он ведь больше не будет выступать. Наконец накопил средства и теперь всего себя посвятит школе. Вряд ли теперь останется время на песни и танцы. Во всяком случае, в этом харабате он ночует в последний раз — так мне донесли. И я решила, что ты захочешь услышать, как он поёт... на прощание.
Тезпер вздрогнула всем телом. Никогда Кибрия ещё не видела свою грозную крылатую наставницу столь опустошённой, столь уязвимой, как в тот миг.
— В последний раз? Ты... ты уверена?
В последний раз.
Оттого Рамину было вдвойне грустней выходить сегодня на сцену со своими песнями. В каждой жила его тоска, его печаль и несбыточная мечта. Сегодня он в последний раз споёт при всех о том, что было у него на сердце.
Завтра, став муаллимом,(1) он уже не сможет позволить себе петь и танцевать в таких заведениях. Средства от продажи хлеба, да поддержка вакфа принцессы для содержания сирот теперь станут единственными источниками золота. Останутся в прошлом вышитые атласные рубашки, медные сагаты,(2) бусины чинийского стекла для бороды и волос. Не будет больше пляски под звуки сазов. Не будет громкого зова, мольбы о том, что никогда не исполнится. Рамин перестанет рвать душу на части, оголяя её перед толпой пьяных незнакомцев. Так почему же на этой душе сейчас лежит такая тяжесть?
Сегодня в заведении сушёному урюку было негде упасть: прознав о прощальном выступлении «гулистанского соловья», люди выкупили места даже в проходах между столами, оттого служкам приходилось протискиваться между подушек и переступать через ноги гостей победней, чтобы принести гостям побогаче кувшин вина или блюдо с фруктами. Впрочем, ни бедные, ни богатые не роптали. Когда хозяин харабата объявил его выход, из зала раздались бурные рукоплескания. Публика любила Рамина. А Рамин любил петь для них.
Как же странно: до гибели матери он и не подозревал, что хорош в этом. Родители обожали музыку и танцы, но лишь дома, для души — и Рамин даже не думал пробовать себя в подобном. А потом, в ту страшную ночь, его спасли от смерти, взяли на руки и... спели. На ухо, единожды. И Рамин с тех пор не умел радоваться и грустить иначе — только с песней.
«Спасибо тебе, мой ангел-хранитель. С завтрашнего дня я стану похож на тебя ещё в чём-то. А пока...»
Зал тонул в рыжеватом полумраке. Крошечные язычки пламени рождали цветастые блики в светильниках мозаичного стекла под потолком и в нишах стен, плясали на фитилях свеч, расставленных на столах. Тяжёлый воздух был пропитан ароматами жареного мяса, печёной с миндалём и мёдом айвы, горячего вина со специями, розовой воды и сладковатым, плотным дымом кальянов. Угли в чашах сверкали, как глаза ифритов, а длинные курительные трубки извивались в руках гостей, словно ядовитые змеи. Все взгляды были обращены к сцене.
И когда Рамин вышел, все замолкли в предвкушении: кто-то взбудораженно перебирал чётки, кто-то застыл с поднесённой к губам пиалой. Среди гостей Рамин приметил и желтолицего джинна-купца — он сам пригласил нового знакомца отпраздновать удачную сделку. Рядом с ним сидели ещё трое: Рамин не видел заветных браслетов за их длинными рукавами, но помнил, что купец обещал привести сородичей — а ими могли быть только другие джинны.
Он скользнул взглядом по столикам и топчанам, задержав взор на дальней ложе второго этажа. Эту ложу давным-давно выкупил какой-то могущественный вельможа, желавший слушать музыку инкогнито. Порой слуги ставили ширму вдоль перил — так Рамин понимал, что важная шишка сегодня в зале. Кто там был, Рамину оставалось лишь гадать: гостя привозили и увозили в паланкине. Когда-то, будучи младше и наивнее, он надеялся на то, что таким необычным способом его проведывает ангел. Сейчас Рамин избавился от горячей отроческой наивности и принял простую истину: за ширмой, скорее всего, прятался всего лишь очередной чиновник, о чьих похождениях по харабатам не должна была прознать ревнивая жена.
И всё же промеж рёбер кольнуло горечью, когда он увидел, что ширма опущена — ложа была пуста. Единственное незанятое место во всём битком набитом зале.
Тем искреннее с губ сорвался первый — грустный — напев.
Гости, казалось, не дышали. Мелодия сазов, сетаров и дудука в руках сазандаров(3) подхватывала слова певца и несла их, как на гребне волны: музыка просачивалась под дорогие кафтаны и бархат платьев, касаясь самой кожи, поднимая дыбом мелкие волоски. Куплет за куплетом песня Рамина наполняла зал харабата, будто приливная вода — казалось, она смывала с гостей мишуру встреченных зим, и те становились все, как один, моложе и страстней: юношами и девами, чьи чувства были острее турфанского ножа, мечты были пылкими, как пламя иблиса, а сердца едва-едва впервые разбились в пыль.
Когда-то соседка Наргис сказала, что таких, как Рамин, в далёкой Романии зовут сиренами. Сам Рамин о сиренах знал лишь одно: они были существами. А он — нет. Возможно, поэтому все его песни обречены были быть печальными? Разве ангелы снисходят до смертных?
Саз в руках Рамина не звучал — рыдал. И переливы его, куда чище и громче любого инструмента в зале, пробирали до дрожи, до слёз. Каждого — и толстого кадия с улицы Адалат, и плешивого мальчика, подливавшего гостю щербет, и даже купца из Ях-зема с хитрыми, словно у куницы, глазами, сидевшего в объятьях Наргис.
Но Рамин не видел этих слёз. Он не видел ничего — лишь картины прошлого. Или это было не оно, а отрывки полузабытых снов?
Когда он закончил третью газель, гости рукоплескали так долго, что Рамин смущённо скрестил руки на груди. Пообещав обязательно спеть сегодня ещё, он спустился в зал. И, пока на сцену выбегала стайка полуодетых девушек, чтобы порадовать гостей пылкими танцами, Рамин примостился на прибережённую для него подушку у низкого столика, облюбованного джиннами.
— Любезный мой Рамин-ага, — подскочил, приветствуя его, желтолицый купец. — Только ради одного вашего голоса мне стоило пешком пройти по раскалённым пескам Ташна-Земин и добраться до Гулистана! Такой талант, такой дар! Помнится, просил меня лет сто назад один юноша сделать его сладкоголосым придворным мутрибом.(4) То был хороший малый, и я полюбил его всем сердцем, потому, клянусь бородами семи пророков, для него я старался от души, три дня и три ночи ювелирными потоками магии налаживал мальчику связки! Всего себя вложил в то его желание! И вот что я вам скажу: даже после моего колдовства и трёх влюбившихся в него принцесс, в сравнении с вами, мой друг, его голос звучал как грохот камня в медном тазу!
Рамин улыбнулся.
— Вы слишком добры, ага.
После купец познакомил его со своими спутниками, и Рамину большого труда стоило не пялиться во все глаза: слишком уж много он читал сказок про могущественных джиннов. Те, тем не менее, от обычных людей были неотличны ничем, разве что самый юный на вид выделялся среди остальных: его волосы были заплетены тугим колоском, глаза густо подведены, а русая борода окрашена в пурпур. Так рядились, насколько Рамин знал по байкам корабельщиков, северные морские разбойники-варанги из далёкого Нордистана.
Украдкой разглядывая его обветренное лицо, Рамин был уверен, что у этого джинна найдётся не одна история и про варангов, и про приключения, и про путешествия на маленьких юрких драккарах. Женщина-джинна казалась совсем девчушкой, невысокой и тонкостанной — только в глазах цвета синей парчи сквозила мудрость седовласой старицы. Оливковая кожа и водопад пахнущих хной кос выдавали в ней турфанку. Самым пожилым на вид был седой занджистанец, чёрный, как южная ночь. Он оказался и самым весёлым из четвёрки: травил шутки, распивал вино и громко нахваливал танцовщиц за пляску, повара за барашка в гранатовом сиропе, мальчишку-прислужника за расторопность и Рамина за приглашение.
— Как же хорошо, ай хо-ро-шо-о! Молодец, Рамин-ага, что продали нашему брату дом и позвали нас сюда! Закир сейчас и сам отправится коленца выкидывать, вот увидите. Прямо там, с девочками вашими. Подумать только, тысячу лет не выбирался в люди! — басил он. Рамин так до конца и не понял, преувеличивает ли тот: всё же век джинна куда дольше человеческого. — Такая она, жизнь семейная. Попробуй, походи по харабатам, когда жена-красавица до того, как стать твоей женой, была главной копьеносицей вождя племени Умхо́нто. Трижды ха! Если поутру она проткнет Закира, как козлёнка на вертеле, то виноваты будете вы, все вы! Но Закир зла держать не будет, ведь Закиру хо-ро-шо!
— Не обращайте внимания, Рамин-ага, — ухмыльнулся купец. — Закир как выпьет, становится таким. И не беспокойтесь, его жена, Зулейка, милейшая женщина — никто не пострадает и на острие копья не окажется, обещаю. Ну, разве что Зулейку надо очень сильно разозлить — но это постараться нужно.
Рамин улыбнулся и принял чашу из рук купца. Из рук Алтына-аги, так тот назвал себя.
А ещё он назвал себя другом Рамина.
Может быть, стоило попросить его помочь? По-дружески...
Нет. Глупые мысли. Даже если то были бы искренние слова, а не простая вежливость, и думать о подобном — ребячество. Джинны могут не всё: так говорили старые сказки. У Рамина не было причин им не верить.
Алтын-ага тем временем горячо рукоплескал отплясавшим танцовщицам. Но, в отличие от того же ях-земца, вёл себя скромно: не отпускал похабных шуточек, не пялился во все глаза на женские выпуклости, не делал непристойных жестов.
«Если и подбирает девушку на роль своей гурии, то смотрит на них, как на людей, с уважением. Не то, что некоторые», — подумал Рамин, метнувшись взглядом от джинна к ях-земцу: тот как раз пытался запустить руку поалевшей Наргис под лиф, игнорируя косые взгляды и шепотки. Ещё немного, и хозяин харабата вынужден будет вмешаться — такое поведение на глазах у всех в почтенных заведениях не поощрялось. Хотя ях-земцу, судя по всему, на нормы пристойности было глубоко плевать.
Рамин хмыкнул. Казалось бы, оба — иноземные купцы, оба пришли сюда за красотой и вином, но на поверку оказались совершенно разными. Ях-земец, как и прежде, вызывал желание почесать лицом его, Рамина, кулаки. Алтына-агу же он знал немногим дольше, но и за этот краткий срок желтолицый джинн успел ему понравиться.
— Наргис хорошо поёт, Алтын-ага. Скоро и она выйдет на сцену. Если по сердцу придётся, надо будет вам подарить ей шёлковый платок. Примет — сможете поговорить наедине.
Алтын-ага живо заинтересовался этим обычаем, и за разговором с ним Рамин успел и поесть, и выпить вина. Даже развеселиться.
И расстроиться заодно с Алтыном-агой, когда, после выступления Наргис, ях-земец и его платок оказались проворнее восторженно хлопавшего в ладоши джинна.
Впрочем, Алтын-ага очень скоро улыбнулся опять.
— Значит, не моя судьба, дорогой друг. Значит, моя судьба меня иначе встретит. Да и хорошо даже, что так вышло — разве ж это дело, покупать любовь шёлком и золотом?
«Не дело, — согласился про себя Рамин. — Хотя с таким, как Алтын-ага, Наргис, быть может, смеялась бы искренне. А там кто знает...»
После выступления Наргис на сцене сменилось всего двое артистов, когда судьба решила-таки, что пора. Проводив Рамина до сцены, где уже ждали готовые играть под его песни музыканты, Алтын-ага вдруг восторженно ахнул.
Рамин проследил за взглядом джинна, и нежданный холодок на мгновение стянул ему грудь. На втором этаже суетились слуги, поднимая объёмную ширму. Но прежде, чем та скрыла за собой уже не пустую ложу, он успел заметить светленькую зеленоокую девушку в белом платье, на которую и засмотрелся Алтын-ага. А позади неё...
Тень проступила лишь на мгновенье, но Рамин готов был поклясться, что разглядел крылья.
Митра всемогущий!
Как наяву перед глазами встал родительский дом. Потолок харабата, залитый мягкими бликами цветных светильников, сменился заревом давно угасшего пожара.
Рамин вспомнил всё. Вспомнил топот за стеной. Вспомнил звук падения и предсмертный хрип матери. Вспомнил закрывший собою потолок силуэт — склонившееся над ним чудовище, пугающе похожее на человека.
На женщину. Слишком сильную, слишком свирепую, слишком кровожадную, чтобы забыть её даже по прошествии стольких лет. Она, эта крылатая тварь, чересчур часто терзала его во снах.
«Рамин, беги».
Он вздрогнул, отгоняя от себя непрошенные мысли. Не о том он думал, ох не о том. Благодаря ангелу у него есть возможность видеть сны, любые сны. Даже кошмары — страх присущ живым, и Рамин испытывает его лишь оттого, что ещё дышит.
«Спасибо тебе, ангел».
Только Рамина уже не нужно спасать. Он уже давно не тот запуганный мальчонка, теперь он взрослый и, если понадобится, сумеет дать отпор любому чудовищу. Даже страшной твари из прошлого. Как и многие дети, пережившие ту резню, Рамин спит с кинжалом. И умеет им пользоваться. Кинжал сейчас наверху, лежит под подушкой.
Но и это сейчас неважно. Ничего не важно, кроме...
Увидь он себя сейчас в зеркале, то назвал бы улыбку на своих губах безумной. Да и какой ещё ей быть, если он узнал, наконец, кому принадлежала та самая гостевая ложа?
Продолжая ошалело улыбаться, Рамин скользнул на сцену. Подумав мгновение, отложил саз. На пальцах сверкнули сагаты, одним движением руки кушак, державший нашитые монеты, слетел, и россыпь нанизанных на нити медных кругляшей заплясала вокруг его бёдер и колен. Сазандары, моментально распознав замысел певца, тоже взяли в руки совсем другие инструменты. И, едва Рамин завёл первый, тягучий куплет, они ответили ему бурной дробью таблы, рассыпчатым звоном бубнов-рикков и пронзительным зовом мизмаров.(5)
С каждым вздохом песня звучала задорней, ритм становился всё гуще, бойче. Пальцы Рамина отбивали темп сагатами, а ноги вторили ему под бешеный перезвон монет. Увитые бусинами руки взлетали в такт песне, сильные плечи двигались попеременно вперёд и назад, узкие бёдра покачивались вверх и вниз, изгибая плоский живот. Танец приковывал все взоры, смелый взгляд и лукавая улыбка распаляли публику не хуже, чем грохот музыки и магия голоса.
Как только чувственный, яркий припев отзвучал, Рамин закружился. С ним вместе кружился весь мир — лица слились в одно, свечи, угли и светильники сделались полосой жидкого золота, потолок и стены сгинули, не стало времени и сторон света.
Лишь мелькнувшая на мгновение тень крыльев женщины стояла перед глазами. Лишь собственная песня стояла в ушах.
Когда он её написал? Годы назад? Века?
Ритм всё ускорялся. Ускорялся и танец.
Музыканты не отставали. Барабанщик давно перешёл на стремительный малфуф:(6) узловатые пальцы старого мастера смазались в воздухе, выколачивая из глиняного корпуса таблы хлёсткие, как щелчки кнута, звуки. Мелодия мизмаров слилась в несмолкаемый, почти неприлично-сладострастный стон, накаляя воздух до предела. Сагаты оглушали.
Рамин уже не просто пел — он бросал слова горячими пригоршнями прямо в очарованную толпу, заставляя зрителей отплясывать в такт и истошно вскрикивать, подпевая. Сейчас они любили вместе с ним, ненавидели вместе с ним. Горели вместе с ним. Были мурашками на его спине, каплями пота на его лбу, горечью его тоски и искрами его радости. А он был для них беснующимся жарким столпом пляшущего пламени.
И когда последний куплет, наконец, отзвенел, Рамин опустился на одно колено в изнеможении, чтобы на мгновение оглохнуть от рёва аплодисментов. Рукоплескавшая публика подорвалась с мест, топча подушки и роняя блюда с фруктами, все столпились перед сценой, скандируя его имя. Кто-то швырял в него лепестками роз. Рамин послал толпе воздушный поцелуй, а потом поднял взгляд, с трудом переводя дыхание. Улыбнулся.
Десятки надушенных платков летели на сцену. Даже ях-земец вырвал свой у изумлённой Наргис и швырнул его в Рамина. Рамин не обратил внимания, привычно не притронувшись ни к одному. Застыл на месте, словно выжидая.
Он не знал, сколько прошло времени — секунда или вечность, когда из-за ширмы заветной гостевой ложи перебросили кусок вышитого чёрного шёлка.
И тогда, впервые за многие годы, он протянул руку и схватил чужой платок на лету.
1) Учителем, наставником.
2) Металлические пальцевые тарелочки маленького диаметра, используемые в танце живота для самостоятельного ритмического аккомпанемента.
3) Оркестр, исполнители восточной инструментальной музыки. В данном сеттинге — бэк-бенд.
4) Профессиональным певцом.
5) Табла — кубкообразный барабан, способный издавать как глубокие басовые удары, так и звонкие щелчки пальцами; рикк — небольшой звонкий бубен с парными металлическими тарелочками, встроенными в деревянный обод; мизмар — деревянный духовой инструмент с резким, очень громким и пронзительным звуком, отдаленно напоминающим волынку.
6) Стремительный, цикличный ритм, который отличается гипнотическим, кружащимся звучанием и традиционно используется для динамичных выступлений танцовщиков и ускорения темпа.
Широкий массивный балкон был истинным украшением салтанских покоев. Пол устилала разноцветная плитка, расписанный кундалем(1) свод поддерживали колонны зелёного мрамора с молочными прожилками, а выдутые из закалённого романского стекла перила и балясины были едва заметны глазу в тени парчового навеса, отчего казалось, что вид на город и сад не преграждён ничем. Зрелище одновременно прекрасное и пугающее: до земли простиралось не менее пяти касаб(2) высоты. Даже установленная у подножия дворца статуя основателя династии, попиравшего ногой каменную тушу поверженного гуля и воздевавшего в небо свой острый меч, казалась отсюда совсем низенькой. А ведь на каменной ладони мог поместиться жеребёнок!
Абу Давуд Второй, именуемый Мирным, стоял на балконе, сложив руки на пояснице — и всем своим видом демонстрировал, что прозвище своё получил не просто так: ни тени раздражения или печали не лежало на его безмятежном морщинистом лице. Чего нельзя было сказать о человеке, почтительно склонившемся позади него: носатый вельможа в бархатном кафтане был явно неспокоен, о чём без слов кричала и его напряжённая поза, и нахмуренные брови, и бегающие туда-сюда, словно два встревоженных жука, чёрные глаза.
— Повелитель, ваш раб-Бурхан не ослышался? Мы не примем предложение Хиндувара о браке?
— Не ослышался. Наша дочь не поедет в Хиндувар в качестве жены. Она нужна нам здесь.
Бурхан покачал головой, пользуясь тем, что салтан смотрел в другую сторону. Он не понимал. Не понимал — и всё тут. Ладно сыновья визирей и богословов. Ладно мелкие турфанские князьки, кочевые ханы степей Сары-Даль или наглые романские нувориши. Но старший сын махараджи Хиндувара! Наследник, будущий владыка богатейшего края!
Помешкав немного, Бурхан рискнул уточнить снова.
— Повелитель, речь идёт о юварадже(3) Викраме. Принцесса Кибрия... После смерти его почтенного отца наша принцесса стала бы махарани(4) Хиндувара!
— Бурхан, великий Митра ещё не лишил нас разума. Мы знаем, о ком идёт речь. Кибрия останется при нас. Ей не суждено сделаться махарани, потому как для неё уготована другая судьба.
Абу Давуд обернулся — и тень лишённой тепла усмешки пролегла под пышными седыми усами салтана: Бурхан не успел спрятать разочарования, живо отразившегося на его лице.
— Будешь спорить с нами?
— Я не смею, государь. — Бурхан поклонился ещё ниже. — Если прикажете, я сейчас же займусь ответным письмом и явлю его вам для заверения печатью уже к концу этого паса. Но... Повелитель, как нам объяснить причину? Не оскорбив махараджу отказом?
— Ты скажешь правду, Бурхан. Он — наследник Хиндувара, она — Гулистана, и ни один из них не сможет править своим краем из-за моря. Браки, во всяком случае — в Гулистане, подразумевают, что муж и жена живут вместе и делят постель большую часть года, что невозможно в этой ситуации. Но нет, мы не против замужества Кибрии. Махараджа может отправить в гости младших принцев: если Митра пожелает, и с кем-то из них Кибрия согласится заключить брак, мы примем мальчика, как собственного сына. Здесь, в Гулистане, и только здесь. Также напиши, что брак в таком случае будет заключен на наших условиях. Не по традициям Хиндувара. Пришлый не будет претендовать на трон и останется подле жены как консорт. Зять возьмёт наше родовое имя, как и все их дети.
Бурхан старался не подавать виду, но его бросило в жар.
Это было катастрофой. Катастрофой! Махараджа воспримет такое предложение как плевок в лицо...
Салтан, казалось, прочитал его мысли.
— Хиндувару не на что жаловаться, визирь. Они хотят союза с Гулистаном, а я даю им шанс его получить. Но на наших условиях. Ювараджа не будет обременён необходимостью держать жену вдали и видеться с нею раз в несколько месяцев, как гости. Касательно же любого другого его сына... Если будет угодно Митре, и молодые понравятся друг другу, махараджа станет дедом будущего салтана.
Бурхан нервно скомкал в руках подол кафтана.
О, махараджа точно не рассчитывал на то, что принцессу будет нужно куда-то отпускать и видеться с нею, как с гостьей. Махараджа хотел жену для своего наследника, женщину голубых кровей, чьей главной задачей, как и заведено природой, было бы рожать принцу Викраму сыновей. Так махараджа тоже мог сделаться дедом будущего салтана, и куда более предпочтительным образом — один из отпрысков Викрама когда-нибудь мог бы претендовать и на трон Гулистана.
Если салтанзаде Кайс Мирза не справится, разумеется.
И, конечно, правителю Хиндувара не понравилась бы даже сама мысль, что Кибрия могла бы вступить в союз с ювараджей как равная, как правительница собственного надела.
Где-где, а в Хиндуваре законы предков чтили, и женщины знали своё место. Бурхан не смог сдержать грустного вздоха. Гулистану стоило бы перенять многое оттуда. Жёны синдов постились за здоровье своих мужей. Приветствуя мужчин семейства, они касались кончиками пальцев носков их сандалий и прижимали эти пальцы ко лбу в знак почтения. Ну, а после смерти супруга или сына часто живыми шли на погребальный костёр от горя. Такое — Бурхан был уверен — по душе пришлось бы не только синекожему Кришне, но и истинному господу, солнцеликому Митре.
Однако в Гулистане давно забыли о естественном положении вещей. Женщины здесь утратили страх, а мужчины — главенство. В городе давно уже поселилась чёрная плесень, сжиравшая старый уклад кирпичик за кирпичиком.
«И она не успокоится, пока не сожрёт всю нашу культуру до основания», — горестно думал Бурхан.
А ведь он уже успел помечтать, что, даже если не при сыне Абу Давуда, так при выросшем в Хиндуваре сыне Викрама старые порядки всё-таки вернутся в Гулистан.
Салтан ждал от него поклона и немедленного исполнения приказа — Бурхан понимал это, но словно прирос ногами к полу.
Взвесив всё, он собрал волю в кулак и осмелился высказаться. В конце концов, он был верховным визирем, и советовать государю являлось его прямой обязанностью.
— Повелитель, прошу, не гневайтесь. Выслушайте вашего раба Бурхана...
— Который снова будет уговаривать нас поменять решение насчёт преемника. — Салтан не спрашивал, а утверждал. Не без раздражения, однако и сильной ярости не проявил. Бурхан рискнул.
— Простите меня, мой господин. Но я должен сказать. Обязан!
— Так говори.
Бурхан на мгновение помедлил. Аргументов было много, один другого убедительней, но салтан умудрялся не прислушаться ни к одному. Когда Бурхан советовал ему дать шанс Кайсу Мирзе, правитель говорил о том, что сын небольшого ума и быстро сломает то, что было построено до него. Когда намекал подумать о новом браке и подарить жизнь ещё одному сыну, тот лишь качал головой, говоря, что слишком молодой правитель может быть даже хуже, чем глупый. Когда предлагал передать трон достойному зятю, гневался. Откуда бы подступиться на этот раз? Бурхан сделал вдох и решился. Стоило зайти со стороны салтанской гордости.
— Государь, на базарных площадях, в чайханах, на улицах и в домах люди шепчут, сплетничают. И уже давно...
— И о чём же?
— Пощадите, повелитель, недостойные мои уста, но все эти невежды судачат, что страной на самом деле правит не великий салтан, а... — Бурхан проглотил слово «баба», так и просившееся на язык. Затем проглотил слово «ведьма». А после — целых два слова.
«Крылатая тварь».
Вот до чего докатился Гулистан: любой из невысказанных эпитетов было опасно произносить открыто. Хотя они и описывали эту Тезпер идеально.
— ...женщина? — пришёл на помощь повелитель.
Бурхан скривился и вновь отвесил поклон.
— Всё так, государь. Тезпер считают истинной правительницей, а не вас, о великий. Говорят, что она околдовала вас своими чарами. И судачат... Вы ведь знаете моряцкую поговорку, что ба... женщина на корабле — к беде? А славный корабль нашего государства, по мнению многих, плывёт по тёмным волнам. Ведь его захватила пиратка. Жестокая, кровожадная, вселяющая ужас... Матери пугают её именем детей, а взрослые мужи плюют за воротник, поминая её.(5)
Салтан хмыкнул. И вновь отвернулся, встав к Бурхану спиной.
— Мы знаем, что наши люди говорят о Тезпер, Бурхан.
— Знаете, повелитель?
— Разумеется. Ещё мы знаем, что они едят. А ты знаешь?
Бурхан непонимающе нахмурился. Он никак не мог взять в толк, что же имеет в виду салтан.
Абу Давуд поднял руку, указуя перстом на простиравшиеся вдалеке поля.
— Наши подданные едят хлеб. Горячим или чёрствым, но в большинство ртов Гулистана хлеб попадает не менее трёх раз в неделю. Те же, кто лишён крова и кормильца, каждый день получают горячую похлёбку в вакфе принцессы или полагаются на помощь от добрых людей. Знаешь, Бурхан, почему в Гулистане столь много добрых людей, что даже круглые сироты уже долгие годы не мрут в нашем городе от голода? Всё просто: у нашего народа достаточно звонких медяков в карманах, чтобы позволить себе мягкие сердца. Сегодня, скажем, Кибрия донесла до нас, что некий пекарь вознамерился купить старую гарм-хану и переделать то здание в школу. Пекарь, Бурхан! В каком ещё государстве такое возможно?
— Гулистан — богатый край, повелитель! У нас превосходные пашни, плодородные луга...
— Они были таковыми и при нашем прадеде. И, если ты внимательно изучал летописи — чего мы от тебя ожидаем, — то ты знаешь, что в те времена базарная площадь ломилась от нищих и сирых, дети батраков в глаза не видели белого хлеба, а в халват-хана каждая пятая фахише(6) сгорала от аташака,(7) заразив перед смертью немало наших мужей.
— Процветание Гулистана — ваша заслуга, повелитель! Ваша и вашего отца, покойного са...
— Процветание Гулистана было недостижимо без порядка, Бурхан. Порядок же невозможен без страха. Однако страх непременно питает ненависть. Мудрый правитель не станет искать ненависти своих подданных, ибо ни один человек не будет хранить верность тому, кого ненавидит. Но как же тогда обеспечить порядок, наш любезный визирь?
Бурхан растерянно заморгал. Салтан продолжил.
— Наш отец сумел разгадать неразрешимую загадку, Бурхан. И ответ на неё — Тезпер. Тезпер — наш кнут на спинах ушлых мздоимцев. Тезпер — сторожевой пёс, отгрызающий руки воров, стоит тем позариться на наши житницы. Тезпер — петля на горле тех, кто жаждет грабить детей Гулистана и насиловать его женщин. Тезпер — топор в руках салтанского правосудия. Её боятся. Её ненавидят. Нас же, стоящего над нею, любят. Ибо мы не мараемся в крови. Мы милуем, когда народ просит. Мы кормим одной рукой и гладим другой. И наше имя произносят в молитвах перед ужином. Неужели ты не видишь, великий визирь? Наш трон крепок, ибо зиждится на двух столпах: любви к нам и страхе перед ней. Запомни, Бурхан: два столпа устойчивей, чем один. Потому шепотки неразумных, о которых ты говоришь, неважны — из страха и любви им всё равно не суждено стать громким словом.
Визирь сглотнул вязкую слюну. Ладно. Тезпер всё равно лишь к слову пришлась. Бурхан уже почти смирился с ведьмой в диване. Проблема была в том, кто будет стоять над ней. Точнее, в той.
— Мудрость великого салтана не знает границ, — подобострастно выдохнул он. — И пусть солнцеликий Митра дарует вам долгие лета! Вам и вашей любезной дочери, которую, видит бог, я и сам безмерно уважаю. Среди дев государства или даже всего мира нет умнее и достойнее прекрасной нашей Кибрии! Пройдут бессчётные годы прежде, чем вы оставите ей престол Гулистана в зените его мощи и славы. Но, государь, разве может быть крепок тот трон, на котором не сидит сильный муж? Сейчас один из столпов — мужчина. Главный из них. Но что произойдет, когда оба столпа будут женскими? Государь, никогда за всю историю города нами не правила женщина. Даже столь достойная — и всё же. А что, если начнутся бунты?
Салтан вновь повернулся к нему.
— Разве не ты сказал нам мгновением ранее, дескать, наш народ уже считает, что им правит женщина. Ты видишь бунты на наших улицах, Бурхан?
Великий визирь открыл рот и тут же его закрыл. Он попал в собственную ловушку.
Салтан покачал головой.
— Мы устали от этих разговоров, Бурхан. Скажем тебе в последний раз, единожды: Кибрия будет нашей наследницей. Её любят так, как даже нам и не снилось. Она умна, добра и вдумчива. А интуиция её остра, как сабля. Наше мнение не поменяется — Кибрия выросла истой дочерью нашего рода, и она достойна нашего трона. Да, когда-то, как и всякий отец, мы хотели видеть на нём сына. Но Кайс Мирза не оправдал наших надежд. В то время, как его сестра изучала сложнейшие науки, Кайс едва ли знал названия всех наших провинций.
Бурхан потупил глаза. В словах повелителя не было укора, и всё же визирь его почувствовал. Хотя, Митра тому свидетелем, столько муаллимов и устазов, сколько Бурхан выписал для салтанзаде в своё время, не видел ни один принц континента. Впрочем, столько развлечений тоже. Теперь Бурхан понимал, что полезнее было бы держать Кайса Мирзу в строгости.
Абу Давуд печально вздохнул и продолжил.
— Мы любим мальчика, любим безмерно — но мы отец не только ему, а всему государству. Мы должны думать о всех своих детях. С другой стороны, и самому Кайсу пойдёт на пользу держаться подальше от политики. Трон убил бы его, как всегда убивает слабого.
Великий визирь поклонился. А что ещё ему оставалось? Он видел, что терпение салтана медленно, как песчинки в часах, исходит на нет — и не хотел искушать судьбу. Да, сегодня он опять проиграл словесный поединок. Но...
Ради будущего Гулистана, ради благополучия народа, ради собственного сына Манучехра и его будущих сыновей Бурхан вёл не только словесные поединки.
Грусть кольнула между рёбер. Он безмерно уважал великого салтана, но не мог не горевать о той слепоте, что настигла повелителя. Это Тезпер мерзкими перьями застила взор Абу Давуда! Ему, бедному Бурхану, не пробиться за толстую стену её колдовства. Усилием воли Бурхан прогнал соль, подступившую к глазам. Пусть салтан для него потерян, но государство — нет.
С дозволения повелителя Бурхан сел за столик и принялся писать письмо махарадже, однако мысли его были далеко.
Они были в Кушк-е-Зарин. Там, где прямо сейчас купленные у Азиза прекрасные и юные занджистанки, руски, сары-дали, синдийки и чинийки ублажали салтанзаде Кайса Мирзу. Единственного сына правителя и истинного наследника престола. Дай Митра, хоть одна рабыня да понесёт до конца этого года. А лучше — несколько рабынь. Бурхан сам воспитает сыновей Кайса Мирзы, благо, принц во всём ему послушен. Ему и своей матери, придумавшей этот план.
Прежняя ошибка не повторится: внуки Абу Давуда будут умнее и хитрее его сына. И на полёт стрелы не подойдут они к сабзу и вину. Он спрячет их до поры — праздная жизнь дворца обойдёт маленьких салтанзаде стороной. На благо.
Иные назвали бы это изменой, но у Бурхана не было другого выхода. Он должен был служить государству, вот и служил. Не будет расти чёрная плесень там, где с ней борятся огнём и уксусом. Раз уж сам салтан не желал больше сажать своё семя, это сделает Кайс Мирза. За всходами же проследит Бурхан. Здоровье повелителя даёт надежды, что у великого визиря на это будет лет десять. А если и нет, даже лучше — из него выйдет хороший консорт.
Что делать с двумя вцепившимися зубами в трон бабами, Бурхан ещё решит. Принцесса, конечно, неглупа, но она молода и наивна. С ней разобраться будет не так сложно. Ведьма же... Впрочем, он справится и с ней. Слишком уж много у Тезпер было спорных реформ. Одна уже эта нездоровая любовь визирии ко всяким тварям, от дэвов до русалок, способна подорвать её позиции. Народ начал забывать резню, которую устроили нелюди двадцать пять лет назад, но напомнить им многого не стоит. Кровожадным гулям, конечно, в город путь заказан — чары на воротах изучают природу любого желавшего попасть в Гулистан существа. Да и не враг он своему городу, пускать сюда подобных монстров. Но ведь есть и другие, те, кто уже здесь... Бурхан живо вспомнил о чинийском порошке, который совсем недавно ему показывал Рашид. Один бочонок такого — и не станет большей части базарной площади.(8) Обвинить во взрыве, скажем, джинна не составит никакого труда. А кто пустил джиннов в город? То-то.
Звук горна отвлёк Бурхана от письма и от мыслей. Он поднял глаза и невольно вскочил, увидев, кому стражники открыли «украшенные» старыми черепами главные ворота.
Во двор вьезжал принц Кайс Мирза собственной персоной. А за ним — вся охрана Кушк-е-Зарин в полном составе: не менее двадцати всадников и около восьмидесяти пеших воинов в начищенных до блеска доспехах.
Что? Почему? По плану Бурхана и шахбану Кайс Мирза должен был вести себя тише воды, ниже травы. О том, что он отлучался из дворца и куда — никто знать был не должен. Так что же этот безумный банги́(9) удумал?
1) Техника симметричной персидской росписи, где главным мотивом служат узорные вставки, ветви и цветы. Его отличительная особенность — контраст фактур: лепестки остаются плоскими и яркими, а контуры, прожилки и мелкие бутоны возвышаются над ними объёмными золотыми линиями.
2) Касаба — мера длины, равная примерно 3.9 метров.
3) Наследник престола, крон-принц.
4) Царица, жена махараджи.
5) Тройной плевок за воротник — традиционное суеверие, призванное «отпугнуть нечистую силу». Плевки не обязательно должны быть влажными, достаточно просто сказать «тьфу-тьфу-тьфу» (примеч. авт.).
6) Проститутка.
7) Дословно — «огонек» или «жгучая сыпь». Наименование сифилитических язв.
8) Речь идёт о порохе. Порох был изобретён в Древнем Китае, аналогом которого является местный Чин (примеч. авт.).
9) Дословно — «укурыш», «наркоман». Презрительное ругательство для того, кто злоупотребляет коноплёй (банг).
Только солнцеликий Митра знал, как Тезпер сердилась сейчас на Кибрию. Она растила принцессу сызмальства, нянчила у сердца ещё с тех пор, как малышка только-только научилась улыбаться, баюкала её, защищала, любила... Но в эту минуту она готова была задрать негоднице юбки и впервые в жизни всыпать ей хорошенько по тому самому месту, в котором, судя по всему, зудело шило.
По месту, на котором принцесса не усидела — и теперь Тезпер нужно было разбираться с последствиями. А ведь юная хитрюга уверяла, что поняла доводы своей «матушки» и больше не будет лезть туда, куда не просили!
Уверяла. Чтобы меньше, чем через пас, воровато запустить юркие белые пальчики к Тезпер в карман, нащупать платок с вышитым гербом визирии и бросить через ширму. Полбеды ещё, что бросила — сцена была устлана шёлком и батистом, словно пёстрым лоскутным ковром. Но Рамин поймал её платок. Расправил. Пригляделся. Поднёс поближе к лицу. А затем просто положил платок за пазуху, принимая его. И, отвесив ширме поклон, удалился под свист, вопли и радостное улюлюканье толпы.
Тезпер до сих пор не до конца верила, что он и впрямь так поступил. За все эти годы он ни разу не привечал никого лично. И она была очень довольна этим. Слишком хорошо Тезпер знала, что может происходить между гостями и артистами за закрытыми дверями. Далеко не всегда принять чужой платок означало принять его владельца в свою постель, но таких случаев хватало. Рамин же... С самого первого дня она видела чистоту этого мальчика... юноши... мужчины. Её грела мысль, что он рос, не мараясь в пороке и чужих низменных страстях. Поэтому то, что сегодня он решился, терзало её.
Голова раскалывалась от противоречивых чувств. Это было грустно. Страшно. Волнительно. Непонятно. И, где-то на самой кромке сознания, проблёскивала злящая Тезпер до изнеможения крупица радости.
А всё Кибрия и её выходка. В ушах ещё звенели её слова:
«Матушка, прости, прости меня! Но ты так смотрела на него, так смотрела, я не удержалась, не смогла!»
Теперь Тезпер казалось, что Кибрия планировала такую шалость с самого начала. И это обескураживало. Какой-какой, а жестокой она принцессу быть точно не учила. Топтать сердце своей наставницы... Тезпер вряд ли могла бы придумать более неожиданный удар в спину от своей «милой девочки». Подлый удар. Нельзя, нельзя так поступать с людьми!
В первые секунды Тезпер подмывало просто взять и улететь. Но разве могла она оставить принцессу без охраны? Да и проклятый герб на платке — улетай, не улетай, её маску если не сбросили окончательно, то разломали надвое прямо на лице. Под такой уже не спрячешься.
Спрятаться иначе стало второй мыслью. Слишком соблазнительной: визирия почти решила поступить так. Вручить кошель для Рамина хозяину харабата, попросить передать вместе с извинениями за недоразумение и удалиться под руку с принцессой. Это было бы самым правильным. Тезпер и сама до конца не понимала, почему решила этого не делать. Хотя нет, понимала.
Её уговорила Кибрия.
Кибрия, заверившая потерявшую дар речи от гнева и шока наставницу, что Рамин заслуживает по меньшей мере разговора — ведь он явно дал понять, что хочет встретиться с Тезпер. Именно с Тезпер — с первой и единственной после стольких лет. А сама принцесса тем временем дождётся её в зале, под охраной кучера и присмотром местной шпионки-калаги.
«Моей сохранности ничего не грозит, матушка, не волнуйся! Даже не думай обо мне, это хорошее место, я буду с твоими людьми, ни шагу не сделаю от стола. А если что, крикну — ты ведь от меня в одном взмахе крыла. Иди же, иди к нему, матушка, прошу!»
И Тезпер чувствовала себя полной дурой оттого, что взяла — и действительно пошла.
Полетела.
Ни один паланкин не спрятал бы её по пути на верхний этаж. Вниз, по широкой лестнице и ко входу для особенно почётных гостей — одно. К жилым комнатам артистов — совсем другое. Столкнуться с кем-то и быть узнанной Тезпер не желала. Хотя, наверное, тут был и какой-то тайный проход: мало ли на свете тех, кто бегает к певицам и плясуньям, прячась от жён. Только вот Тезпер такой дороги не знала, а дожидаться визита распорядителя ей не хотелось. В коридоре прямо напротив входа в ложу было широкое окно — им и воспользовалась. И лишь почувствовав ногами каменный пол балкона жилого этажа, Тезпер поняла свою оплошность: она пропустила важный этап. Не обсудила с распорядителем выкуп.
Выкуп за платок — традиционная церемония в харабатах. Гость предлагает золото. Распорядитель обсуждает цену с артистом. Если артиста устраивает тяжесть кошеля, гость попадает в его покои. Решив всё же зайти к Рамину, Тезпер и думать забыла о деньгах. В груди кольнуло. Мог ли он согласиться принять её именно из-за золота? Всё же визирия самого государя... Впрочем, вряд ли. Он всегда зарабатывал честным трудом. Хотя это не значит, что Тезпер не предложит. Предложит — он делает благородное дело, и она будет лишь рада помочь ему. Главное, чтобы он не расценил этот жест как попытку купить время в его постели. Даже сама мысль о том, что Рамин неверно истолкует её помыслы, ранила.
Но не так сильно, как другая. Тезпер вздрогнула всем телом, будто наяву вспомнив тот самый, роковой доклад шпионки-калаги. И то, как заболело после этого доклада сердце.
«Он ненавидит меня».
Пробежавшие по коже мурашки заставили волоски на теле и перья на лопатках встать дыбом. Как она вообще могла об этом забыть? Нет, стоило немедленно улетать! Сейчас она схватит Кибрию под мышку, как котёнка, и...
— Тезпер-бану.
Тезпер похолодела. Рамин подошёл сзади — она не слышала его шагов, раздираемая своими переживаниями. Но голос этот узнала бы из тысячи. Не спеша оборачиваться, чтобы не выдать бледности лица, ровным тоном ответила:
— Рамин-ага.
И продолжила стоять спиной. Ей нужно было время, ещё немного времени, чтобы набраться смелости и взглянуть ему в глаза.
Совсем ни к месту вспомнился ещё один доклад калаги: Рамин держит под подушкой кинжал.
Она живо представила, что прямо сейчас он стоит с этим кинжалом в руках и помышляет её убить. Что ж, какая-то часть её даже испытала бы облегчение от того, что он попытается — или даже преуспеет. Но ей нужно было думать не о себе и не о своём облегчении. Кровь на руках Рамина, опасность, в которой окажется принцесса — ничего подобного нельзя было допустить.
Тезпер заставила себя обернуться и даже удивилась, увидев, что у Рамина не оказалось клинка. Зато он держал её платок.
— Это ваше.
Не вопрос, утверждение. Визирия сглотнула прежде, чем ответить.
— Моё.
Его улыбка удивила её.
— Я провожу вас.
Они молча шли по коридору от балкона до его покоев, и Тезпер не покидало чувство, что она спит и видит до нелепости безумный сон.
В горнице Рамина стоял полумрак — лишь несколько свечей и свет луны, льющийся сквозь резное арочное окно, освещали контуры его небогатой, но опрятной комнаты. Музыка и смех доносились сюда сквозь дощатый пол глухим гулом. На низком столике мягко бликовало начищенное до блеска медное зеркало, отражая оплывший огарок в кувшине с узким горлом, россыпь потёртых медяков, катушку ниток с воткнутой в неё иглой, полную перстней и бусин пиалу, салфетку с кусочками гримировального угля и баночки с сурьмой. У стола лежала ситцевая подушка, ещё одна такая же венчала заправленную цветастым покрывалом тахту. Перед окном стоял резной минвар,(1) устланный вышитым тюфяком. Рамин указал на него рукой, приглашая гостью присесть.
Тезпер однако не спешила принять приглашение. Отогнав несвойственную ей растерянность и надев свою обычную броню — непроницаемое лицо, прямую спину, прищуренный внимательный взгляд, — визирия заметила:
— Боюсь, я имела неосторожность не предложить вашему распорядителю золота.
— Я бы не принял его от вас, — парировал Рамин, шумно выдохнув. Что-то изменилось в его позе, стало жёстче.
«Ну разумеется. Зачем ему пачкать руки деньгами ненавистной ведьмы?» — запоздало поняла Тезпер и почувствовала, как ях-земский лёд сковал тулово от ключиц до нижнего ребра.
Желание извиниться за недоразумение и сбежать немедленно вернулось и захватило помыслы визирии с новой силой.
— Прошу вас, Тезпер-бану, присаживайтесь.
Голова её сомневалась, но сердце словно сговорилось с ногами, и те предательски твёрдым шагом понесли Тезпер вглубь комнаты. Секунда — и она уже сидела на минваре, опершись мыском ступни на маленький ажурный зеркурси.(2)
Рамин снова улыбнулся. Приветливо, пусть и немного скованно. Что это, игра? Неужели тот перепуганный милый мальчик вырос таким хорошим лицедеем?
Слова шпионки тарабанили по черепу изнутри тяжёлыми холодными булыжниками:
«Он сказал, что помнит чудовище, убившее его мать. Женщину с хищными крыльями. Сказал, что ненавидит её и её летучий род всем сердцем — и убил бы сам, если бы мог».
Впрочем, Рамин даже не подозревал, что убить Тезпер легче лёгкого. Для него. Она уязвима рядом с ним, сама-то Тезпер прекрасно понимала это. Понимала она и что просто не сможет защищаться, напади он сейчас. Только не от него.
Саз издал нежный мелодичный звук, когда певец, держа его в руках бережно, как дитя, опустился прямо на пол.
— Вы пропустили начало, Тезпер-бану. Начало сегодняшнего вечера. Но песню эту... Я бы хотел, чтобы вы услышали её. Если позволите.
Нехорошее предчувствие скрутило живот. Неужели о той резне?
Перед внутренним взором вспыхнули рыжие огни. И вновь полилась кровь, целое море крови. Везде, куда ни глянь — на лице, на руках, под ногтями... Тезпер до сих пор терзали воспоминания. Страшные, путанные, полные боли, ярости и мёртвых тел.
Во что же у Рамина превратились воспоминания проклятой ночи? В какую балладу? В очередной укор? Тезпер слышала укоры слишком часто с тех пор. Но от него это будет болезненней всего.
Струны саза натянулись и дрогнули под пальцами Рамина. Песня полилась тихим ручьём:
Ты — зов высоты, я — пыль у её порога,
Мне ли мечтать о тебе, недоступная, строгая.
Тезпер не сразу поняла значение слов, но когда понимание пришло... она перестала понимать что бы то ни было. Строфы не сквозили обвинением, нет. Даже наоборот.
Чёрные очи — как бездна без света и дна,
Я в них когда-то пропал, сгинул в них без следа...
«Это любовная газель», — с удивлением осознавала Тезпер, и смуглые щёки окрасились в бронзу от нахлынувшего румянца. Дышать стало тяжело, мысли наводнили голову — противоречивые, разные. И самая сумасшедшая из них сжала горло в тиски: а что, если Рамин прознал о её чувствах? Что, если хочет усыпить её бдительность и завлечь, чтобы сломать так же, как когда-то ломал тот гнусный барыга её мать? Конечно, Рамин — не отец и стрясти с неё выгоды столь грубо он не захочет, но разве не идеальный способ отомстить?
Запах волос — смесь сандала и пряного уда,
Им я дышу до сих пор, и дышать впредь я буду.
Невовремя и некстати вспомнила она недавний допрос и плевок Рашида:
«Вы, гнусные нелюди, сгубили моего сына! Я всё помню, помню! Как сейчас помню! Эти проклятые крылья...»
Крылатые нелюди сгубили немало детей в ту ночь. Кого-то убили на месте, а кого-то искалечили иначе — лишили детства, радости и чистоты помыслов. Рамин имел полное право злиться и ненавидеть. А Тезпер... Как бы то ни было, она — крылатая нелюдь. Убийца, ведьма, глава корпуса шпионов и палачей. Всех грехов и не упомнить. Она и в ту ночь запачкала совесть так, что не отмыться вовек. Неудивительно, что в глазах многих Тезпер хуже всего гульего племени. В глазах же Рамина...
«Он помнит чудовище, убившее его мать. Женщину с хищными крыльями».
Тезпер с детства ненавидела два этих дьявольских отростка за спиной. Все её беды были от них.
Ты — мой несбыточный сон, и по прошествии лет,
Я лишь тобой опьянён — другим в думах моих места нет.
— Рамин-ага, остановитесь!
Не сразу она поняла, что вскочила с места. Сердце нещадно тянуло. Что это, годы берут своё или же его близость и все эти переживания так сказываются на ней?
— Вам не нравится песня? — печально спросил Рамин, откладывая саз. — Я думал, вы пришли за тем, чтобы послушать.
«Ахриман его знает, зачем я пришла», — подумала Тезпер. Но ему ответила другое:
— Я здесь лишь для того, чтобы сказать: вы отлично придумали со школой для сирот. Горожане с доброй душой, такие, как вы, делают Гулистан столицей мира. И, если вам нужны будут дополнительные средства, вы можете обращаться ко мне. А теперь я, пожалуй...
И направилась к выходу.
Всё случилось слишком быстро. Вот она потянулась к двери, намереваясь распахнуть её, уйти от него в ночь, тщетно пытаясь сдержать злые слёзы. А вот уже в следующую секунду её руку схватила чужая горячая рука.
— Тезпер-бану, прошу! Госпожа, я вас чем-то обидел?
Она призвала все свои силы, чтобы голос не сорвался и не дал петуха.
— Конечно нет, ага. Почему вы так решили?
Второй раз за вечер Тезпер искала в себе силы обернуться. И второй раз за вечер не находила их.
— Тогда, пожалуйста, не уходите так скоро!
Эта просьба... На мгновение Тезпер показалось, что Рамину больше не тридцать с небольшим, и он снова стал маленьким мальчиком — напуганным, доверчивым, большеглазым. Мальчиком, которого хотелось приголубить и унести от всех бед этого мира. Отказывать мужчине Тезпер было привычно. Но проигнорировать мольбу того несчастного маленького сироты и молча оставить его она просто не смогла.
— Зачем же, Рамин-ага? Простите мне мои шпионские хитрости, но так уж вышло, что я знаю, как вы относитесь к подобным мне. Не хочу вас смущать своим присутствием.
«И не собиралась изначально. Тот платок бросила не я, а взбалмошная девчонка, Рамин. Прости».
— К подобным вам?
— К крылатым тварям. — Произнести это было мучительно, словно с каждым словом ей в рот пихали горсть раскалённых углей.
— Госпожа моя, — выдохнул Рамин. Он явно не находил, что ответить.
«Ты удивлён, что я знаю. Что ж, если это был коварный план мести, то теперь ты думаешь, что он сорвался. Но у тебя ещё есть кинжал под подушкой, мой милый Рамин. И если ты решишь им воспользоваться, я всё пойму».
Конечно же, она увернётся — ради Кибрии. Больно будет не от раны, а от понимания, что догадка была верна — зато Тезпер выучит свой урок. Возможно, это подарит ей толику мира. Осталось лишь дождаться удара.
Удара не последовало. Вместо него заструилась песня. Совсем другая песня, не прежняя газель. С удивлением Тезпер узнала колыбельную. Когда-то мать пела её у изголовья кровати маленькой полу-пери — то были лучшие воспоминания из детства. Позже сама Тезпер убаюкивала ею принцессу и своих сироток-калаг. А в роковую ночь Тезпер успокаивала этим самым напевом одного грустного мальчика с огромными заплаканными глазами.
Мальчика, который уже давно вырос в доброго, талантливого и красивого мужчину.
Его пальцы всё ещё касались её запястья.
— Я думала... — Ей не хватало воздуха, и резь в груди становилась почти невыносимой. — Я думала, ты забыл, как я пела тебе.
— Я скорее забыл бы собственное имя, госпожа, — тихо возразил Рамин. — Вы спасли меня, подарили жизнь — и смысл жизни. Всё, что я делал с тех пор, было благодаря вам... Ради вас.
И тогда она обернулась.
Нет, эти глаза не могли лгать. То, как Рамин смотрел на неё сейчас — ни один лицедей не сумел бы сыграть такое.
— Но ты же говорил... Говорил постоянно, что презираешь, ненавидишь таких, как я, ибо мы чудовища, убийцы!
«И я убийца тоже, Рамин, ты знаешь это. Пусть я не трогала твою мать, но крови, что на моих руках, хватит, чтобы затопить всю эту комнату».
— Госпожа, — удивлённо возразил он. — Но я ведь не имел в виду вас. Я говорил о гулях, только о гулях — крылатых тварях, которые...
Он осёкся, поняв, наконец, как это звучит.
— Молю, простите, госпожа. Повторяя эти злые слова из раза в раз, я думал лишь о них. Произносить их мерзкое именование порой выше моих сил, это приводит меня в бессильную ярость, вот я и... Ваши же крылья — совершенно другое! Они прекрасны. Вспоминая ваш облик и этот ореол за вашей спиной, я звал вас про себя ангелом. Не только из-за вашего вида, больше из-за того, что спасли мне жизнь — и не мне одному. — Он выпустил её запястье и самыми кончиками пальцев коснулся перьев. Те невольно затрепетали. — Прошу вас, поверьте мне. Ваши крылья я полюбил всей душой, Тезпер-бану. Всё в вас полюбил.
Нет, это точно было сном. Тезпер незаметно скользнула ладонью одной руки по предплечью другой и ущипнула. Кожу обожгло, как от удара кнута, но ничего не изменилось. Тезпер не проснулась в своей одинокой постели в покоях на этаже салтанского дивана. Она всё ещё была здесь, в тускло освещённой комнатке харабата, а рядом с ней стоял он.
«Это ты прости меня, милый Рамин. За то, что наушничала, за то, что неверно истолковала твои слова, за то, что думала о тебе дурное. Я просто так привыкла к тому, что меня винят и в той резне, и во всех бедах нашего города, так привыкла, что единственная крылатая тварь Гулистана — я, что не поняла очевидного. Прости, что так сглупила. Прости за то, что вся моя мудрость тает, когда речь заходит о тебе — таково уж проклятье моего народа».
Вслух она сказала немного иначе:
— Та женщина, та сущность, от которой я тебя спасла... Мне всё это время казалось, что ты принял меня за неё. Мало ли, как страх искажает детскую память? Даже моя исказилась со временем — а я ведь лучше всякого знаю, как выглядят гули. Знаю все их особенности: проклятые кости, изменчивый лик, пресловутые крылья. Митра всемогущий, да про последнее известно всем — даже в далёком Ях-земе прижилось это слово, став именем голубей, «летающих крыс»! Но всё же я и думать не думала в ту сторону. Гулей-то мы изгнали давно, а люди слишком часто шепчутся, что это я была повинна в случившемся.
— Эти люди — полные олухи, госпожа! Вы защитили нас, вышвырнули проклятых чудовищ из города. Тому были тысяча и один свидетель! Не понимаю, как кто-то вообще смеет...
— А десять тысяч и один свидетель скажут, что так похожая на гулей своим обликом нелюдь, вымазанная в крови, как и они все, после той ночи подозрительно быстро взлетела по лестнице чинов и стала третьим лицом государства. Что не прошло и десяти лет с устроенной существами резни, а ворота Гулистана её волей открылись существам — таким же непонятным и опасным, как и она сама. Да, не гулям, но другим, многим. Дорогой Рамин, людская память — вещь изменчивая. А фантазия неисчерпаема. В конце концов, глупо винить недовольных в подозрениях: за эти годы они успели убедиться в хитрости и коварстве злой ведьмы Тезпер.
— Госпожа, не говорите так! — Он сердито тряхнул гривой чёрных волос. — Вы защитница нашего города! Мой... наш ангел-хранитель! Злодейкой вас могут считать лишь глупцы!
О, она могла бы поспорить. Могла бы до посинения перечислять все свои злодеяния: убитого собственными руками отца, запытанных и обезглавленных мятежников, отравленных шпиков, вздёрнутых на петле контрабандистов — таких же людей со своими горестями и радостями. Могла бы назвать всех детей, умерших в ту ночь потому, что она не успела к ним. Или хуже — сгубила своими руками: в пылу драки с гулями Тезпер случайно обвалила крышу, преградив пятерым малышам путь из горящего дома... Перед сном она до сих пор шептала в подушку их имена, как исповедь, как молитву — тщетно уповая на искупление.
Но Тезпер сдержалась, не стала возражать ему. Лишь разрешила себе наконец улыбнуться: грустно, тепло, горько-сладко.
— Спасибо, что не ненавидишь меня.
Рамин посмотрел на неё очень странно. Нечто неведомое бушевало в его взгляде. Тезпер не могла разгадать природу того, что отражалось там, зато отчётливо видела другое — перед ней стоял уже далеко не мальчик. Это был взрослый, сильный муж: его руки бугрились мышцами трудяги, на лбу двумя тонкими бороздками отпечатался неизгладимый след времени, в волосах поселились редкие серебряные нити, борода густа и давно позабыла, каково быть нежным отроческим пушком.
Да и ростом он давно почти с неё.
— Как я могу ненавидеть ту, о ком мечтал все эти годы, госпожа моя? Ту, чьей коснуться руки было моим самым заветным желанием? Ту, кого люблю?
Он слишком близко, поняла Тезпер. Чересчур, до неприличия. И это ей, как старшей и мудрой, было до́лжно сейчас отступить, сделать расстояние до него более... пристойным. Угомонить мучительно-громкий набат в груди, сказать что-то отрезвляющее. Но она не могла. Да и не хотела. Как и не хотела мешать ему, когда он медленно, всматриваясь ей в глаза, словно безмолвно спрашивая разрешения, сокращал дистанцию.
Сделал шаг вперёд. Коснулся рукой щеки. Обжёг губы порывистым дыханием.
«Что же я творю?» — отчаянно шептала про себя Тезпер, подаваясь навстречу гибким пальцам музыканта, невесомо скользившим по её лицу.
И когда он её поцеловал, она ответила.
1) Низкое деревянное кресло без подлокотников с широким сидением.
2) Маленькая, изящная деревянная скамеечка для ног.
Маленький отряд Нашвы нёсся во весь опор по окольной дороге: узкой и каменистой, зато самой прямой. Если в сторону озера Чашма они ехали быстро, то на обратном пути не скакали — летели. «Как и пристало воронам», — подумала Нашва, а потом пустяковую мысль сдул порывистый ветер, наотмашь хлеставший девушек по щекам.
Шеши давно сбились, и калаги сдёрнули их, обнажив потные от натуги носы и искривлённые в суровой гримасе губы. Нашва била задниками жёстких сапог по бокам взмыленной Черноокой — никогда прежде она не обращалась так с любимой лошадкой. Но сейчас у неё не было иного выбора.
То, что встретило их в Кушк-е-Зарин, меняло всё. Нашва-то думала, что они незаметно прокрадутся, вынюхают имена всех причастных к покупке рабов и куда тех теперь планируют деть. Возможно, сами попробуют разобраться с Бурханом и его людьми. А если силы будут неравны — выйдут так же тихо, как зашли, оставив одну-двух сестёр подставными невольницами, пока другие отправятся на доклад визирии. Нашва даже немного гордилась собой за сообразительность — ещё до отъезда она велела калагам взять с собой по два комплекта сменной одежды: рубища на случай, если рабынь после путешествия пока не переодевали, и шелковые накидки на случай, если всё же переодели.
По дороге туда задача казалась до нелепого простой. На месте их должно было ожидать настоящее осиное гнездо: сотня юных дев и отроков, стража, слуги, пение горлиц, плеск воды. В общем гаме калагам было бы легко наблюдать и слушать, легко смешаться с толпой, легко разобраться, что происходит, оставшись при этом незамеченными — чтобы потом гордо преподнести госпоже на блюде все ответы. В действительности вышло не так.
Впрочем, остаться незамеченными оказалось и впрямь легко. Но только потому, что их было некому замечать.
Нашва заподозрила неладное ещё на подъездной аллее, ведущей от общей дороги к резиденции — ни одного часового на стенах, ни одного стражника у ворот. Калаги стреножили лошадей в тридцати касабах от развилки, за покрытым ковром зверобоя и пижмы холмом, но вскоре выяснилось, что осторожничали они зря: по пути им не встретилось ни души. Даром, что они шагали не по самой дороге, а, согнувшись в три погибели, петляли меж кустов шиповника, бурно растущего на обочине.
Велев остальным держаться настороже, Нашва отделилась от отряда и сделала крюк, подкравшись к Кушк-е-Зарин со стороны боковой стены. Вцепилась пальцами в один выпирающий кирпич, опёрлась ногой о другой, подтянулась на бороздке ганчема(1) и оказалась на вершине дувала.(2) Огляделась: никого. Ни во дворе, ни у дверей особняка. Брови до сих пор болели — так сильно она их тогда нахмурила, непонимающе скользя взглядом по безлюдным дорожкам внутреннего сада. Настолько тихо точно не должно было быть.
Она даже решила поначалу, что неправильно поняла сообщение Бурхана, и «Кушк-е-Зарин» оказалась каким-то мудрёным кодом, а не истинной точкой передачи рабов. Но даже если так, никто и никогда не оставил бы резиденцию династии совсем без охраны. Часовые обязаны были бдеть на посту, конюшата должны были возиться у стойл, а по всей территории, как это всегда и бывает, непременно стоял бы гул челяди: трёп прачек, топот ног служек, хохот резавшихся в нарды воинов...
Сделав сёстрам знак следовать за ней, Нашва спустилась во внутреннюю часть двора. Продолжая красться, преодолела расстояние до крыльца, примечая притоптанную траву и пустые конюшни. Главная дверь была приоткрыта, и Нашва рискнула пройти прямо в неё. В коридоре её ждало всё то же зловещее безмолвие. И ни намёка на чужое присутствие. Впрочем, лишь до первого поворота. Затем...
Нашва мотнула головой, словно в попытке отогнать страшное воспоминание и пришпорила лошадь, громко крикнув: «Йа!»
Ей надо было попасть во дворец как можно скорее! Счёт, возможно, шёл на минуты. Калага молилась об одном: успеть.
Конечно, она предупредила Саида и сестёр, но никто не был готов к чему-то подобному. Меньше всего на свете Нашве хотелось опоздать и увидеть во дворце ту же картину, что открылась перед ней в холле Кушк-е-Зарин.
Тела. Окровавленные, изуродованные, обожжённые. Раздетые догола. Десятки тел с вырванными руками, распотрошёнными животами, изъеденными лицами. Почти все мужские. Разве что нашлось с пяток служанок, которых, что удивительно, оставили в платьях. Неужто чудовища, сотворившие это, пощадили девичью честь? Хотя к плоти, не покрытой одеждой, оказались не столь милосердны — девушки были изгрызены точно так же, как и все остальные.
Отряд верных калаг дышал ей в спину. Нашва слышала, как одну из сестёр стошнило прямо на расписной ковёр. Что ж, винить младшую она не могла — ей стоило огромных трудов и самой не расстаться с обедом.
Нашва была клинком Тезпер-бану, исполнительницей самых тёмных и жестоких приказов визирии, она пролила чужую кровь ещё раньше, чем собственная впервые окрасила внутреннюю часть бёдер. Но такой бойни ей видеть не приходилось ни разу.
Здесь пахло мочой и нечистотами — верными спутниками человеческой смерти. Впрочем, едкий запах горелого мяса, железа и соли перебивал даже эту вонь. Сдерживая отвращение, Нашва переступала через вырванные из суставов конечности и лужи красных и жёлтых телесных жидкостей, поднимаясь по главной лестнице. И лишь на полпути поняла, что ковёр, устилавший ступени, изначально был светло-золотым, а не багровым. Краски он поменял совсем недавно.
Наверху, в главном приёмном зале резиденции, разливалась гулкая тишина, порождавшая эхо от каждого шага. Тел здесь было меньше, но и изувечены они были не так сильно. Верно, резня началась здесь, а пировали нападавшие уже внизу. Двоих мертвецов у двери Нашва к ужасу своему признала — то были стражники из личной охраны его высочества, салтанзаде Кайса Мирзы. А в середине комнаты...
Богатые тюфяки устилали драгоценные чинийские ковры, там и тут лежали вышитые подушки, в подсвечниках горели свечи лучшего воска, угли инкрустированного изумрудами кальяна ещё не остыли, а в курильницах тлели палочки благовоний. Везде, куда хватало взора, валялись десятки нарядных шалей, платьев, изящных женских сандалий, покрывал для волос и расшитых речным бисером, гранатом и жемчугом лифов для танца живота. Часть одежд были порваны, часть — залиты кровью.
И ни следа носивших их наложниц.
Но Нашву ждала другая, неожиданная находка. На убранной поалевшими парчой и бархатом тахте, стоявшей позади опрокинутого столика с фруктами и вином, покоилось ещё одно тело. Точнее, то, что прежде его составляло: руки, ноги и голова лежали в ряд перед туловищем. И, разглядев мёртвое лицо, Нашва не сумела сдержать горестного крика.
Они вернулись к подножию городского холма через пас после заката.
Ночной Гулистан сверкал приветливым огнём лампад, бликами луны и спокойствием. Мирные люди, спокойные переулки — благодаря стараниям госпожи здесь даже самой тёмной ночью можно было бродить без опаски, чем и занимались стайки смешливых юношей, молодые влюблённые парочки с поалевшими от смущения щеками, старики, вышедшие с тросточками прогуляться по остывшим от полуденного зноя мостовым.
Проезжая цветистый забор перед лавкой продавца красок, Нашва сжала зубы — в двухстах шагах отсюда начинался тот самый проулок, где как в воду канул Азиз.
«А оказалось, не в воду», — хмуро подумала она, вспомнив, что среди вороха тряпья на полу в Кушк-е-Зарин лежала и одежда турфанца: стёганый халат окрашенный зелёными полосами, как шкурка арбуза, расшитый тюльпананами поясной платок и приметные маси(3) из мягчайшей козлиной кожи с узорным тиснением. Нашва слишком хорошо запомнила этот наряд, пока следила за купцом.
Путь из глухого закутка мог вести лишь наверх. Жаль, что она не поняла этого сразу.
К дворцовому кварталу калаги свернули уже глубоко за полночь. Проезжая змеившиеся перед Мейдан-е-Тадж(4) улицы, Нашва беспокоилась всё сильнее и с замирающим сердцем посматривала по сторонам, выискивая тревожные знаки. Однако ничего подозрительного не замечала: в хавли звучал самый обыкновенный смех, в приоткрытых ставнях то тут, то там виднелись люди — кто-то вкушал поздний ужин, кто-то рассказывал сказку ребёнку, кто-то молился. Всё как всегда.
Но не совсем. Когда до крепости оставалось расстояние, равное полёту стрелы, Нашва сделала сёстрам знак остановиться. Нечто неуловимое смущало её. Приглядевшись внимательно, Нашва поняла, что именно было не так: стены изменились. Венчавшие их прежде пугающим узором старые кости пропали. Не было на дорожках вдоль дувала и вышагивавших взад-вперёд караульных — тех, кто должен был помешать вандализму.
Правда, у ворот стояло двое стражей, но очень уж подозрительны были и их согбенные, лишённые нужной выправки позы и полное отсутствие интереса к пропавшим трофеям. Нашва слишком часто рядилась то в купчиху, то в нищенку, то в байскую жену для заданий Тезпер-бану — и сейчас нутром чуяла, что солдаты были скоморошими.
Терзаемая дурными предчувствиями калага вновь приняла решение оставить лошадей подальше — громкое ржание могло привлечь ненужное внимание тех, кто ободрал дувал. Лучше уж спешиться тут, в густой тени переулка, и чёрными тенями просочиться во дворец через побочные двери, обойдя фальшивых стражей стороной.
Так и поступили. Потайной ход вёл через кузню, затем калаги миновали низенькую мастерскую, потом пристройку для отдыха караульных, дальше — кухоньку стражи. Дворик, дорожка, поворот, новый дворик. И нигде не было слышно ни шагов, ни храпа, ни тихой беседы. Тишина, зловещая тишина — она густой пугающей пеленой лежала даже над псарней. Дворец словно вымер.
«Упаси Митра», — тут же одёрнула себя мысленно Нашва.
И всё же, кажется, накаркала-таки — первое тело поджидало отряд у входа в казармы. Нашва резко выдохнула, не сдержав горькой слезы: это была Лайли, её сестра-калага. Сообразительная, добрая, по-степному красивая с этими её широкими скулами, раскосыми глазами и круглым, как луна, лицом. С дозволения Митры и благословения Тезпер-бану Лайли собиралась замуж в будущем месяце. Её жених, страж повелителя по имени Маджнун, лежал в кадаме от возлюбленной — с оголённым клинком, одна рука тянулась к девушке, словно в попытке защитить. И если ей вонзили в сердце кинжал, обеспечив быструю смерть, то Маджнуну повезло куда меньше: вместо горла у него зияла рваная рана. Возможно, он хотел позвать на помощь — но ему не дали. Самым верным и самым жестоким способом, который только можно было придумать.
Какая-то часть Нашвы желала упасть на грудь Лайли и разрыдаться. Невовремя ей вспомнилось, что в прикроватной тумбе в эту самую минуту лежат серебряные браслеты с гранатовой крошкой — свадебный подарок, который Нашва уже никогда не вручит. Но калага тряхнула головой, запрещая горю овладеть собой. Её молитвы, очевидно, не сбылись — и та нечисть, что перебила людей в Кушк-е-Зарин, разбойничает теперь во дворце. А её прямой обязанностью было защищать от них салтана и маленькую салтанзаде Кумриниссу. Ничто не должно было отвлекать её от долга.
С тяжёлым сердцем Нашва двинулась дальше, безмолвные и раздавленные сёстры скользили за ней. Младшая тихонько всхлипывала и, по-хорошему, Нашва должна была её осадить — мало ли, кто услышит сопение, — но у калаги не хватило духа ругать юную Ганджину за её скорбь.
«Они с Лайли были подругами», — подумала Нашва, и желчь обожгла ей горло.
Тела встречались всё чаще. Под кустом, на дорожке, на плацу. Кто-то был выпотрошен как в Кушк-е-Зарин, но большинство убиты быстро. Нападавшим явно важно было сохранить своё присутствие в тайне как можно дольше, и они старались лишний раз не шуметь.
В здании корпуса визирии не было никого. Нашве оставалось лишь надеяться, что сёстры живы и сейчас защищают салтана и принцессу.
«И кто-нибудь, ну хоть одна, пусть, пожалуйста, разыщет госпожу, о Митра!»
Нашва была уверена, что визирия ещё не вернулась — всего этого просто не могло бы случиться, если бы та находилась во дворце! Радовало только одно: наследная принцесса Кибрия была с Тезпер-бану, а значит, в безопасности.
Наконец, отряд добрался до главной постройки — на верхних этажах жила правящая семья, ниже находилась тронная палата, залы малого и большого дивана и несколько ярусов покоев высших чинов. Нашва не решилась ломиться в двери и повела калаг тем же путём, которым воспользовалась днём, обыскивая комнату Бурхана.
Переступив через тела двух толстых стражей, шестёрка ворон ловко взобралась по стенам, увитым розами, и скользнула в открытое окно. Ещё до того, как перемахнуть через подоконник, Нашва подозрительно прищурилась: в коридоре визирей впервые что-то разбавило гнетущую тишь. Отовсюду слышался несмолкаемый перестук, словно кто-то отбивал ритм на сотне маленьких табла. Не сразу она поняла, что звук идёт от развешанных на стенах табличек-оберегов, которые подрагивали и бились бронзовыми рамами о штукатурку.
Интересно, это дребезжание успело предупредить кого-то?
В анфиладе госпожи стояла густая кислая вонь. Она усиливалась с каждым шагом, приближавшим калаг к комнатам Тезпер-бану. Распахнув двери, Нашва сглотнула: всю дафтар-хану затопило шипящей зелёной жижей. Жижа булькала, испуская густой сизый дым и... плавила столешницы и мягкую мебель, прожигала в коврах дыры.
«Яд!»
И не просто яд. Плевок Ахримана — самый сильный, самый смертоносный из известных Нашве — такой не только ткань и дерево, камень со временем прожжёт. Эта дрянь на чёрном рынке стоила почти столько же, сколько чинийский порошок за ту же меру. Приказом визирии торг подобным неизменно укорачивал барыг на голову. Однако же вот он, Плевок, в таком количестве, что и слона мог убить. Судя по осколкам, лежавшим на безнадёжно испорченном ворсе, эту субстанцию сюда забросили в колбе. Вероятно, подлым швырком исподтишка — в дверь ли, в окно ли. Будь Тезпер-бану здесь... Глубоких ран визирия бы не избежала точно. Даже поймай и откинь она колбу обратно в бросавшего, тонкостенный сосуд, скорее всего, разбился, и яд облил бы госпожу с головы до ног.
Резкий запах и дымок, струящийся из-под створок соседних дверей, свидетельствовал, что та же незавидная участь постигла спальню и купальню визирии.
Впервые за весь день Нашва обрадовалась тому, что Тезпер-бану покинула дворец. Благо, маленького пешмета госпожи в покоях тоже не оказалось — Саид, вероятно, дожидался старшую принцессу в крыле салтанзаде, как и было велено. Даст Митра, они ещё найдут его живым.
В этот раз господь сжалился над ней, и, поднимаясь по лестнице на этаж выше, Нашва услышала голоса. Безмолвно поманив калаг за собой, она тихонько выглянула в коридор и увидела Саида. А рядом с ним стояла...
— Лайли! — шёпотом, не веря, выдохнула с облегчением за спиной Ганджина. И открыла было рот, чтобы повторить имя подруги, на этот раз громко.
— Тш-ш-ш, — яростно шикнула Нашва, прижимая ладонь к губам сестры. — Молчи, глупая!
Голос Лайли, с одной стороны такой знакомый, звучал совсем по-другому — был куда вкрадчивей и ниже, чем обычно.
— Так где же твоя госпожа может быть, пешмет-джан? Ты-то должен знать!
«Это не она, — окончательно убедилась Нашва. — Лайли любила Саида и звала его только по имени. И сказала бы "наша госпожа", никак иначе!»
Саид, впрочем, и ухом не повёл. Очень убедительно заверил, что не знает, но обязательно сообщит Лайли, если визирия даст о себе знать.
К счастью, женщину, обращённую калагой, такой ответ устроил. Она коротко кивнула мальчику и зашагала прочь, вскоре скрывшись за поворотом. Только тогда Нашва рискнула.
— Саид!
Очень скоро она поняла, что Тезпер-бану не просто так привечает этого маленького синда: Саид оказался смышлёным парнем. Отвечая на её вопросы спокойно, будто и не слышит грохота табличек, он внимательно её разглядывал.
«Пытается понять, я ли это», — решила Нашва и мысленно похвалила его за это.
— Эти твари умеют менять лица, малец. Лайли мертва. А я правда Нашва. Иначе откуда мне знать, что ты мечтаешь стать визирем, когда вырастешь, и жениться на нашей принцессе Кумриниссе, а, Саид?
О, в своё время мальчик жутко смущался, когда Нашва его этим поддевала. Кто ж виноват, что у Саида на лице были написаны его мечты и устремления? Он даже сейчас покраснел, но не стал бурчать, что Нашва глупости несёт, а лишь выдохнул:
— Слава Митре! Я уж думал, мы с принцессой тут одни живые люди остались!
Оказалось, что находчивый Саид ещё с первым щелчком оберегов смекнул, что во дворце происходит что-то опасное, и спрятал младшую салтанзаде в каморку с щётками. Вовремя — комнаты обеих дочерей Абу Давуда обыскали подозрительные воины буквально через несколько минут.
С души Нашвы свалился камень размером с базарную площадь. Она обняла перепуганную девочку, чмокнула побагровевшего Саида в лоб и тихо, соблюдая всю возможную осторожность, вывела калаг и детей из дворца, проводила до кузни. По пути им, благо, не встретилось ни вороны-подменыша, ни фальшивого стражника, ни какой другой напасти.
У самого входа в потайной туннель она остановила отряд, поймала заплаканный взгляд Ганджины и улыбнулась.
— Ну-ка не разводи сырость, воронёнок! Рано нам расклеиваться. Слушайте сюда, вы все: выводите принцессу и Саида в город. Слейтесь с тенями: ни шепотка, ни всхлипа. Отправляйтесь... — она подумала пару мгновений, — ...в харабат, где выступает гулистанский соловей. Тот, что за базарной площадью. Там у нас есть свой человек. Пусть укроет вас и поможет спрятать Кумриниссу-бану.
— А вы, сестра? — шепнула Ганджина, торопливо вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Разве не пойдёте с нами?
— Я догоню. Сперва нужно найти отца и матушку нашей салтанзаде. А если не успею... если не вернусь, разыщите госпожу и передайте ей... — Нашва закусила губу, сдерживая подступивший к горлу ком, и невесело усмехнулась. — Скажите, что мы нашли детей с невольничьего корабля. Точнее, эти «дети» сами явились по нашу душу. В общем, передайте Тезпер-бану: старый враг снова в городе. Дворец захватили гули.
1) Декорированная рельефным узором штукатурка на стене.
2) Каменная или глиняная стена, которая защищает частный двор от пыли, ветра и посторонних глаз.
3) Сапоги на мягкой подошве без каблуков.
4) Дословно — площадь Короны. Находится непосредственно перед въездом в укрепленный дворцовый комплекс.
Бурхан очнулся от того, что на него обрушилась вьюга Ях-Зема. Громкий всплеск резанул по ушам как удар хлыста. Великий визирь вскрикнул и замотал головой, сплёвывая воду.
Прямо перед ним в тёмном кафесе кто-то стоял.
«Тезпер!» — подумал было он и обрадовался.
Бурхан понял, что ошибся, когда державшая пустое ведро в узловатых пальцах тварь сделала шаг вперёд и попала в лужицу лунного света, струившегося через решётчатое окно.
Не Тезпер. При всей своей черноте и отталкивающей спеси пернатая ведьма была недурна собой. Высокие скулы, густая коса, пронизывающий взгляд смоляных глаз, окаймлённых стрелами ресниц — будь она покладистей, Бурхан бы не возражал в своё время завязать знакомство поближе.
Отродие, стоявшее перед ним, было не просто пугающим — оно было уродливым. От корней лохматых, жёстких, как пакля, волос до сизых, явно никогда не стриженных когтей на ногах.
Его лицо могло бы принадлежать покойнику. Острые скулы хищно выдавались вперёд, а ввалившиеся щёки подчёркивали звериный оскал. Безбровый лоб был обтянут мертвенно-бледной кожей, вместо носа зияло две узкие дыры, а тонкие губы отливали чёрным, как у шакала. На теле существа не обнаружилось никакой одежды. И всё же, слава Митре, ничего срамного Бурхан не разглядел из-за поросли белёсой шерсти между ног. Лишь по фигуре можно было понять, что перед промокшим визирем стоит мужчина. Рот твари кривила безжалостная улыбка, обнажавшая два длинных, блестящих от тягучей слюны клыка. Но самым отталкивающим оказалось не угловатое тулово и даже не чудовищный лик. Крылья — те самые, из-за которых Бурхан принял нелюдь за Тезпер, были столь безобразны, что могли бы послужить плащом самому Ахриману.
Тяжёлые, перепончатые, подобные крыльям гигантских летучих мышей, они казались сшитыми из старого подплесневелого пергамента. Сквозь их сухие тёмно-серые перепонки отчётливо проступала сетка вен, пульсировавших угольно-чёрной кровью. Каждое крыло венчал острый костяной шип, напоминавший кривой ханджар,(1) готовый распороть брюхо любому, кто подберётся слишком близко.
— Умыть тебя ещё раз, или скажешь, где твоя госпожа?
И тут Бурхан вспомнил. До того, как он потерял сознание от боли, другое подобное существо уже задавало этот вопрос. И имело в виду оно не шахбану и даже не принцесс.
«Тезпер мне не госпожа, я — великий визирь государства! Это она подчиняется мне, не наоборот!» — мог бы ответить он тогда. Но не стал — всё это было уже неважно. Не в тот миг, когда он осознал, что натворил. Не в тот миг, когда единственным, что поддерживало в нём желание жить, была тревожная, холодящая загривок, липкая мысль: что случилось с Манучехром?
Можно было, конечно, попробовать сторговать информацию баш на баш. Он им про Тезпер, они ему про сына. Но великий визирь не был глупым человеком и счёл за верное отринуть эту идею. Во-первых, Бурхан не смел своими руками направить внимание врага на собственного ребёнка. Сейчас у него оставалась хлипкая, слабая надежда, что Манучехр сумел спрятаться или сбежать, но если он даст понять, что мальчик важен, гули не оставят его в покое. Во-вторых, он не знал ничего такого, что могло бы считаться ценным. Да, его люди докладывали ему о местах, где бывает визирия, но чего-то особенного в том не было. А даже если было…
Бурхан сжал челюсти покрепче. Гордыня обжигала гортань как свежая блевота, но визирь не врал себе: если у кого-то и был шанс хоть как-то исправить его, Бурхана, страшную ошибку, то это была Тезпер. Женщина... но какая! Силой своей она превосходила мужчин... и гулей. Потому его вторая по частоте повторений про себя молитва была о том, чтобы старая соперница поскорее вернулась — и дала отпор.
— Я не знаю. Я правду сказал этому вашему...
Он проглотил слово «принц». Ну не мог Бурхан называть это существо так, и плевать, что оно себя таковым величало.
Принцем был Кайс Мирза. Глупый, слабый, падкий на все соблазны этого мира, но абсолютно беззлобный юноша. Кайс Мирза больше всего на свете любил животных. С детства возился с бездомными щенятами, кормил котят, птиц. Не ел мяса. Последнее даже его отец с матерью считали блажью, но визирь и наставник понимал — Кайс просто не желал причинять кому-то вред. Бурхан горестно смежил веки. Он любил мальчика. Искренне любил. Пусть принц почти не покидал мир сладких опиумных грёз, это не испортило его сердце — он был добрым, славным парнем. Он был...
До того, как мальчик влетел в покои салтана, Бурхан успел перебрать множество догадок. И самая тревожная — самая глупая, как он сейчас понимал, — была о том, что уставший от пренебрежения царственного родителя Кайс Мирза решил поднять мятеж. Сам, бездумно и открыто — но разве можно было ожидать мудрой стратегии от банги?
Благо хоть отряд воинов — его, Бурхана, воинов! — не ввалился в комнаты Абу Давуда вслед за мальчишкой. В своей голове Бурхан мысленно четвертовал каждого проклятого предателя и недоумка, но виду не подал и скромно поклонился салтанзаде, скрестив руки на груди.
Мальчик обратил на визиря внимания не больше, чем на висевший на стене гобелен. Он подлетел сразу к салтану, и взгляд у него был диким, встревоженным. Бурхан даже испугался немного, но поднял глаза и убедился, что дворцовая стража прилежно выполнила свои обязательства — никакого оружия на поясе салтанзаде не было.
Оружия... Дурак ты, Бурхан. Кайс Мирза даже кролику навредить не смел.
«Повелитель, — всё ещё звучало в голове у Бурхана. — Повелитель, нас предали!»
«Ахриман тебя подери, глупец проклятый!» — только и успел подумать тогда визирь. Дурак, ох и дурак он был...
Словно наяву он вспоминал лицо салтана. Как удивление на нём сменялось беспокойством. Как взлетели брови, как углубились морщины на лбу. И когда мальчик, всхлипывая, кинулся к нему и обхватил руками, отец тут же без раздумий обнял его, прижался губами ко лбу.
«Что такое, салтанзаде? Что случилось, сынок? Кто нас предал?»
В этот миг всё в мальчишке изменилось. Перепуганная мордаха, жалкая поза побитой собаки, взгляд. Даже голос.
Не размыкая объятий, он подался назад, встретился глазами с Абу Давудом. Совсем другой — уверенный, гордый, прямой.
«Вы нас предали, салтан. Вы, люди».
И толкнул.
Мир замедлился, песчинки в часах замерли. Бурхан видел, как вспыхивает непонимание во взоре повелителя, как тело его, отброшенное сильнейшим ударом, летит затылком вперёд, как закалённое стекло перил, не выдержав, разбивается вдребезги, как выгибается аркой спина, как государь на мгновение зависает в пустоте и грудой рушится с балкона. Бурхан помнил, что воздух оставил его лёгкие, а страх — сердце, помнил, что побежал. Не из комнаты — а туда, мимо осклабившегося «Кайса Мирзы», к своему салтану. И, застыв на самом краю обрыва, ужаснулся.
Абу Давуд не упал на мраморную плитку далеко внизу. Он висел между небом и землёй, лицом кверху, а из его груди и живота торчало остриё каменного меча основателя династии. Салтан, именуемый в народе Мирным, любимый всеми, тот, кого поминали в молитвах перед ужином, умер нанизанным на статую собственного пращура, словно мотыль на булавку.
Эта картина снова и снова вставала перед ним и теперь, пасы спустя — она была куда более яркой и настоящей, чем уродливое существо, выпытывавшее местонахождение его заклятой соратницы.
— Не юли, визирь. Где эта женщина, где изменница, променявшая свой народ на вас, никчёмных людишек?
Они убили Кайса Мирзу. Они убили повелителя. Они убили сына его тётки, проныру Азиза. Вероятнее всего, та же судьба постигла Манучехра и принцесс. Бурхан не выдал бы им ничего, даже если бы знал.
— У Ахримана на рогах, отродье. Там же, где и твоя матушка.
Он знал, что злить их глупо, но ведь он был дурак. Дурак!
Он знал, что будет больно, но не сдержал крика, когда рассвирепевший гуль вгрызся монструозной пастью в правое плечо, сомкнул острые зубы и откусил руку выше локтя.
Перед тем, как снова потерять сознание от боли, Бурхан мог думать лишь об одном: он принёс много вреда, чересчур много — но больше городу и близким не навредит. Лучше уж умереть, как мужчина, хоть с какими-то остатками чести.
Время текло медленно, как хлопковый мёд. Но смерть не пришла. Зато пришла ворона. Самая настоящая ворона трясла его и звала по имени: «Бурхан-дженаб, Бурхан-дженаб, вы слышите меня?» Бурхан только подумал было, что не так представлял себе гурий, кои встречают смертного мужа по ту сторону, как боль вернулась — и он снова завопил.
— Тише-тише, сейчас, я сейчас...
Мир раскалился добела и взорвался новыми ошмётками боли. Бурхан охнул и снова провалился в темноту. Но голос вороны доносился до него и сюда, словно из глубокого колодца. Нет. В колодце был он сам. А ещё там была...
— Ёсемин?
Жена обернулась на оклик, улыбнулась своей тёплой, кроткой улыбкой. Всё такая же беленькая, курносая, с той же украшенной кисточками красной токи,(2) с тем же едва округлившимся животом...
Они ждали девочку. Ёсемин, во всяком случае, уверяла, что будет дочь — о том говорили приметы. Бурхан так и не узнал, права ли жена. В ночь, когда гули пришли в прошлый раз, он спрятал её и пятилетнего Манучехра в подпол — тогда у них ещё был свой дом. Застелил дверку половицами и встал перед входом с клинком в руках. Там и простоял до утра, готовый убить любого, кто переступит порог. Никто, благо, так и не пришёл. Когда крики на улице стихли и горны затрубили победу людей, он, наконец, опустил затёкшую руку, выронил сталь. И тут же полез вниз, к своим. Ёсемин была уже холодная — табиб(3) сказал ему, что у неё остановилось сердце от страха. Манучехр тоже испугался — когда Бурхан их нашёл, он сидел у тела похолодевшей матери, гладил её по волосам и всё повторял: «мамо-ч-чка, мамо-ч-ч-чка». Прошло много лет, мальчик давно стал бородатым мужчиной, но всё так же заикался.
А эта Тезпер присвоила себе звание защитницы! Хороша защитница, которая не уберегла столь многих. Которая не уберегла его семью!
Ёсемин покачала головой, глядя на него.
— Хватит, Бурхан. Прошлого не воротишь. Думай о настоящем. Ты нужен сыну. Иди к нему. Иди же!
— Ты тоже была нужна! — Он и сам не понимал, почему злится. — Очень была нужна ему все эти годы!
— Вот именно. Круглым сиротой его оставлять не смей. Я тут с доченькой, ты оставайся там с сыночком. Свидимся ещё. Когда-нибудь все здесь будем. А теперь иди!
Жена протянула руки, и на миг Бурхан обрадовался было, думая, что она сейчас обнимет его. Вместо этого он ощутил чувствительный тычок в грудь.
— Бурхан-дженаб, вы слышите меня?
Чьи-то руки давили и давили ему на рёбра. Бурхан закашлялся.
Калаги знали магию постольку-поскольку, не чета своей пернатой госпоже — однако что-то да умели. Не все, но эта — кажется, её звали Нашва, — умела. Боль немного спадала, колодец таял, таяла и Ёсемин. Вырисовывался тёмный, затхлый потолок кафеса. Ворона, всё не прекращавшая обеими руками напирать ему на середину груди. А за её спиной...
— Манучехр! — воскликнул Бурхан, и терзавшая его углями преисподней рана тут же перестала иметь всякое значение. — Сынок!
Манучехр, бледная шахбану с трясущимися губами, три ошалевшие от страха служанки и барыга-Рашид, похожий на тигра из-за свежих следов кнута на щеках и руках — все они смотрели на Бурхана со смесью ужаса и облегчения. Картина, небось, была та ещё: пусть гуль-дознаватель и прижёг открытую рану, намереваясь, как видно, позже ещё разок допросить пленника, Бурхан чуть не отправился к праотцам. И сейчас видел, как скверно выглядела культя. Пахла она тоже скверно. Бурхан сморщил нос, с трудом сдерживая рвотные позывы. Нашва протянула ему склянку с зельем.
— Пейте до дна, дженаб. И вставайте. Пора нам уходить из этого проклятого места. Я доведу вас до выхода, а потом снова вернусь — нужно найти повелителя...
Бурхан осушил пузырёк, резко пахнувший вытяжкой из Самарух-е-Парвин. Поморщился и горестно выдохнул.
— Не старайся, девочка. Повелителя больше нет.
Он мог бы поведать всё в подробностях, но шахбану, услышав его слова, прижала руку ко рту и начала оседать на пол. Бурхан прикусил язык. Не стоило при ней и этого говорить. О Митра, есть ведь ещё новость про Кайса Мирзу... Только он скорее прямо сейчас вышел бы к трупоедам, чем вот так, глядя в глаза матери, признался в том, что сгубил её сына.
«А сейчас, нацепив его лицо, словно человек надевает чапан, в тронной зале сидит гуль, именующий себя их принцем. Может, впрочем, уже и не сидит. В прошлый раз они устроили резню в городе — сейчас поступят так же. Или ещё хуже».
— Отведи шахбану к твоей госпоже, девочка. Как можно скорее. Манучехр вам поможет.
Затем Бурхан обернулся к хмурому Рашиду. По глазам видел — дельца гнетёт тот же груз, что и его самого. Оба они потеряли детей во время прошлой атаки гулей. Оба винили Тезпер и ненавидели её — и оба ослепли в своей ненависти. Ведомые неприязнью и жаждой выгоды, вдвоём помогли Азизу проникнуть в город — из бухты контрабандистов через тайный ход под землёй, который вёл из Дахан-е-Тарлик прямо в город, в обход ворот и их защитной магии. Азизу и его «ягнятам» — волкам в овечьих шкурах.
Точнее, не Азизу, а его убийце. Сам Азиз наверняка давно кормил рыб на дне морском.
— Рашид, — сипло позвал великий визирь. — Нам с тобой нужно будет пойти другой дорогой.
Манучехр насупился было, однако Бурхан не дал ему возразить.
— Нет, сын, не спорь. Со мной всё будет в порядке. Рано мне на тот свет.
«Твоя мама мне пока запретила».
Рашид сверкнул глазами, но, в конце концов, плюнул в сторону и помог визирю подняться.
— Хорошо, дженаб. К проклятой ведьме я всё равно на поклон не пойду. Не смотри так, выкормыш пери. Вы мне руки рубить собирались!
— В итоге руки лишился я. — Бурхан выпрямился, опираясь на локоть Рашида. От боли он даже позеленел. — На том и закончим. А теперь — на выход. Веди нас, Нашва.
1) Традиционный восточный кинжал с характерным изогнутым (J-образным) клинком.
2) Тюбетейка, небольшая вышитая шапочка без полей.
3) Целитель.
Во снах её губы на вкус были как ширпера(1) — молочная сладость с пряным оттенком кардамона и фисташки. В реальности же это был красный перец и розовая патока: сладко, терпко, жгуче, почти до боли. Он углубил поцелуй, и, когда коснулся языком её языка, морозная волна пробежалась по позвонкам, подняла дыбом волосы, закружила голову.
«Моя, — повторял он про себя, как хиндуварскую мантру, — моя, моя, моя... Моя госпожа, мой ангел, моя Тезпер!»
Сильная, высокая, жёсткая словно скала — в его руках она трепетала подобно горлице, и эта мелкая дрожь под его пальцами делала Рамина счастливым — куда счастливее, чем все рукоплескания и чествования публики, что он слышал на своём веку.
Ни разу за все эти двадцать с лишним лет тоски о ней он не разрешил себе надеяться на взаимность. Но вот, единожды рискнув, пожинал чудеснейшие из плодов. Его вело, как хмельного. Да он таковым и был — любовь пьянила куда сильнее сабза и вина.
Рамин помнил всё. Как порой она появлялась в далёком детстве: то у дома дяди, то в гостях у научившей его грамоте и наукам устазы, то мелькнёт где-то вороное крыло у прилавка на базаре. Он становился старше — надежда хотя бы словом с ней перемолвиться становилась всё назойливей, но в один прекрасный день Тезпер исчезла. С тех пор, как ни искал, Рамин не видел прекрасную визирию не разу, хотя и слышал о ней постоянно. Её реформы, её победы, её расправы — он нырял с головой в любую новость, в любую сплетню. Интерес к ней не угасал, а вот вера, что когда-нибудь свезёт снова увидеть её — да.
А теперь он её целовал. Целовал! И Тезпер отвечала.
Юность уже давно оставила его, но Рамин так никогда и не пожелал другую — потому теперь действовал скорее по наитию, нежели из опыта. Возможно, выходило нелепо, неумело — он не мог знать, но чувствовал, как его мечта откликается на его ласки и объятья, и это помогало отринуть волнение. С каждой секундой его всё сильней распирало от радости, облегчения и вожделения.
Он боялся отпустить Тезпер хоть на мгновение — в ночных грёзах, стоило ему это сделать, она тут же исчезала. Поэтому его руки прижимали её к груди крепко, смыкаясь замком под острыми, как кинжалы, перьями, поэтому губы жадно впивались в её рот, поэтому ноздри громко, со свистом втягивали запах сандала и уда её волос. Этот запах... Едва поднеся её платок к лицу там, на сцене, он уже знал наверняка — это она. Она!
Жар касаний всё нарастал. Тихий голос разума робко шептал ему, что так нельзя, что чересчур сильный напор может спугнуть женщину, но поделать с собой Рамин ничего не мог. Слишком уж долго он этого ждал и слишком сильно алкал её. Да и грозная визирия точно была не из пугливых.
Одна из тысячи причин, почему он её любил.
Тезпер и правда не возражала. Откликаясь на каждое движение губ, ладоней, языка, она возвращала ласку сторицей. Гибкая и горячая в его объятьях, она напоминала Рамину хорошо настроенный саз — как прикоснёшься, такой мелодией и отзовётся. И, когда его губы заскользили по подбородку, по острой линии челюсти, по шее, за ухо, она откинулась назад, облегчая ему доступ, и издала глухой стон.
Впрочем, когда обезумевший от желания Рамин коснулся пуговиц на её воротнике, что-то неуловимо изменилось. Он почувствовал её напряжение и, к ужасу своему, её тонкую смуглую кисть на своей груди. Не гладящую, отстраняющую.
«Неужели я что-то сделал не так? Видно, да... О, Митра, нужно было всё же прочитать ту хиндуварскую книгу!»
Науку о плотской любви, написанную синдами ещё в позапрошлом веке, Рамин приметил в городской библиотеке пару лет назад. Нашёл — и постеснялся брать. А теперь, похоже, опозорился перед Тезпер своей безыскусностью. И кому лучше сделал той ложной скромностью, глупец?
— Моя госпожа, — просипел он, хрипло дыша. — Ваш Рамин расстроил вас? Как-то не угодил вам? Объясните, покажите мне, и я...
Он запнулся, не зная, как окончить фразу. Что было в этом взгляде двух чернильных озёр?
Тезпер молчала слишком долго. Рамину казалось, что сердце сейчас проломит рёбра как стенобитный таран. В животе стало холодно от отчаянья.
«Пожалуйста, пожалуйста, не отталкивай меня!»
— Это ошибка, Рамин-ага. Вы... Вы слишком молоды, а я слишком стара...
Его как обухом по голове огрели.
«Что? Что же ты говоришь, мой бедный безумный ангел?»
— Даже будь вы старше самого моря, прекрасная бану, вы думаете, мне не всё равно? — С губ сорвался смешок возмущения. Но и облегчения тоже. Не он был виноват — её демоны. Ничего, Рамин никогда не боялся демонов. Только гулей.
— Это сейчас. — Она горько усмехнулась в ответ. — Бурлящая кровь остынет, пройдёт пара лет — и ты пожалеешь, что выбрал старуху.
Рамин прижал её к себе. Так крепко, что, кажется, порезался об одно из перьев. Улыбнулся уже теплее.
— Единственное, о чём ваш Рамин пожалеет, будет каждая секунда, когда я вас не обнимал. Душа моя, я люблю вас с раннего отрочества — с тех самых пор, когда ещё не умел любить, как муж. А как только разум мой окреп и сердце стало взрослым, моя любовь окрепла и повзрослела вместе со мной. Я мечтал о вас, грезил о вас, пел о вас. Я начал помогать детям, следуя вашему примеру. Я смотрел на проходящих мимо меня женщин — и видел только ваш гордый стан. Впервые напился, сокрушаясь, что вы и не взглянете на такого, как я. Впервые подрался, когда услышал, что вас оскорбляют за глаза. Митра свидетель, сколько бы ни минуло времени — один день или сто лет, когда я умру — я умру с вашим именем на губах.
— Не говори так! Ты не знаешь меня! Я зловредная, сложная, лживая. Мой характер тяжёл, как утёс, моя жизнь опасна, как яд, а сердце твердо, как стальной панцирь. Тебе нужна дру...
— Ты мне нужна, Тезпер! Ты!
Возможно, он поступил не слишком вежливо, прервав её возражения, перейдя на слишком личное «ты»,(2) но он не мог, просто не мог слышать, как она чернит себя. Да и потом, её губы были слишком близко...
Больше Тезпер не сопротивлялась. Он чувствовал, как клокочет в её горле клубок противоречий, ещё сотни и тысячи слов невысказанных сомнений — и бережно, но настойчиво заглушал их поцелуями. Припал губами к трепетной ямке у основания её шеи, поднимаясь выше — туда, где под тонкой кожей испуганной птицей бился частый пульс. Затем вернулся к пряным устам и смял их своими, словно пытался испить, как из сосуда — забрать себе каждую каплю её вековой горечи.
Страсть взяла верх над страхом, как огонь всегда побеждает снег. Когда Рамин повлёк Тезпер к тахте, она пошла. Когда осторожно надавил на плечи, легла, расправив крылья. Нависая над ней, Рамин любовался тем, что видит, и знал — сегодня в его голове родится новая газель. Лучшая из когда-либо написанных. Вкус и аромат её кожи сводили с ума: Рамин смаковал её, как банги смакует дорогой шахданэ. Одно смелое касание рукой к расшитому лифу — и Тезпер вздрогнула. Острое перо пропороло подушку, в воздух взмылось облачко пуха. Рамин невольно улыбнулся и прильнул теснее, не боясь порезаться. Как говорилось в той песни? В объятьях любимой даже умереть не страшно.
Её увенчанные золотыми коготками пальцы уже расшнуровывали его рубашку, а его ладони расправились с половиной агатовых пуговиц тяжёлого чёрного платья, обнажив ключицы и столь манящую ложбинку меж её грудей, когда в дверь затарабанили.
«Ахриман вас побери! — только и успел подумать Рамин. — К нему и идите. Не открою, нет меня! И её нет...»
Но в коридоре уже звенели голоса.
— Тезпер-бану, госпожа, беда!
Беда, что незваные гости не пришли на час... на день позже. И всё же волшебная симфония сладкой неги растаяла, беззастенчиво прерванная проклятым внешним миром. Тезпер быстро поднялась, мягко вынырнув из-под него, и Рамин тут же почувствовал, что мёрзнет. Не из-за расстёгнутой рубашки, нет — больше не касаясь её, он словно в ледяную прорубь провалился. Всё его тепло ушло вместе с Тезпер.
Она распахнула дверь, и в комнату ввалилась настолько большая толпа, что Рамину показалось: ещё чуть-чуть, и его маленькая обитель лопнет по швам. Четвёрка джиннов следовала за светловолосой девушкой, сидевшей давеча в одной ложе с Тезпер — сейчас в её глазах стояла влага, а лицо пошло красными пятнами. Сразу за джиннами — двое мальчишек: загорелый синд в атласной кабе и с серёжкой в ухе да чумазый парнишка в подвязанной обрывком верёвки холщовой рубахе не по размеру и подвёрнутых шароварах из дешёвой бязи. В спину мальчикам дышали пятеро облачённых в чёрное воительниц-калаг. Замыкала процессию... Наргис.
Стоило ей переступить через порог, как в коридоре послышался топот и недовольный зов:
— Сахарок, ты чего здесь, а ну иди ко мне! Неужели ещё дуешься из-за того платка...
Наргис с каменным лицом повернулась на оклик:
— Катись-ка ты к Ахриману, милый дженаб. Не до тебя сейчас.
Она захлопнула дверь перед носом ошалевшего ях-земца, а затем чеканным, совершенно непохожим на свой собственный, шагом, подошла к Тезпер и поклонилась.
— Госпожа моя, известие из дворца. На город напали гули.
1) Молочная помадка или мягкий сливочный ирис. Десерт готовят из молока, сахара, большого количества орехов (грецких, фисташек) и ароматных специй, таких как кардамон.
2) В персидских языках, как и в русском, различаются обращения «ту» (ты) и «шумо» (вы) (примеч. авт.).
Рамин смотрел в окно.
Тезпер ушла. А его с собой не пустила. И вот он снова почувствовал себя мальчиком — маленьким, слабым, способным только на...
«Рамин, беги!»
Но Рамин больше не хотел бежать! И прятаться не хотел. Он хотел с ней, туда — а если там опасно, тем более. Наивный глупец, наслушавшийся и спевший слишком много песен о любви — может быть. Но он был уверен, что теперь, когда они... когда он признался ей, и Тезпер приняла его чувства, его долг — быть рядом даже в самый грозный час. Даже если она идёт биться с полчищем гулей.
Рамину было страшно. Не существовало никого в целом мире, кто пугал его сильнее, чем гули — а по словам калаг, в городе их не менее сотни. Холодный пот выступил на лбу, перед глазами снова и снова разливалась та ночь. Но хрипы матери и лязганье хищных клыков заглушала одна простая мысль: он не мог позволить Тезпер идти туда одной. Как бы ни боялся — за неё он боялся сильнее.
Она не вняла его мольбе.
В небе цвели волшебные цветы — наколдованные ею розы, сотканные из сгустков золотого света. Рамин не мог отвести от них взгляда — пока розы сияли там, наверху, затмевая звёзды, он точно знал, что она невредима. Что, если он отвернётся, и они погаснут?
Платок, пахнувший сандалом и удом, лежал за пазухой, у сердца. Смятое покрывало ещё хранило тепло её тела. Усеявший ковёр пух из испорченной подушки, тонкий чёрный волос на подушке, зер-курси, на тюфяке которого едва заметно, но пока проступал след её ступни. Хмель её поцелуев ещё горел на губах, тонкая розовая полоса пореза о перо саднила на запястье, а в животе поселился кусок льда.
«Обещай, что вернёшься ко мне!»
Как же он злился на себя, что так и не заставил её ответить, дать ему даже такую малость! Она поскупилась на одно короткое слово, и теперь Рамин на стенку был готов лезть.
Ему только и оставалось, что сидеть, смотреть на небо и вспоминать.
За те несколько минут, которые длился доклад Наргис — кто бы мог подумать, что соседка по харабату была шпионкой и вороной? — Рамин испытал все дурные чувства, на которые был способен: от ужаса до горя. Новости о том, как гули проникли в город, минуя охранные чары на воротах, о том, что они напали на дворец, о том, как подменяли собой людей, обескураживали, выбивали почву из-под ног. Но Тезпер была скалой спокойствия в тревожную бурю: то, как она задавала вопросы, как чеканила приказы, её властный, не терпящий возражений голос, взгляд, превратившийся в острие кинжала — она, такая, пусть устрашала, но и завораживала его.
Светловолосая девушка оказалась принцессой Кибриёй. Мальчик в холщовой рубашке — переодетой принцессой Кумриниссой. Скажи кто Рамину с утра, что в его скромной обители окажутся визирия, салтанзаде династии и четыре джинна, он бы покрутил пальцем у виска. Однако же вот они все. И Рамин, самый обыкновенный Рамин, не пойми как затесавшийся среди них.
Внезапно Рамин со смущением осознал, что не зашнуровал впопыхах рубашку, а острые ключицы Тезпер всё так же проступали в глубине расстёгнутого ворота платья. Впрочем, казалось, никто не придал этому никакого значения. Разве что джинн Закир, поймавший взгляд Рамина, от души подмигнул. Алтын-ага никого, кроме Кибрии, вообще не замечал — судя по тому, что пришли они вместе, он успел завязать знакомство с восхитившей его девушкой, и весь этот вечер после ухода Рамина наследница и купец провели за беседой. Два других джинна внимательно слушали, не показывая эмоций. Принцессы тоже не обращали внимания ни на что, кроме слов Тезпер — горе о разграбленном доме и убитом брате было сильнее. Если шпионки-калаги и пешмет Саид удивились тому, в каком виде застали свою госпожу и певца, то не подали виду. Они вели себя так, словно Рамина вообще здесь не было.
— Алтын-ага, Эмине-бану, Бахр-ага, я рассчитываю на вас. Закир-ага, кто из вашей семьи? Вы или Зулейка-бану?
Рамин изумился было, что Тезпер знает джиннов по именам, но вскоре до него дошло — кто же, как не она, впускала их в город? И, чем дольше слушал, тем больше понимал: существа, попадавшие в Гулистан, давали клятву защищать город в случае, если ему будет грозить опасность. Одна семья нелюдей — один защитник. Интересно, знай злопыхатели Тезпер об этом условии, продолжили ли они считать её врагом государства?
— Мы оба, блистательная Тезпер-бану, — пробасил джинн. — Зулейка насадит бедного Закира на копьё, как барашка на вертел, если Закир не даст ей насадить на копьё с десяток клятых гулей. Сам Ахриман не заставит её отсиживаться в доме, раз уж началась такая заварушка!
Тезпер кивнула.
— Хорошо. Но в «заварушку» пока не суйтесь. Вы все будете охранять наследную принцессу тут.
Кибрия и Закир заговорили одновременно:
— Я не могу сидеть без дела, матушка...
— Мы можем помочь в бою, блистательная бану...
Тезпер подняла руку, и этот короткий, царственный жест мгновенно остановил все споры. Рамин почувствовал, как по спине побежали мурашки. Совсем недавно она была чутким сазом в его руках, а теперь звучала как монументальный романский орга́н — громко, величественно, так, что воздух вышибало из груди.
— Будет так, как я сказала. Кибрия, ты не сидишь без дела, а бережёшь будущее государства, его сокровище — его наследницу. Закир, сдерживающие браслеты всё равно не дадут вам драться в полную силу. Потерять джиннов в гуще свары мы позволить себе не можем — вас слишком мало, вы слишком ценны. Дождитесь меня, я лечу во дворец, искать повелителя. Только он сможет снять ограничения вашей силы. А до тех пор вы будете держаться вместе. С Кибриёй. Пятерых, считая твою жену, хватит.
Она повернулась к Наргис.
— Мы не будем складывать плоды династии в одну корзину. Ты и девочки укроете Кумриниссу в корпусе Калаг-и-Рабада.(1)
Наргис поклонилась, но самая младшая из ворон закусила губу и подняла руку, словно ученица, просившая разрешения ответить на вопрос учителя. Тезпер изогнула бровь.
— Ганджина?
— Моя госпожа, — заговорила та, и Рамин удивился тому, какой тонкий у нее голосок. Сколько же ей лет? Совсем ещё девчонка. Женись он когда-то на племяннице мельника, как хотел того дядя, Ганджина могла бы быть его дочерью. Девочка тем временем продолжила. — Простите меня, я могу ошибаться, но там салтанзаде будет опасно. Думаю, Нашва-бану так же рассудила, когда отправила нас сюда, а не в Рабад. Ведь во дворце... Корпус цитадели пал весь, гули в первую очередь перебили наших...
Она сглотнула ком и понурилась, безуспешно пытаясь скрыть слёзы.
Кибрия кивнула.
— Ганджина права. У гулей была фора, они уже могли занять ключевые позиции в городском корпусе и гарнизонах стражи. Кумриниссу нужно укрыть...
— В гарм-хана, — подал голос Рамин. — Я купил её утром, у меня есть ключ. Она заброшена, крылат... гулям незачем искать там.
Тезпер встала.
— Решено. Кумринисса и калаги идут в гарм-хана. Туда же отправится и сам Рамин-ага. Не сразу, сначала наш кучер приведёт сюда ваших сироток, муаллим, а после сопроводит вас вместе с ними. Он — дэв, защитит вас по дороге. Дождитесь его, перемещаться по одному рискованно, часто входить в «заброшенное» здание тоже — у стен есть уши, а у неба глаза. Все! — Она обвела взглядом комнату. — Оставайтесь на месте там, где велено. Позже я отправлю ещё по отряду на подмогу обеим группам. Теперь свободны — исполняйте. Алтын-ага, на два слова?
Тезпер вышла, джинн за ней. Рамин помешкал немного и двинулся следом, хотя его и не звали. Наргис окликнула его, но ему было всё равно. Пусть считают его наглецом и выскочкой, но если Тезпер уйдёт сейчас, а Рамин не попрощается...
Он не сразу нашёл их, но вскоре уловил с балкона тихие голоса и двинулся туда. Не дойдя шага до выхода, остановился в тени коридора. Тезпер сидела за небольшим кофейным столиком и что-то складывала из бумаги. Алтын-ага стоял неподалёку, уважительно скрестив руки на груди.
— Думаю, ты понимаешь, Алтын, — наш салтан, скорее всего, погиб. Но разбивать сердце Кибрии этим... В общем, новости подождут. Мне надо убедиться — отсюда не достану, но на Мейдан-е-Тадж смогу отправить на разведку свои тени.
— Что прикажете делать мне, госпожа?
— Беречь её, как я и сказала. И, как я и сказала, пока вам не прикажет салтан — вы не сможете снять браслетов. Но, если станет горячо...
— Я подведу прекрасную Кибрию к тому, чтобы попросить меня... попросить нас всех помочь городу.
— Увидит, что оковы спали — тут же поймёт, Алтын.
— Не увидит, госпожа.
— Хорошо, но смотри в оба. Она — умница. Однако и упрямица: если узнает, что трон — её, ринется на защиту города, и ничто её не остановит. Боюсь, гули только того и хотят. Истребить династию — явно их цель, одна из главных. Её основатель когда-то...
— Перебил их предков, прогнал из родного края, присвоил себе эти земли, госпожа. Знаю. Даже больше, чем хотел бы знать. Рангар-султан, с вашего позволения, не носивший пока этого титула в ту пору, напросился к ним на ночлег, представился странствующим купцом. Гули не враждовали с людьми — его пустили. Разделили с ним воду и хлеб, приняли даже без подношений, как гостя. А он, нарушив закон гостеприимства, подлил в их колодец сонного зелья. Его сарбазы перерезали почти всех. И кости разделили по тарам — руки в одни глинянные кувшины, ноги в другие, черепа — в третьи. Я застал эти времена, сам видел их разрушенные кибитки и безголовые туловки мёртвых гулят. Страшное зрелище, госпожа.(2)
«Да сколько же тебе лет, друг?» — удивлённо выдохнул Рамин.
— Рангар был дерьмом шакала, — сплюнула Тезпер. — Но судить людей по поступкам худших из них — так же неправильно, что ненавидеть землю за землятрясения. Я понимала это ещё ребёнком, маленькой девочкой, которую держал в клетке родной отец. Но новый принц гулей вряд ли понимает — как плохо понимал и прошлый. Они выбрали лить кровь — как нашу, так и собственную. И им неважно, что Абу Давуд, Кибрия, да даже бедный простак Кайс Мирза никогда не поступали и не поступили бы, как их далёкий предок. Гули пришли мстить — и за поселение от которого даже камня уже не осталось, и за куда более близких родичей, которых перебила уже я.
Шорох бумаги в её руках был подобен тихому шёпоту. Рамин, наконец, различил, что она мастерила — то были розы. Но зачем?..
— Я не подведу вас, госпожа, — поклонился тем временем Алтын-ага. — Я жил слишком долго, чтобы знать, как бессмыслены эти бесконечные круги мести. И слишком горько, чтобы понимать, как ценна жизнь каждого невинного ребёнка. Я буду хранить ваш город... наш город и нашу принцессу.
Он поклонился, она кивнула. Джинн обернулся и увидел Рамина.
— Госпожа, тут...
— Знаю. Можешь идти, Алтын-ага.
Джинн повиновался. Рамин вышел вперёд, в луч лунного света.
— Не говори салтанзаде, Рамин-ага. Она не должна знать до поры.
— Не стану, не волнуйтесь об этом. Тезпер-бану?
Она обернулась. Рамин отбросил вежливость, как отбросил бы ненужную кожурку от очищенного апельсина. Оставил лишь суть, выпалив:
— Возьми меня с собой.
Тезпер нахмурилась.
— Ни за что. Я не позволю тебе соваться туда, где ты можешь пострадать. Не позволю!
— Я — не твой солдат, Тезпер-бану. Ты не можешь мне приказывать. А я хочу помочь.
О, Рамин знал, что обращаться к госпоже подобным образом — несусветная дерзость. Так с ней не смели говорить уже много лет — верные калаги наверняка могли бы исполосовать его кнутами за подобное. Но это было неважно. Ничто уже не было — кроме неё.
Впрочем, она, похоже, не рассердилась. В глазах плескалась лишь печаль.
— И что же, пешком за мной пойдёшь? — Тезпер повела крылом, словно намекая, что догнать её будет нелегко.
— Если придётся, госпожа. Меча у меня нет, но гулю и кинжала хватит, если попасть в глаз. Однако и против меча, коли пожалуешь, возражать не буду.
Тезпер тяжело вздохнула. Розы были готовы — дюжина бумажных бутонов шуршала в её ладонях.
— Нет, Рамин. Можешь обижаться, можешь ненавидеть — но я не пущу тебя, как не пускаю и Кибрию. Бой, в который я иду, смертелен для человека. Ты — человек и даже не воин. Ты не поможешь мне. А если с тобой что-то случится... Я не переживу этого, мой милый соловей. Я пережила многое — но это не смогу, понимаешь?
Он понимал. Он мог сказать ей ровно то же самое, но вместо этого поцеловал.
Холод обуял его с новой силой, когда поцелуй истаял. Рамин порывисто дышал, касаясь кончика её носа своим и боялся разжать руки. Но ему пришлось под взглядом, без слов говорившем: «пора».
— Тезпер, молю, позволь идти с тобой!
Она покачала головой. Рамин знал, что она откажет, но в груди всё равно кольнуло.
Он отстранился, жадно пожирая глазами каждую её чёрточку. Пуговицы на вороте были всё так же незастёгнуты. Рамин провёл по ним пальцами — когда она одержит победу, он продолжит начатое и сам снимет с неё это платье, а затем выкупает свою Тезпер в розовой воде, закутает в одеяло и больше никогда и никуда не отпустит.
— Тогда обещай, что вернёшься ко мне.
Вместо ответа она улыбнулась ему и... подбросила цветы вверх. Рамин ждал, что бумажные поделки посыпятся на балконный пол, но, вместо этого, они, словно подхваченные ветром, устремились вверх, в залитое молоком луны небо. Вспышка — и среди сизых облаков расцвели чары — каждая роза стала сгустком золотого сияния размером с дом и повисла над ночным Гулистаном.
И тогда он понял.
— Это твои сигнальные огни? Для людей и существ? Они предупреждают о гулях?(3)
— О гулях и о расстановке сил. Знающие поймут. А ты... Ты будешь мудрым муаллимом, Рамин. Береги себя. Не ради твоих покорных зрителей, не ради родни, не ради своих сироток — так ради меня.
А потом она ушла. Хлопанье крыльев затихло, и весь мир тут же опустел. Рамину остался только вкус розовой патоки, красного перца и страха.
1) Слово «рабад» на Востоке означает всю городскую территорию за пределами крепостных стен дворца. Дословно — городской, внешний корпус калаг.
2) Имя Ранга́р в этой истории говорящее (как, впрочем, и многие другие). Оно происходит от персидского корня «ранг» (цвет, краска). Буквально: «краснобай», «двурушник», то есть тот, кто меняет цвета и маски в зависимости от выгоды.
3) Снова игра слов, звучащих одинаково — «гуль» (чудовище) и «гуль» (цветок, роза).
Тезпер заприметила Нашву в трети фарсанга(1) от площади. Упав с неба прямо перед калагой и стайкой следовавших за ней женщин резко, как хищная птица, она до дрожи напугала шахбану и трёх бледных служанок. Четвёртой, на поверку, оказался Манучехр, сын Бурхана — тот дёрнулся так, что чуть не выронил ятаган. Тезпер не посчитала нужным извиняться за переполох — их страх был малой ценой за скорость.
Она и так потеряла слишком много времени в харабате, возясь с бумажными цветами! Полезная магия, но очень уж долго приводить её в жизнь. Заранее тоже не подготовишься — лепестки, их колличество, угол, стебли и листья имели значение. Роза — гуль, знаменующая возвращение гулей — это сообщение поймут все старейшины кварталов и махаллей, вся стража, все ратники. А уж детали — они для тех, кого касаются напрямую. По одной висит над каждыми воротами и над домами старейшин, одна над Рабадом, одна над кварталом, где поселились дэвы, другая над особняками эльфов-романцев, третья — над пещерой, где свил себе гнездо иблис... Не слишком высоко, не слишком низко — гули не сообразят, куда бить, а те, кому сообщения адресованы, без труда определят, что сказано лично им. Хорошая магия. Но долгая, Ахриман её дери!
Нашва подтвердила самые чёрные предчувствия — Абу Давуд погиб. Тезпер подозревала это — и всё равно словно оплеуху получила.
«Я должна была быть там. Охранять повелителя, а не шляться по харабатам...»
Даже слова калаг о густо залитой ядом опочивальне не изгнали из сердца стыд за оставленного на поживу гулям государя. И лишь то, что по счастливой случайности она вывела из-под удара Кибрию, способно было хоть как-то унять желание наотмашь отхлестать себя по щекам.
Ещё одним болезненным докладом было подтверждение вины Бурхана. Манучехр слушал, закрыв лицо руками — Тезпер чуяла, что он не знал о планах отца. И всё равно злилась. Не на него, конечно. На себя.
Она снабдила все ворота и городские стены оберегами от гулей ещё в первый год своего становления в диване. Затем к ним добавились сигнальные чары. После — обученные лично стражники, умевшие видеть и слышать куда больше, чем хотелось бы показать недобросовестному человеку. Всё это, как ей казалось, шло городу на пользу, но, возможно, усиляя «законную» границу Гулистана, она переборщила. Проклятым пиратам, рабовладельцам, контрабандистам и иным стервятникам приходилось изгаляться, искать новые пути обхода её заслонов — и они, помимо прочих ухищрений, плодили секретные ходы под землёй, как кроты. Не обо всех Тезпер узнавала вовремя. К счастью, тайные тропы были спрятаны не только от соратников, но и от недругов. К несчастью, гули о них пронюхали. И в этот раз явились не открыто, как четверть века назад. Они пришли сюда почти так же, как когда-то Рангар, назвавший себя султаном Гулистана, пришёл к ним.
«Наверняка ваш чёртов принц посчитал это красивым ходом!»
Тезпер не удивилась, что Нашва отпустила Бурхана и Рашида. В любом случае ей было сейчас не до пленных. Да и не оставлять же их на корм трупоедам? Вряд ли эти двое лжецов могли навредить сильнее, чем уже навредили.
Их смерть всё равно не смогла бы подарить Тезпер облегчения. Мщение... Она предпочитала не пить из этой чаши. Даже если хотелось.
Чем больше Нашва говорила, тем больше хотелось, впрочем. Ибо хороших новостей не было.
Калаги, все её маленькие воронята, были перебиты, как и сказала Ганджина. Тезпер подмывало взмахнуть когтистой рукой, разорвать плоть, вырвать сердце из груди и раздавить его в труху — так нестерпимо оно заболело.
Пешметы, члены дивана, стража, челядь — убиты или взяты в плен. Почти всех выживших держат в тронном зале, и лишь Бурхана отделили от общей толпы, посчитав самым опасным и самым осведомлённым — что и спасло ему жизнь.
Хороших новостей не было.
Но всё меркло по сравнению с тем, что Нашва сообщила напоследок.
— Они собирают во дворе кости, госпожа.
«Митра нас помилуй!»
Кости гулей, которых удалось перебить в прошлый раз, визирия разместила по оссуариям. Не все — часть украшали ворота и стены, этого пожелал прежний салтан. «Чтобы боялись и не совались к нам больше», — так он пояснил своё решение. И Тезпер настояла, чтобы даже там, вывешенные на железных петлях, останки обязательно распределили группами — руки в одном месте, ноги в другом, туловища и головы — в третьем и в четвёртом...
Отправив Нашву и её провожатых в гарм-хана, Тезпер с тяжёлым сердцем взмыла в воздух. Над всеми воротами уже горели ответные сигнальные огни — её сообщение было получено, и это вселило хоть толику спокойствия в её мятежную, израненную горем душу.
Теперь командующие введут самые строгие меры по проверке на подмену личины, усилят оборону ворот и стен, укрепят защиту оберегов. Если за воротами ждут другие гули — те, которых мог бы впустить в город ряженый скоморох, сковырнувший оберег, — то Тезпер смешает им карты.
А скоро к стражам ворот присоединятся и дэвы — неотличимые от людей в толпе на базарной площади, эти существа могли обретать вид суровых волосатых великанов, если приходила нужда. Сильные, как слоны — дэвы были главным козырем Тезпер на земле. Во всяком случае, до тех пор, пока не придётся выпустить из бутылки джиннов.
Оставался ещё проклятый подземный ход. Нашва, благо, разузнала у Рашида про него перед тем, как отпустить — им Тезпер планировала заняться сама. Она почти подлетала к старой иве, росшей на краю квартала горшечников — под её корнями и должен был быть спрятан лаз, — когда внизу раздался громкий взрыв.
Ива и соседствующий с ней сарай разлетелись в щепки.
В воздухе запахло чинийским порошком.
«Бурхан!» — поняла она. Но разглядеть заклятого сослуживца в дыме и копоти не успела — как только звон в ушах от взрыва стих, вдалеке раздался другой звук. Скрип старых костей на земле и хлопанье крыльев в воздухе.
Гули покинули дворец. Началось.
1) Фарсанг (или фарсах, парасанг) — древняя мера длины на Ближнем Востоке. Она равна расстоянию, которое караван верблюдов проходит до привала. В Древней Персии фарсанг составлял около 5,5 километров.
Рамин обнимал их всех, сгребя тёплой сопящей кучей — и уличного мальчонку, и зашуганную девочку-хромоножку, и бродяжку-занджистанку с выбитыми зубами, и принцессу, и верного пешмета его возлюбленной Тезпер. Они жались к нему, как слепые котята, всякий раз, когда над головой раздавался очередной взрыв, вскрик, удар.
Подземные купальни на самом нижнем ярусе гарм-ханы были местом тёмным и сырым — грунтовые воды поднимались сюда в рукаве пролегавшего под полом кяриза(1) даже спустя годы после закрытия бани. Когда-то, по ощущениям — словно в прошлой жизни, Рамин хотел построить здесь хауз для воды,(2) чтобы ученикам было удобнее пить и готовить пищу. Теперь это место стало укреплённым убежищем для него, для грозного дэва, охранявшего вход, для всех этих маленьких напуганных сирот, жавшихся к нему во тьме. Здесь же, на боковине старой мраморной чаши, сидели вповалку дворцовые служанки, а в ногах дочери лежала поседевшая от горя шахбану, обхватив ступни Кумриниссы и прижав к губам — словно боялась, что гули заберут и её.
Полпаса назад здесь побывали ещё двое: облачённая в чёрное калага и заикающийся мужчина. Однако оба не задержались надолго и отправились наверх, сражаться. Рамин чувствовал себя отвратительно потому, что не сделал того же.
Он слышал крики, слышал хлопки кожистых крыльев — и холодный пот бисеринками выступал на лице. Всё, что мучило его во снах долгие двадцать пять лет, вновь стало реальностью. Да только впервые за всё это время Рамин жалел, что находился в сравнительной безопасности — страх за неё терзал куда крепче, чем мог бы любой проклятый трупоед.
А ведь она подумала о нём даже в самый сложный, самый дикий миг прощания — и позаботилась о его сиротках. Это было лучше сотен горячих признаний в любви. Рамин должен был поблагодарить её. Должен был — но не сделал.
«Ничего, поблагодаришь ещё! Когда она вернётся...»
Но она ведь так и не пообещала вернуться! Это убивало его.
Радовало то, что, помимо слишком уж знакомого Рамину с детства грохота разрушений, сверху доносились и более обнадёживающие звуки — трель горнов, громкие призывы старейшин к обороне, утробный рык дэвов, звенящий колокольчиком смех эльфов. В этот раз город был готов куда лучше. Слышался, правда, и какой-то совсем уж непонятный скрежет, похожий на скрип сотни несмазанных петель — Рамин не понимал, к добру это что-то гудело или к худу. Зато голос Алтына-аги, раздавшийся над ухом, точно был к добру — и Рамин чуть не расхохотался от радости, увидев во мраке смазанный силуэт появившегося ниоткуда джинна.
Мрак окружал их недолго — Алтын щёлкнул пальцами, и под потолком заплясали шары магического света. Рамин заморгал сослепу.
— Кибрия-салтан согласилась-таки переждать с вами, Рамин-ага, — сообщил джинн, бережно опуская на пол принцессу, которую, как видно, перенёс сюда на руках. — Сожалею, ага, ваш харабат расколотило взрывом, благо, гости и певцы успели убежать. Слишком уж горячо наверху, мы с друзьями нужны на улицах, поэтому теперь Кибрия-салтан побудет здесь.
Кибрия-салтан? Значит, повелитель пал. И принцесса что, знает?
Тезпер не верила, что воспитанница согласится укрыться от битвы, поняв, что отца больше нет — но та, вероятно, оказалась мудрее, чем думалось визирии. И пока Кибрия шумно обнимала сестрёнку, Алтын доверительно поведал Рамину чуть больше. Шёпотом, конечно:
— На жалость пришлось давить, друг мой. Сказал, что, если с салтан-бану что-то случится, весь груз правления упадёт на нежные плечи принцессы Кумриниссы — а это очень жестоко, мучить так ребёнка. Сказал, что отец её покойный, да пребудет он вечно в раю, полагался на неё, верил — она сможет стать той, кто утешит народ после всякой напасти. А как утешить его из могилы? И сказал, что, если что случится с нею, бедный Алтын-ага руки на себя наложит. Джинны влюбляются быстро и крепко — как же я теперь без неё-то? И, знаешь что, вроде бы, друг мой, взаимно это у нас — после моих слов Кибрия-салтан согласилась спрятаться...
«Вот и нашёл Алтын-ага свою гурию», — подумал Рамин и улыбнулся.
Вслух уточнил:
— А как же распоряжение Тезпер-бану, Алтын-ага? Что негоже все плоды в одну корзину...
— Моя корзина сгорела, Рамин-ага, — ответила вместо него Кибрия. Она уже закончила расспрашивать сестру о том, как та себя чувствует, не болит ли чего, не мёрзнут ли коленки — и теперь смотрела прямо на них. — А эту стережёт дэв и толстые стены. Алтын завалил вход наверху — только он к нам и сможет попасть. Но если что, попрошу дэва-агу пробить плитку — выйдем через кяриз.
Звучало разумно. Как бы то ни было, судить было не Рамину. Он поклонился принцессе. И тут же мысленно одёрнул себя: не принцесса. Салтан-бану.
— Как вам будет угодно, госпожа.
Государыня.
Вслух подчёркивать титул не стал — Кибрия-салтан потеряла отца и, верно, меньше всего хотела бы, чтобы ей лишний раз об этом напоминали.
— Алтын-ага, — повернулась Кибрия к желтолицему джинну. — Помни своё обещание. Докладывай мне каждую треть паса.
— Слушаюсь, гопожа моя, — пылко ответил тот и скрестил на груди свободные от браслетов руки. — Не грустите, прекраснейшая, я скоро вернусь с самым подробным донесением.
— И живой, — тихо дополнила Кибрия, когда джинн с лёгким хлопком исчез.
Рамин кивнул ей — слишком уж хорошо понимал то, что она чувствовала.
Секунды складывались в минуты. Минуты текли медленно, как черепахи, и одновременно неслись, словно встревоженные кобылицы. Рамин кое-как убаюкал детей, тихонько перебирая струны саза, рождавшего колыбельную Тезпер. Он взял инструмент с собой, потому что музыка была единственным, чем он мог помочь, сидя в подполье. Кинжал, правда, Рамин взял тоже — потому что известная народная мудрость гласит, что ничего и никогда не идёт по плану.
Шахбану и служанки, уморившись, задремали тревожным сном. Шум сверху мешал куда меньше — по словам Алтына-аги, послушно пришедшего на доклад в положенное время, джинны растянули над городом защитные куполы.
— Крылатые уроды через них пробиться не могут. Только на земле другая проблема — уроды костянные.
Рамин поёжился. Кибрия-салтан к тому времени уже успела поведать ему — на ухо, чтобы не пугать детей — о том, что, пока гули нападали с воздуха, останки других, давно мёртвых гулей напирали на площадях и улицах.
Алтын пришёл и ушёл уже дважды. Всякий раз Рамин спрашивал о Тезпер, и всякий раз отклик был один — госпожа сражается. И этот куцый, короткий ответ бередил душу едва ли меньше, чем полная тишина.
Рамин с тоской оглядел стены. Там, из окна харабата, где он видел в воздухе её цветы каждую секунду, ему было спокойнее.
Возможно, он и её бы так увидел — высоко в небе, крылатую, грозную, разящую врагов.
В конце концов Рамин не выдержал тревожного неведения и вскочил на ноги. Расхаживая туда-сюда по купальне, он делу не помогал, но так в груди свербело немножко слабей.
Наблюдая за его метаниями, Кибрия-салтан, наконец, спросила:
— Ты любишь её, Рамин-ага? Любишь мою матушку, Тезпер-бану?
Рамин посмотрел на Кибрию так, что она поняла ещё до того, как он горячо выпалил:
— Больше всего на свете, госпожа.
«Все мои песни о ней. Каждый мой сон».
Кибрия задумчиво пожевала губу.
— Книги говорят, что любовь придаёт пери сил. Не волнуйся так, дорогой ага, если вы успели обьясниться, и матушка почувствовала твою любовь — она станет сильнее. В самом прямом из смыслов — её руки будут крепче, а чары мощней. Так устроены пери.
Когда Алтын-ага появился снова, Рамин уже поджидал его. Обхватил обеими руками туловище крепко — так, что джинн при всём желании не мог бы вывернуться.
— Я пойду с тобой наверх, друг мой.
Салтан-бану и джинн смотрели на него с одинаковым изумлением.
— Я должен помочь, — нетерпеливо пояснил он.
— Как? — хором, недоверчиво, спросили оба.
«Тезпер бы меня сразу поняла».
— Сделать её сильнее. Ну же, Алтын-ага, нет времени, переноси нас!
Рамин почти вплотную схватился за Алтына-агу, и тот, подумав секунду, обхватил в ответ, обнимая и похлопывая по плечу.
— Я ваш должник, Рамин-ага. Если бы не вы, не встретил бы я судьбу. Так что хорошо, я доставлю вас наверх. Но останусь рядом с вами всё время, что вы пробудете там — Тезпер-бану её соловей нужен целый и невредимый.
Кибрия лишь кивнула, соглашаясь с ним и разрешая двум друзьям, человеку и джинну, уйти.
Щелчок — и Рамин оказался на мостовой. В небе занимался рассвет — нежный персиковый цвет заливал половину горизонта. Начарованные розы Тезпер в этих оттенках смотрелись особенно прекрасно. Портило вид лишь одно — множество хищных крылатых тварей в воздухе. Часть из них пуляла огнём по мыльному пузырю гигантского купола, простиравшегося везде, куда хватало взгляда. Другая — поджигала и ломала вершины башен и минаретов, выходивших за пределы пузыря. Третья скопом, как стая надоедливой серой мошкары, окружала одинокую пернатую чёрную фигуру с длинной косой.
— Тезпер!
Их было слишком много. Чересчур. А она, судя по всему, безумно устала, парируя далеко не каждый удар, отбивая не все шары гульего огня, летевшего ей в лицо.
Рамин отчаянно схватился за рукав Алтына.
— Нам нужно выше, ага! Выше, к ней...
— Не могу, прости, Рамин-ага. В небо — не могу. Я держу этот щит, как и братья с сестрой — выйду за пределы, он станет слабее. А рухнет щит — гули нападут на людей. Им и так несладко, людям-то...
Рамин глянул туда, куда указал Алтын-ага: по низкому дувалу скакала скрипящая суставами нежить — одни лишь кости, Митра знает как державшие форму целостного скелета. Скелет был больше человеческого, с пугающе длинными конечностями, а из лопаток росли два изогнутых отростка — остовы крыльев.
— Как они пролезают под купол? — вырвалось у Рамина, хотя, по правде, ему было почти плевать. Всё, что имело значение, сейчас парило в семи касабах над землёй, облепленное роем злобных гулей.
— По земле-то легче — мы ведь должны впускать людей, ага. Хоть по краям и дерутся стражи, нежить порой прорывается...
Рамин нетерпеливо мотнул головой. Неважно, Митра, как же это неважно!
— Хорошо-хорошо. Не выходя за пределы купола, где тут самая высокая точка?
Таковой оказалась башня над Рабадом, чесавшая флюгером верхушку магического пузыря. Покатая черепица скользила под ногами, венец был узок и неровен — сверзиться отсюда казалось легче лёгкого. Алтын-ага не помещался — ему приходилось витать в воздухе, благо, как джинн, он делал это без особого труда.
— Так зачем мы здесь, ага?
Для неё.
Отсюда Рамин мог рассмотреть Тезпер куда лучше, и сердце сжалось от боли — тело его прекрасного ангела покрывали частые глубокие порезы, кровь заливала платье, делая то не чёрным, но багровым. Губы Тезпер были разбиты, крылья помяты, один рукав оторван — а выше плохо сгибавшегося локтя виднелся округлый красный след, словно её кусали. Она билась яростно, будто черпала силы у самого Ахримана — но видно было, что Тезпер выдыхается. Ещё немного, и хищная стая одолеет её.
Ни за что. Они забрали у Рамина мать. Возлюбленную он им не отдаст.
Звук саза разнёсся над городом. К нему присоединился голос.
Запах волос — смесь сандала и пряного уда,
Им я дышу до сих пор, и дышать впредь я буду.
Тезпер вздрогнула, дёрнулась, но не пропустила летевший в неё удар.
Ну же, душа моя. Я здесь, я с тобой рядом — и так будет всегда, слышишь? Ты только не сдавайся, молю...
Чёрные очи — как бездна без света и дна,
Я в них когда-то пропал, сгинул в них без следа...
Саз звенел, а беспрепятственная небесная высь разносила его мелодию далеко — куда дальше, чем возможно было на земле. Казалось, бой наверху пошёл бодрее. Он видел, как рождались в ладонях Тезпер сгустки магии, как летели они в гулей, попадали в них, сбивали. Одного, другого, третьего.
Где-то далеко внизу раздались крики — костяные гули прорвались под купол. Алтын-ага закусил губу.
— Идите туда! Ну же! Я справлюсь!
Посомневавшись мгновение, джинн всё же послушался. Щелчок, и Рамин остался один.
Нет. Не один. Она была здесь, совсем рядом. И ещё ближе — прямо в сердце.
Ты — мой несбыточный сон, и по прошествии лет
Я лишь тобой опьянён — другим в думах моих места нет.
Здесь, слишком низко от живых гулей и слишком высоко от мёртвых, ему, казалось бы, ничего не грозило — и он мог спокойно петь, поддерживая в Тезпер боевой дух. Однако люди правы, говоря, что ничего и никогда не идёт по плану.
Внезано, и от того до дрожи в коленях пугающе, Рамин почувствовал, как в ногу впиваются чьи-то когти, и чуть не выпустил саз из рук. Костяная тварь, скелет крылатой женщины, влезла прямо по отлогой стене башни, словно дикая кошка — и сейчас пыталась скинуть певчую птицу с её тонкой ветки. Да только вот если у настоящего соловья были крылья, Рамин ими похвастаться не мог.
Сбросит — он умрёт.
Рамин попробовал стряхнуть отродье, но чуть не упал, потеряв на секунду равновесие. Тварь клацнула когтями и замахнулась — и тогда он к ужасу своему понял, что уже видел её. Это точно была она, пусть с тех пор прошли годы, пусть её тело рассталось с кожей и мышцами — этот кривоватый замах и хищный, насмешливый оскал Рамин узнал бы из тысячи.
Ужасы, пережитые в детстве, свалились на него вновь мёртвым грузом, сжали в тиски грудь, согнули плечи. Мать снова хрипела, умирая, снова умоляла его бежать — только вот теперь бежать было некуда...
— Рамин, нет! — Голос Тезпер вернул его к реальности. Крылатая тварь и крылатый ангел одновременно подняли руку для удара.
Рамин нащупал кинжал под полой рубашки, развернулся — и всадил лезвие твари прямо в глаз. Та заверещала — как только сумела без связок? Зашаталась, задрыгала лапами. Тычок, слишком слабый, чтобы причинить нежити вред, лишил её опоры, и она сучила когтями в воздухе, пытаясь удержаться на гладкой плитке. Рукоятка выскользнула у Рамина из пальцев, оставшись торчать в пустой глазнице.
Мёртвая женщина-гуль всё трепыхалась. Но не падала. Никак не падала.
— Ахриман тебя... — просипел Рамин и от души треснул по костяной черепушке корпусом саза. Саз громко звякнул на прощанье, разбиваясь от крепкого удара, но не пропал зря — проклятое отродье, не ожидавшее нападения от безоружного Рамина, сорвалось... и камнем рухнуло вниз.
Всё произошло за долю секунды. И когда Рамин поднял взгляд вверх, чтобы убедиться, что с Тезпер всё хорошо, его ослепила вспышка.
Это Тезпер — и откуда только силы взялись? — зарядила мощным импульсом магии по гулям. По всем гулям, бывшим в небесах и вспыхнувшим от её удара, как огненные головёшки. Это Тезпер с его именем на устах летела вниз коршуном, чтобы...
«Куда же ты, там купол», — подумал он. И ухнул вниз, вместе с подломившейся под ним черепицей.
Он видел, как купол трескается и взрывается на миллион осколков от её удара.
Видел, что каждый осколок летит строго в цель — по гулям, земным ли, небесным ли. Летит и попадает, рассеивая верещавших чудовищ в прах, всех до единого.
Он слышал песню матери, смех отца, слова салтан-бану: «Если матушка почувствовала твою любовь — она станет сильнее». И слышал её, зовущую его по имени:
— Рамин! Рамин!
Он уже видел землю — слишком близко, — когда сильные руки пери схватили его. А затем упала тьма.
Но перед этим ноздри успел пощекотать запах сандала и уда. И горячие губы успели шепнуть:
— Я с тобой, любимый. Всё кончилось. Я вернулась к тебе. Успела. Успела!
1) Подземная гидротехническая система, совмещающая водопровод и систему орошения. Представляет собой подземный канал, соединяющий место потребления с водоносным слоем.
2) Резервуар питьевой воды в виде бассейна.
 |
Isur Онлайн
|
|
А-а-а... Это прекрасно, уважаемый автор! Днём с меня отзыв на каждую прочитанную главу, а сейчас - просто СПАСИБО!🔥🔥🔥
1 |
|
|
Isur Онлайн
|
|
Глава, в которой в небе расцветают бумажные цветы
Значит, не гули начали эту вражду, но гули её продолжают((. А кости не только символ устрашения и охранный оберег, но и материал для зомби, чтобы вести войну одновременно на земле и на небе. Значит, волшебные существа давали клятву оборонять город в минуту опасности, и готовы сделать даже больше того, в чём поклялись. А снять магические браслеты, ограничивающие силу, способен обличённый высшей властью. Теперь это Кибрия... Что ж, пришло время стрелять развешанным на сцене ружьям. Люблю, когда детали, казавшиеся просто предметом антуража, оказываются сюжетообразующими. Это красиво!❤️🔥 А ещё красиво и печально прощание Тезпер с Рамином. Она уходит, отказавшись взять его с собой и не обещая вернуться. А в небе её волей расцветают розы, предупреждая всех о происходящем. 1 |
|
|
Isur Онлайн
|
|
Глава, в которой ворона не сообщает ни одной хорошей новости
Из того, о чём я ещё не упоминала, тут, кажется, только взорванный Бурханом и Рашидом подземный ход. Если они погибли, то искупили кровью. Но что будет с ними, если при взрыве они выжили? Ведь жена просила Бурхана выжить и жить для сына. Конечно, автор и Тезпер добры, но сколько людей погибнет из-за предательства этих двоих? В истории этого нет, но хотелось бы знать, какое автор для них измыслил наказание. 1 |
|
|
Isur Онлайн
|
|
Глава, в которой пери сдерживает обещание, которого не давала
Любовь - не только слабость Пери, но и её сила. Опять можно было бы сравнить с людьми, но зачем сравнивать? Просто порадуемся, что Тезпер успела - спасла своего соловья, а также многих и многих людей и нелюдей. Заслонила собой снова. Теперь время оплакивать павших, отстраивать разрушенное, учиться на ошибках, отдавать должное героям и жить дальше. Прекрасную историю вы принесли на конкурс, дорогой автор! Достойную внимания и победы)). Искренне благодарю за доставленное удовольствие!❤️🫶❤️ 1 |
|
 |
Katedemort Kritавтор
|
|
Isur
Огромное вам спасибо! Я после вчерашнего марафона тут немножко труп гуля, отвечу вам обязательно сегодня-завтра. А пока просто хочу сказать, что я все читаю, безумно рада, что вы были с историей весь этот срок и очень благодарна вам — я всё-таки успела и не загремела во внек во многом благодаря вашему интересу и поддержке ☺️🥰 2 |
|
|
Isur Онлайн
|
|
Анонимный автор
Isur Вы молодчина, что успели. Очень жалко было бы, если бы такая жемчужина угодила во внек. А ответов я подожду, не проблема)).Огромное вам спасибо! Я после вчерашнего марафона тут немножко труп гуля, отвечу вам обязательно сегодня-завтра. А пока просто хочу сказать, что я все читаю, безумно рада, что вы были с историей весь этот срок и очень благодарна вам — я всё-таки успела и не загремела во внек во многом благодаря вашему интересу и поддержке ☺️🥰 |
|
|
Katedemort Kritавтор
|
|
Isur
Показать полностью
Глава, в которой правая рука теряет правую руку И опять очень сильная глава, мороз по коже. Совсем не безнадёжен Бурхан, да и Рашид вместе с ним, если пред лицом опасности способны не только осознать масштабы и чудовищность допущенной ошибки, но и не предать ту, кого считали врагом, перед лицом общего страшного врага. Значит, Теспер они винили за то, за что и она сама себя - за то, что успела не везде, спасла не всех. Здравствуйте, я воскресла из состояния мертвого гуля, теперь я гуль-нежить и спешу ответить, скрипя косточками! :) Бурхан – человек, у которого своя правда, и порой она действительно справедлива. Он искренне считает, что делает всё на благо – иногда это действительно так. Их с Рашидом роднит общая потеря, общая боль и общая нужда обвинить кого-то в произошедшем. Гули из прошлого мертвы, от них только кости остались, но кого-то ненавидеть ведь надо! Человеческий ум, склонный к генерализации, часто выкидыват с нами такие штуки – существо виновно в смерти близкого, значит, существа – зло. Иначе не было бы в мире фашизма, антисеметизма и расизма. А тут такая же нелюдь, которая, с одной стороны, вроде и помогала – отрицать глупо, но как же бесят ее лавры, регалии. Крылатую тварь чествуют, а их дети мертвы. А она еще и командует ими, ух. В общем, такой вот снежный ком ненависти и отрицания, который смогла подправить только настоящая беда и чувство вины. Признаться, я хотела больше раскрыть их обоих, но время было неумолимо, и пришлось сворачивать наполеоновские планы. Однако же меня не отпускает идея немного больше внести кб в историю после конкурса, а еще, примерно с момента, когда я написала 4 главу, в голове сидит мысль о второй части. Такие вот лепёшки базарные))) Очень трогателен этот разговор Бурхана с покойной женой, отправляющей его назад к сыну, жить и искупать. Спасибо! А ведь он злится и на нее – оставила его, сына. "Как ты могла? На кого ж ты нас?" Еще одна травма вылившаяся во что-то нездоровое – смерть Ёсемин – одна из причин, почему он такой мизогин (помимо патриархального воспитания, конечно). А Нашва героиня, скольких спасла. И ещё спасёт, самое пекло боёв - впереди. Удачи им всем и сил. И про Нашву хотела еще написать, хех. И подмывает!Автор, ваша история совершенно меня покорила❤️🌹❤️. Жду развязки, затаив дыхание! Спасибо большое. Очень надеюсь, что развязка вас не разочаровала))) 2 |
|
|
Isur Онлайн
|
|
Анонимный автор
Isur Я буду рада, если расширите и допишите и обязательно приду читать продолжение.Признаться, я хотела больше раскрыть их обоих, но время было неумолимо, и пришлось сворачивать наполеоновские планы. Однако же меня не отпускает идея немного больше внести кб в историю после конкурса, а еще, примерно с момента, когда я написала 4 главу, в голове сидит мысль о второй части. Такие вот лепёшки базарные))) И про Нашву хотела еще написать, хех. И подмывает! Не надо себя сдерживать))).2 |
|
|
Katedemort Kritавтор
|
|
Isur
Ура))) |
|
|
Katedemort Kritавтор
|
|
Isur
Показать полностью
Глава, в которой соловей целует ведьму Спасибо! Я гетница до мозга костей, к тому же здесь была моя любимая динамика "женщина, которая правит балом + мужчина, который любит несмотря на все эти ваши социальные условности", так что главу писала на одном дыхании и приходилось себя постоянно останавливать, напоминая своей обиженной музе, что пишем мы с ней, вообще-то, джен 😂 И опять изумительная чувственная сцена❤️🔥❤️🔥❤️🔥, полная телесного и душевного трепета, искренней любви и борьбы с демонами сомнений. Без пошлости, без избыточной сладости, сильно, красиво и по-настоящему. И слова Рамин говорит очень важные и нужные, не фальшивит нигде. Здорово! Собственно, муза на это отреагировала примерно так же, как Рамин после стука в дверь 😁 Но реальность неумолимо вмешивается, увы. Или не увы, потому что "время для любви после войны" и "промедление смерти подобно". И вот уже джинны торопятся на помощь, как я и надеялась, а они - сила. А Наргис - калага, интересный поворот, как, впрочем, и все остальные повороты в этой замечательной яркой истории. Спасибо! Джинны и их защитный барьер 2 |
|
|
Isur Онлайн
|
|
Анонимный автор
Isur Э-эм, это был джен? Ну, если вы настаиваете, уважаемый автор, но вы с вашей музой другого мнения.Спасибо! Я гетница до мозга костей, к тому же здесь была моя любимая динамика "женщина, которая правит балом + мужчина, который любит несмотря на все эти ваши социальные условности", так что главу писала на одном дыхании и приходилось себя постоянно останавливать, напоминая своей обиженной музе, что пишем мы с ней, вообще-то, джен 😂 |
|
|
Katedemort Kritавтор
|
|
Isur
Туше! Это должна была быть история про гулей и социалочку с щепоткой гета, но что-то пошло не так, и это, вероятно, скорее гет с щепоткой гулей и социалочки 😁 Впрочем, я до сих пор для себя не могу принять эту категоричную разбивку на джен и гет, и никогда в неё не попадаю 😂 1 |
|
|
Katedemort Kritавтор
|
|
Isur
А-а-а... Это прекрасно, уважаемый автор! Днём с меня отзыв на каждую прочитанную главу, а сейчас - просто СПАСИБО!🔥🔥🔥 А это был отзыв после которого я передумала ныть бете, что всё не так, и я ухожу с конкурса. Вупс, вы ничего не видели.2 |
|
|
Isur Онлайн
|
|
Анонимный автор
Isur Я рада. И очень понимаю, как важен бывает вовремя написанный воодушевляющий отзыв!А это был отзыв после которого я передумала ныть бете, что всё не так, и я ухожу с конкурса. Вупс, вы ничего не видели. |
|
|
Katedemort Kritавтор
|
|
Isur
Показать полностью
Глава, в которой в небе расцветают бумажные цветы Значит, не гули начали эту вражду, но гули её продолжают(( Ях-земец, как оказалось, рассказал историю вполне достоверно, включая то, что сделал основатель динстии. А вот то, как он это сделал... Если снова упростить все и навешивать на представителей вида коллективную ответсвтвенность, то гули мыслили примерно как наш Бурхан. Люди подлые, люди истребили, мы отомстим. Один из принцев решил провести победоносную кампанию во имя мсти за предков. Другой – уже во имя мсти за предшественника. Колесо насилия – и нет ему конца((( А кости не только символ устрашения и охранный оберег, но и материал для зомби, чтобы вести войну одновременно на земле и на небе. Я взяла за основу представление, что гули – нежить, а нежить не умирает до конца. Значит, волшебные существа давали клятву оборонять город в минуту опасности, и готовы сделать даже больше того, в чём поклялись. И где-то бегает прекрасная жена Закира Зулейка и нанизывает гулей на копье, да. Тезпер же показывает себя не просто сердобольной, но сердобольной с выгодой, что, наверное, для государственницы – плюс)))А снять магические браслеты, ограничивающие силу, способен обличённый высшей властью. Теперь это Кибрия... Все верно! Что ж, пришло время стрелять развешанным на сцене ружьям. Люблю, когда детали, казавшиеся просто предметом антуража, оказываются сюжетообразующими. Это красиво!❤️🔥 Ружья развешивались с любовью, как и цветы. Спасибо!А ещё красиво и печально прощание Тезпер с Рамином. Она уходит, отказавшись взять его с собой и не обещая вернуться. А в небе её волей расцветают розы, предупреждая всех о происходящем. 2 |
|
|
Katedemort Kritавтор
|
|
Isur
Глава, в которой ворона не сообщает ни одной хорошей новости Я тут недавно размышляла о том, что будет потом и, думаю, Бурхан не погиб точно. И должен еще как-то себя показать. Если будет вторая часть, то, думаю, мы еще встретим Бурхана и Манучехра)Из того, о чём я ещё не упоминала, тут, кажется, только взорванный Бурханом и Рашидом подземный ход. Если они погибли, то искупили кровью. Но что будет с ними, если при взрыве они выжили? Ведь жена просила Бурхана выжить и жить для сына. Конечно, автор и Тезпер добры, но сколько людей погибнет из-за предательства этих двоих? В истории этого нет, но хотелось бы знать, какое автор для них измыслил наказание. 2 |
|
|
Katedemort Kritавтор
|
|
Isur
Глава, в которой пери сдерживает обещание, которого не давала Любовь - не только слабость Пери, но и её сила. Опять можно было бы сравнить с людьми, но зачем сравнивать? Просто порадуемся, что Тезпер успела - спасла своего соловья, а также многих и многих людей и нелюдей. Заслонила собой снова. Теперь время оплакивать павших, отстраивать разрушенное, учиться на ошибках, отдавать должное героям и жить дальше. Прекрасную историю вы принесли на конкурс, дорогой автор! Достойную внимания и победы)). Искренне благодарю за доставленное удовольствие!❤️🫶❤️ Я безмерно рада, что вам понравилось! Читатели, которые погружаются в историю и несут щедрый фидбек – дорогого стоят, и если вам эта повесть подарила приятные эмоции, то мне их подарили вы (и беточка моя дорогая, которая тоже поддерживала меня всю дорогу). Десяток вкусных восточных десертов вам и лучшее место в любом харабате! 2 |
|
 |
|
|
Шикарная история! Язык и атмосфера арабских сказок, любовь и ненависть, благородство и предательство - и всего в меру,чтобы пробрало до мурашек!
В любовных сценах - ни грамма пошлости, в эпизодах "социалочки" - ни слова пустых и скучных назиданий. Описания музыки - великолепны! Так получилось, что вашу работу я читала последней из конкурсных (увидела в шапке размер "макси", это и повлияло на порядок чтения) - и вышло так, что я получила вкуснейший десерт, который вы желали комментатору выше))Спасибо за замечательную и "вкусную" вещь! P.S. Маленькая просьба: если будет продолжение истории, маякните, пожалуйста, здесь, в комментариях, чтобы не пропустить. 2 |
|
|
Katedemort Kritавтор
|
|
Хелависа
Митра всемогущий, как же приятно было читать ваш отзыв! Очень рада, что история вам понравилась! Так получилось, что вашу работу я читала последней из конкурсных (увидела в шапке размер "макси", это и повлияло на порядок чтения) - и вышло так, что я получила вкуснейший десерт, который вы желали комментатору выше))Спасибо за замечательную и "вкусную" вещь! Всегда здорово остаться красивым финальным аккордом, а не послевкусием горечи – рада вдвойне, что история смогла приятно подытожить ваш конкурсный марафон! Я восхищаюсь людьми, которые успевают прочитать столь много, спасибо вам, что уделяете внимание даже таким большим работам.Пусть вкусных десертов у вас будет ещё тысяча и один, и даже больше! P.S. Маленькая просьба: если будет продолжение истории, маякните, пожалуйста, здесь, в комментариях, чтобы не пропустить. Договорились! :)Отличного вам конкурса и еще раз спасибо! 3 |
|
|
Katedemort Kritавтор
|
|
Агата Мертимор Крылья Пери - восхитительная сказка, персидское фэнтези. Местами жутковатая, местами романтичная и немного волшебная. У автора чудесно вышло передать атмосферу, пущай я и не очень хорошо разбираюсь в той эпохе, но мне понравилось. Довольно много слов, которые поначалу непонятны, но, сначала благодаря сноскам, начинаешь понимать смысл просто по контексту) Спасибо, автор! Думаю, проба пера у вас прошла успешно)) Спасибо огромное за тёплый обзор! Рада, что история пришлась вам по вкусу и дала разных эмоций ☺️ Особенно здорово, что всё по итогу понятно, несмотря на обилие персидских слов 🙃 Хорошего вам забега! 2 |
|
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу
