Проверено на грамотность 
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
За окном раздался грохот. Такой сильный, что семилетний мальчик под лоскутным одеялом не просто проснулся, а высоко подскочил над своей цветастой, небогатой курпача.(1) Его сердце бешено колотилось, а стены родного хавли(2) ходили ходуном в такт. В просвет между ставнями жахнуло яркой огненной вспышкой. Не сразу мальчик понял, что расхныкался от страха — его собственные всхлипы заглушило криками, доносившимися с улицы. К крикам примешивалось странное хлопанье, словно сотня людей одновременно рукоплескало приезжему канатоходцу в базарный день.
И смех. Нечеловеческий, мерзкий, злорадный.
Мальчик испуганно замер, комкая замусоленный уголок одеяла в руках. За стеной явственно послышался топот. Бежало, как минимум, две пары ног. Затем раздался звериный рык. Удар. Короткий надрывный вопль. Этот голос был знако́м мальчику, знако́м до боли — хотя прежде никогда не звучал... так.
— Мама... — внутри всё похолодело. — Мамочка!
Вопль сменился каким-то странным бульканьем. Зловещее, неведомым образом казавшееся куда более громким, чем шум с улицы, оно постепенно перерастало в свистящий хрип. И в этом хрипе, к ужасу своему, мальчик различал собственное имя: Рамин. И ещё одно слово.
Беги.
А затем раздалось мерзкое чавканье.
Паралич спал так же неожиданно, как появился. Рамин подскочил, словно его ужалили, и бросился в сторону окна. Очертания комнаты расплывались от слёз, передвигаться приходилось почти наугад. Благо, недалеко. Мыслить связно не получалось, он лишь раз за разом повторял про себя, как хиндуварские брахманы повторяют свои мантры на базарах: «Рамин, беги. Рамин, беги. Рамин...».
Нужно было перемахнуть через подоконник, прямо в розовые кусты у стены дома. А там и до оградки палисадника недалеко. Оттуда он смог бы осмотреться и понять, что происходит. Куда бежать дальше.
«Рамин, беги».
Он был в шаге от окна, когда позади него распахнулась дверь. Металлическое кольцо звякнуло о глинобитную стену. Ни с того ни с сего подумалось, что в побелке от такого удара наверняка осталась трещина. Мама бы за такое заругала. Мама...
В спину дунуло сквозняком. В носу запахло солью, дымом, маминой цветочной водой и почему-то тандыр-кабобом.(3) Рамин отчаянно рванулся к подоконнику, и в тот же момент сильный удар выбил щеколду и растворил ставни. Одна целиком слетела с петель: деревянный угол наотмашь ударил по скуле. Рамина отбросило назад, лопатками на циновки. Комнату озарило пляшущее оранжевое марево пожарищ с улицы, крики стали громче. Тяжёлый топот со стороны родительской спальни — тоже. Шум спереди и шум сзади зеркалили друг друга, усиляли, сливались, как две тяжёлые волны, прямо над распластавшимся на полу мальчиком. На короткий миг Рамину показалось, что он тонет.
Слёзы всё ещё размывали мир вокруг, но Рамину не нужно было видеть чётко, чтобы понимать: закрывший собою потолок крылатый силуэт — склонившееся над ним чудовище. Чудовище, пришедшее из глубины дома. Чудовище, которое только что убило его мать.
Дальше всё было как в тумане. Крылатая тварь задрала лапу, чтобы ударить когтями наотмашь. Только... лапу ли? Или всё же человеческую руку? От этой мысли почему-то стало ещё страшней.
«Рамин, беги».
И он зажмурился, пытаясь сбежать от кровожадного нечто хоть куда-нибудь — пусть даже этот побег был возможен лишь в темноту собственных крепко сжатых век.
Рамин ждал удара, но так его и не почувствовал. Вместо этого он услышал удар. Через мгновение чей-то яростный вскрик перемешался с чьим-то болезненным визгом.
Что? Кто? Рамин запоздало понял: окно распахнулось не просто так. Как видно, в комнату одновременно ворвалось двое — просто с разных сторон.
Подёрнутый чернильным сумраком мир дёрнулся и поплыл. Рамина куда-то несли.
— Мальчик! — шепнули ему прямо в ухо. — Мальчик, ты в порядке?
Рамин вздрогнул. Кто-то вежливо трогал его за рукав.
— Вы в порядке, ага?
Понадобилось мгновение, чтобы Рамин понял, где находится. Точнее, не где — когда. Место было прежним. Изменился лишь он сам — ему уже далеко не семь лет. Уже четверть века как не семь.
— В порядке, — широко улыбнулся Рамин, демонстрируя ровный ряд жемчужно-белых зубов. — Задумался, ага, не беспокойтесь. Ну так что? Нравится вам мой хавли?
Плосколицый ага, приезжий купец сары-даль с рыжими, заплетёнными в мудрёную косу волосами, ретиво закивал.
— На первой линии базарной площади, в отличном состоянии — мне подходит, подходит идеально. Из этого дома выйдет отличная лавка. Только... Вы уверены, что хотите его продать? Вы же говорили, это единственное, что досталось вам от родителей?
Рамин пожал плечами.
— Единственное материальное, да. Но не единственное вообще. Главное наследие продать нельзя, дорогой ага. Оно вот здесь живёт, пока жив я сам. — С этими словами он приложил ладонь к груди.
Купец развёл руками.
— Я рад это слышать, любезный!
Что-то блеснуло под широким рукавом. Рамин сузил глаза. Купец тут же проследил за взглядом. Его лицо стало проницательней.
— Да, вы правильно увидели, Рамин-ага. Это — сдерживающие браслеты. Надел, как и любой законопослушный джинн-переселенец, на карауле у городских врат — и не сниму, пока я в городе или пока великий салтан Абу Давуд не распорядится иначе.
— Значит, вы — не человек, — задумчиво проговорил Рамин.
Ага то ли хмыкнул, то ли крякнул в ответ. Смежил веки. И без того узкие глаза, раскосые, как у всех сары-далей, стали похожими на две тонкие чёрные полосы на жёлтом, скуластом лице. Ещё секунду назад ага казался Рамину ровесником, но этот простой жест неуловимо изменил что-то, и на мгновение в заострившихся чертах проступили следы бесчисленных прожитых лет.
— Послушайте, Рамин-ага, судьба джинна непостоянна, как лик гуля. И мне надоело это безмерно. Я хочу обычной, спокойной жизни. Торговать. Веселиться. Есть вкусную еду, спать на мягкой перине, желательно в обнимку с красивой гурией. Жить — и не думать о чужих битвах, чужих страстях и чужих желаниях. Я прибыл в Гулистан, потому что здесь никто не сможет меня поработить. Только здесь я смогу выдохнуть, зная, что завтра меня не поймают, не затолкают в лампу, в старый чайник, в джезву чьей-то бабушки(4) — и не заставят исполнять чужие прихоти. Гулистан — моё пристанище, мой новый дом. Клянусь бородами семи пророков, как же я могу желать зла этому прекрасному городу и его жителям? Так скажите же мне, любезный мой Рамин-ага, то, что я — не человек, повлияет на нашу сделку?
Рамин поспешно покачал головой, выставил вперёд руки.
— Простите мне моё замешательство, ага. Я не имею предубеждений к существам, не думайте. Разве что к некоторым... крылатым.
Помимо воли его лицо перекосило.
Джинн благодарно кивнул.
— Тогда будем считать, наша сделка заключена, Рамин-ага. Завтра с утра сходим к кадию и подпишем бумаги, там же передам вам золото. Моя мечта о лавке взамен на вашу мечту. Всё честно. А здесь — бахшиш.(5) Даже за задаток не считайте. Других претендентов придётся вам огорчить, мой дорогой дженаб.(6)
Рамин улыбнулся ещё шире, принимая кошель. Взвесил на ладони — не меньше пятнадцати золотых. Неплохо. Совсем неплохо.
— Я не дженаб, ага. Всего лишь пекарь.
Хитро подмигнув, джинн крякнул.
— Всего лишь пекарь, который хочет открыть школу для сирот? Не скромничайте, ага. Даже денег с продажи дома, даже помощи вакфа(7) принцессы Кибрии — и обеих этих сумм, вместе взятых — не хватит вам на все расходы!
Рамин лишь пожал плечами, словно говоря: «и такие случаются чудеса». Не пожелал рассказывать всё, обнажать душу постороннему.
Зачем уходить в долгие рассуждения о том, как двадцать пять лет от заката до рассвета он горбатился у тандыра? Как с девятилетнего возраста пел и танцевал в харабатах(8) вечерами? Как откладывал каждую монетку, почти не тратя на собственные нужды — лишь пара сценических рубах из пёстрого атласа, которые сам себе штопал, новые струны для отцовского саза(9) и расходы для души: одежда, кров да бесплатный хлеб с наватом(10) то голодному уличному мальчонке, то зашуганной отчимом соседской девочке-хромоножке, то бродяжке-занджистанке с выбитыми зубами.
Возможно, не отдай он столько дирхамов на хлопок, хлеб и нават для чужих, скопил бы на задуманное куда раньше. Но весь смысл был в том, чтобы помогать. Так же, как когда-то помогли ему. Отсрочка в пару лишних зим, конечно, отдалила желаемое, зато и тихой радости принесла немало. Да и чужими этих детей он не считал.
Все сироты друг другу родня.
Как бы то ни было, последняя — внушительная — часть средств завтра ляжет в его карман. И, о чудо, на этом, последнем, шаге ему было по пути ни с кем иным, как с джинном. Самым настоящим джинном, прямо как в сказке. И, прямо как в сказке, джинново чутьё не ошиблось — их сделка и правда даст Рамину возможность, наконец, исполнить заветную мечту. Правда, лишь одну из двух — но вторая всё равно была невыполнима. Рамин знал это и давно смирился. Тоску по несбыточному он направил в свои песни.
Забавно, что обе мечты зародились здесь. Обе — в один день. По злой иронии судьбы, то был самый грустный день в его жизни.
Новый хозяин хавли уже полчаса как откланялся, а Рамин будто прирос ногами к половицам. Он долгое время тут не жил и не испытывал тоски по этому месту, но именно в отчем доме особенно остро ощущалась тоска по родителям.
Здесь мать учила его петь, а отец — играть на сазе. Как наяву Рамин услышал смех: его, раскатистый, её, мелодичный, свой, счастливый. Услышал треньканье струн под пальцами отца и материнские газели.(11) Уже несколько лет, как Рамин был старше них обоих — очень странное чувство. Отец угас от болезни за год до смерти матери. Бородатый жгучий красавец с чёрными длинными волосами и сильными руками — Рамин пошёл в него. Отец оставался весёлым до конца: он ушёл мирно, в тёплой постели, с тенью светлой улыбки на устах. К несчастью, с мамой всё случилось совсем иначе.
Взгляд скользнул по стенам. Задержался на пятачке справа от двери, в которую минуты назад вышел желтолицый джинн. Если приглядеться внимательно, вмятина от металлического кольца была ещё видна. Рамин подошёл, коснулся пальцами, ощущая кожей шероховатый скол глины. Свежая побелка поверх трещины так и не смогла убрать этот след.
Интересно, а след в его душе когда-нибудь растворится под слоями прожитых лет или тоже останется выщербленной раной, которую ничем не залечить?
Ничто другое в этой комнате не выдавало признаков трагедии, которую он чудом пережил в ту ночь. Не осталось ни кровавых разводов на полу, ни глубоких царапин на дверном косяке. Оконные ставни Рамин тоже давно починил. Но память не нуждалась в крючках из страшных отметин. Хватило одной, невинной — едва заметная глазу вмятинка на стене воскресила всё: крики, запахи, страх, боль. Рамин словно наяву видел, как в двух шагов от него билось в аркане крылатое тело. Он лишь потом понял, что оно было женским — если ту тварь вообще можно было назвать женщиной. Страшной женщиной: она разорвала путы за пару ударов сердца и тут же бросилась прямо на Рамина, но что случилось дальше, он не помнил. То ли от страха, то ли от удара он потерял сознание, а очнулся, только когда его уже вынесли из дома. Сильные руки прижимали его к тёплой груди, от чьих-то чёрных волос пряно пахло сандалом и удом, ласковый голос шептал, что ему ничего не грозит — и Рамин почему-то поверил. А потом голос запел, убаюкивая, и Рамин поверил до конца.
В руках своего ангела-хранителя — прозвища лучше Рамин так и не смог подобрать за двадцать пять лет — он крепко заснул, чтобы назавтра проснуться другим человеком.
Человеком, который решил, что его спасение стало знаком — и Рамин будет возвращать долг, помогая таким же, как он сам — пусть и иначе. Человеком, который не проживёт ни дня подаренной ему жизни впустую. Человеком, который видел по ночам кошмары с крылатыми кровожадными чудищами. Но не только их.
Иногда во сне он снова чувствовал запах сандала и уда — и слышал голос, который пел.
1) Стёганый матрас, который используется для лежания или сидения на полу. Часто является заменой как стульям, так и кровати.
2) Частный дом, обычно с внутренним двориком, огороженным стеной.
3) Мясо, запечённое в тандыре, большой глиняной печи.
4) Джезва — сосуд для приготовления кофе, представляющий собой ковшик с длинной ручкой.
5) Чаевые, иногда — взятка.
6) «Господин», «милостивый государь» — уважительная форма обращения.
7) Фонд, который используется для постоянной поддержки социальных, религиозных или благотворительных учреждений.
8) «Обители опьянения» — заведения, где выступают певцы и танцоры, пока почётные гости едят и пьют.
9) Саз — музыкальный инструмент типа лютни семейства тамбуров.
10) Сладость, традиционная разновидность леденцового сахара. Представляет собой кристаллический сахар в виде крупных кристаллов.
11) Тип лирической восточной поэзии, название также применимо к песням, написанным в том же стиле.
В тёмных прохладных коридорах дворца струилась ночная мгла. Ни масляные факелы на стенах, ни продолговатые окошки под потолком, впускавшие под крышу салтана Абу Давуда свет звёзд, ни блики от начищенных до зеркального блеска бронзовых табличек, усеянных письменами — оберегами от нечисти — не могли рассеять эту мглу.
Внезапно в узком переходе — том самом, что вёл от восточной анфилады салтанского дивана,(1) — тьма зашевелилась. Непростая тьма — она была чернее и гуще, чем обычный ночной сумрак, и куда тяжелее него. Вязкие дымчатые клубы забурлили в воздухе, поднимаясь с пола: они рождались на уровне порога одного из покоев, лениво вздымались над расписными паласами и неспешно пускались в путь. Струи тьмы ползли строго в одном направлении, переплетаясь в движении, как клубок жирных агатовых змей, почуявших добычу. Всё дальше и дальше, мимо дверей и лестниц, поворот за поворотом. Ползли так, словно тьма точно знала, куда ей было нужно. Так, словно тьма была разумна.
Была ли она каким-то проявлением злых сил? Как знать. Увидь эту плотную живую поволоку придворный богослов, то, конечно, завопил бы что есть мочи: «Во имя солнцеликого Митры, сие есть колдовство, чёрное колдовство!». И тут же схватился бы сухонькой рукой за сердце, поняв, что ни одна бронзовая табличка на стене не то, что не защитила — даже не звякнула, дабы предупредить обитателей дворца о недобрых чарах. А вот принц Кайс Мирза бы, хохотнув, выпустил прямо в зловещий туман порцию собственного — всегда набитая отборным шахдане(2) трубка, казалось, давно и намертво приросла к его руке. И пьяно захихикал бы в голос, воскликнув, что считает преступлением раскуривать столь ядрёный сабз(3) в его дворце и без него. Маленькая принцесса Кумринисса сказала бы, что наверняка самой Ночи приспичило погулять и размять свои натруженные ноженьки — чистая детская душа не заметила бы и крупинки опасности в этой клубящейся мгле. И лишь старшая принцесса Кибрия поняла бы сразу, что это и почему оно здесь, но, улыбнувшись, просто подмигнула бы загадочной субстанции.
Однако ни придворного богослова, ни салтанзаде,(4) никакой другой живой души в коридоре не было, и никто не стал свидетелем того, как тьма, доползя до некой богато украшенной резными вензелями двери, замедлилась, осела и замерла. Из её плотной массы родилось тонкое чёрное щупальце и, скрутившись тугой струйкой, скользнуло в замочную скважину.
За дверью доносились голоса. Голоса спорили. Обладатели голосов, к слову, оказались далеко не дураками, и предусмотрительно озаботились тем, чтобы спор их в коридоре слышен не был — у порога громко журчали шадраваны.(5) Однако живая лоза тьмы, просочившаяся внутрь покоев, легко миновала узорчатые фонтанчики, юркнула в угол комнаты и, свернувшись на ковре дымчатым котом, навострила призрачные уши.
— Мой товар — шедевр всех шедевров, Бурхан-дженаб! — горячо бахвалился обладатель высокого, до приторности елейного голоса. — Клянусь бородами семи пророков, в этот раз я привёз юношей и девушек слаще пряного щербета! Сколько зим живу, таких прелестных не видал — тонкостанные, как кипарисы, юные, как молочные ягнята! И кого только нет: занджистанки с агатовой кожей, белокурые русы из Ях-зема, сары-дали с лицами цвета старого золота, пышногрудые волоокие синдийки из Хиндувара, чинийки с маленькими ступнями и раскосыми глазами... Пусть покарает меня солнцеликий Митра, если это — не лучшая поставка за двадцать лет!
— И это, любезный Азиз, не имеет никакого значения, — парировал второй голос — глубже и холоднее первого. — Пернатая ведьма как коршун бдит над всеми халват-хана(6) города. Даже в харабаты, где льются не пот и семя, а лишь танцы, песни и вино, она теперь запустила когтистые лапы. Туда и мышь без её ведома не проскочит, а ты про своих «ягнят». С каждым годом хватка проклятой всё сильней — не продохнуть. Так что не расхваливай, не береди душу. Не выйдет ничего. Пока не поздно, вези ты свой товар дальше, в Турфан или Хиндувар — здесь им места не найдётся.
— Бурхан-дженаб, неужели никак? Ведь в прошлый раз нам удалось... Ягнёночек тут, ягнёночек там, так и пристроили самых сочных — и все остались довольны. Вы не беспокойтесь, знаете ведь, достопочтенный, покорный ваш Азиз — купец честный, благодетеля своего не обидит. Трёх самых красивых синдиек оставит для вас, и солидный бахшиш, конечно, куда без бахшиша…
— Не в бахшише дело, Азиз, — возразил дженаб, едва сдерживая раздражение. — В ведьме. В прошлый раз человек лишился жизни из-за наших дел. Хороший человек, мой человек. В этот раз я рисковать не буду. Ни людьми, ни собственной головой. Не стоят твои рабы и твоё золото моего места и моей жизни. Раз есть запрет на торговлю наложниками, то ничего не поделать. Увози.
— Но как же это, милостивый господин? — запричитал купец. — Гулистан — столица мира, а вы, Бурхан-дженаб, Бурхан-шах — один из столпов, на котором зиждется его благополучие! Ваше слово здесь закон, все это знают, от Ях-зема до Занджистана! Нельзя товар скромного слуги вашего, Азиза, устроить по халват-хана и харабатам — то вашим высоким повелением давайте оставим их в серали повелителя! Он ведь совсем не стар ещё, а мои девочки, мои сахарные куколки, смогут подарить славному салтану много сыновей!
— Азиз, ты ведь вроде человек неглупый. Почему же пытаешься выставить глупцом меня? Почему льстивым своим языком решил копать мне могилу? — Бурхан-дженаб явно злился. — Сераль давно закрыт для любой, кто не вступит с благословенным салтаном в законный брак. Ложе повелителя охраняется как крепость — никто пернатой ведьме не указ. И бдит проклятая за ним днём и ночью. Рабство в Гулистане она искореняет калёным железом, а началось это безумие с покоев повелителя. Нашептала, заворожила милостивого нашего Абу Давуда, пусть славится его род в веках. Ты знаешь это отлично, не можешь не знать! Будь всё иначе, ты сразу предложил бы своих «ягнят» во дворец, ещё и цену бы заломил втридорога. Будь всё иначе, открыто пришвартовал бы свой корабль к городской пристани, а не оставил бы его под охраной в бухте контрабандистов. Будь всё иначе, Азиз, явился бы ты сюда днём, с официальным визитом, а не как вор в ночи. Но всё так, как есть. Всем, в том числе и тебе, известно, что легче слепому попасть стрелой в игольное ушко, чем делать дела под носом у этой… этой…
Бурхан-дженаб разгневался настолько, что не договорил. Подорвался с места, вцепился руками в вышитый бархат на груди и принялся нервно вышагивать туда-сюда. Наконец, ярость возобладала над сдержанностью, и он выпалил:
— Я бы и не принял тебя, не будь ты сыном моей тётки! Явился с целым трюмом «ягнят» в то время, как мы и муху без позволения прихлопнуть боимся. Да я уже одним только разговором с тобой рискую! Только погляди, где мне приходится тебя принимать! У неё прямо под носом! Хитрая ведьма что-то напела повелителю — и все чиновники отныне лишь во дворце жить могут, никаких частных резиденций нам больше не полагается. Без её ведома ни поесть, ни испражниться! Всё выискивает предателей, дрянь пернатая. Дышать уже, дышать невозможно! А ведь будет хуже. И в том сами мы виноваты. Посадили на голову, разрешили верховодить — вот и поделом нам. Ещё мой отец говорил отцу нашего салтана — нельзя, нельзя так привечать бабьё. Дай им волю, тут же покажут нутро! Волос длинный, ум короткий, а желание разрушать — бескрайнее. А эта — полу-пери, тут и дураку понятно, что хуже обычной бабы во стократ. Но нет, покойный наш салтан был слишком благороден, защитницей её назвал, титулы дал, власть. Визирией сделал! Диван был тогда слаб, возразить не сумел. Вот и зазналась нелюдь. И всё подмяла под себя! Время, Азиз, оно на её стороне. Была бы человеком, давно на тот свет отправилась бы, но нет же, она ещё и меня, и сына моего переживёт. Кровь пери, будь она неладна. А ты — «бахшиш»…
Щупальце тьмы лениво потянулось и тихонько заскользило промеж шадраванов к двери, юркнуло в скважину. Тягучее чёрное облако неспеша потекло обратно.
В нескольких пролётах от покоев великого визиря Бурхана распахнулись чернильные, лишённые белков глаза. Насурьмлённые брови презрительно изогнулись. Тяжёлая, едва различимая в зыбком полумраке тень от громадных крыльев ещё впитывала в себя остатки живой тьмы, когда изящные пальцы с длинными, выкрашенными золотой краской ногтями потянулись к письменному столу и резким движением толкнули язычок прикреплённого к сандаловой столешнице колокольчика.
Раздался звон. В следующую секунду на пороге тонувшей в золотом трепете свечей дафтар-ханы(7) появился маленький мальчик-синд в зелёной атласной кабе.(8) В ухе мальчугана сверкнула драгоценная серьга, когда он почтительно поклонился.
— Моя госпожа.
Та, кого он кликал госпожой, коротко кивнула. Едва проступившая благосклонная улыбка тотчас преобразила хищный тонкогубый рот, сделав нечеловеческие черты неуловимо мягче.
— Саид. Скажи девочкам: купец Азиз. Родич Бурхана, турфанец. Пришвартовался в бухте Дахан-е-Тарлик. Следить за каждым шагом.
Саид поклонился вновь и шустро юркнул за дверь. Впрочем, уйти далеко он не успел.
— Саид!
Служка вернулся на оклик, в два прыжка оказавшись на пороге.
«Госпожа» покачала головой и улыбнулась шире.
— Необязательно тебе торчать здесь всю ночь. Как передашь — сходи на кухню, поешь. И не забудь: сегодня готовили халву с шафраном. Угостись кусочком-другим.
Саид вытянулся как степенный бай, почтительно сложил руки на груди, поклонился. А потом, уже выйдя в коридор, припустил исполнять поручение, совершенно по-детски хихикая в голос.
«Госпожа» хмыкнула. Откинулась в кресло с высокой спинкой — насколько позволили крылья. Поесть. Поесть и правда было неплохой идеей.
На столе стояло небольшое медное блюдо, накрытое украшенным каменьями сарпушем(9) с ручкой в виде золотого павлина. Изысканная вещица словно была создана для того, чтобы прятать под собой халву с шафраном. Но, когда сарпуш был снят, никакой халвы под ним не оказалось. На блюде лежало несколько кусков самой обыкновенной тандырной лепёшки.
1) Совета. Здесь используется в значении «зал заседания совета».
2) Дословно — «Королевское зерно». «Благородное» название качественной курительной конопли.
3) Дословно — «зелень», «трава». Эвфемизм марихуаны.
4) Дословно — «дети салтана». Отпрыски правителя обоих полов.
5) Фонтаны, где вода, переливаясь через края чаш, создаёт плотный звуковой барьер — защита от подслушивания.
6) Дословно — «дом уединения». Иными словами, бордель.
7) Дословно — «Дом свитков» или «Архив». В данном контексте — рабочий кабинет.
8) Распашной кафтан длиной до колен или чуть выше.
9) Дословно — «наголовник». Аналог клоша.
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу