Хроники Междумирья: Искра и Пепел (гет)

Тьма. Абсолютная, всепоглощающая, как будто кто-то выключил мир. Ни звука, ни света — только бесконечное, тошнотворное ощущение падения. Тело кувыркается в пустоте, будто подхваченное невидимым ураганом. Сердце колотится где-то в горле, но нет воздуха, чтобы закричать. Время растянулось, как смола, и в то же время сжалось до мига. И вдруг — удар.

Земля встречает его с жестокой беспощадностью. Треск ломающихся веток, хруст грунта под телом, и резкая, ослепляющая боль взрывается в каждой клетке. Воздух вышибает из лёгких, и он хрипит, хватая ртом пустоту. Мир кружится, как в лихорадочном сне. Его пальцы судорожно впиваются в землю, цепляясь за влажные комья, холодные и липкие, с тонкими серебристыми прожилками, которые мерцают, словно вены какого-то древнего существа.

Он не знает, кто он. Не знает, где он. Даже боль, раздирающая рёбра и позвоночник, кажется чужой, словно принадлежит кому-то другому. Глаза, широко распахнутые от шока, мечутся по окружающему хаосу. Переломанные ветки, торчащие из земли, как кости давно забытого зверя. Тёмная, почти чёрная почва, блестящая от сырости. И тишина — такая густая, что она давит на уши сильнее, чем боль. Только его собственное хриплое дыхание и слабый треск в голове, будто кто-то ломает сухие палки внутри черепа.

Он пытается пошевелиться, но тело протестует. Мышцы ноют, будто их рвали на части, а затем кое-как сшили. Пальцы, всё ещё вцепившиеся в землю, подрагивают. Он замечает, как серебристые прожилки в почве слабо пульсируют, словно в такт его учащённому пульсу. Это не просто грязь. Это что-то... живое? Неправильное.

— Где... я? — шепчет он, но голос срывается в кашель. Горло пересохло, будто он проглотил горсть пепла. Он даже не уверен, что этот вопрос был его собственным. Словно кто-то другой задал его, глядя через его глаза.

Он прижимает ладонь к груди, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Одежда — потрёпанная, рваная, пропитанная влагой и чем-то, что пахнет железом и сыростью. На лбу — странное давление. Он машинально касается кожи и нащупывает очки-гогглы, сдвинутые вверх, как забытая реликвия. Зачем они ему? Он не знает. Но пальцы замирают, не решаясь их снять. Это важно. Это... его?

Боль отступает рваными волнами, оставляя за собой онемение и холод. Он пытается сесть, опираясь на дрожащие руки. Ветка под ладонью ломается с хрустом, и он вздрагивает, ожидая нападения, но лес молчит. Ни ветра, ни шороха листвы. Только его собственное дыхание, теперь чуть более ровное, но всё ещё отчаянное, как у загнанного зверя.

Он оглядывается, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Деревья вокруг — высокие, но их стволы покрыты странной, полупрозрачной коркой, похожей на матовое стекло. Она отсвечивает тусклым, болезненным блеском, словно луна, проглоченная тучами. Он протягивает руку, касаясь ближайшего ствола. Поверхность холодная, гладкая, но под пальцами ощущается слабая вибрация, как будто дерево дышит. Или бьётся в агонии.

— Что за чёрт... — бормочет он, отдёргивая руку. Его голос звучит чуждо, хрипло, как будто не привык к словам. Он не помнит, когда говорил в последний раз. Или говорил ли вообще.

Внутри него что-то шевелится — не страх, а что-то глубже, древнее. Ощущение, что он уже был здесь. Или не здесь, но в сотне других мест, таких же мёртвых, таких же неправильных. Картинки мелькают в голове: небоскрёбы, рушащиеся в песок; пустыни, где вместо звёзд горят алые огни; лица, чьи черты растворяются, стоит попытаться их вспомнить. Он зажмуривается, хватаясь за голову.

— Хватит, — рычит он сам себе, стиснув зубы.

— Хватит!

Но память молчит. Она — пустой колодец, и он тонет в этой пустоте. Он снова смотрит на свои руки, на грязь, въевшуюся под ногти, на серебристые прожилки, которые, кажется, движутся, извиваясь, как крошечные змеи. Это место хочет рассказать ему что-то. Или убить.

Он заставляет себя встать. Колени дрожат, но держат. Он делает шаг, затем ещё один, цепляясь за ствол дерева, чтобы не упасть. Каждый вдох — борьба, каждый шаг — вызов. Но где-то в глубине его сознания, под слоем боли и смятения, просыпается что-то твёрдое, острое, как лезвие. Инстинкт. Он знает, как выживать. Он делал это раньше — сотни, тысячи раз. Даже если не помнит, где и когда.

— Я выберусь, — шепчет он, и в этом шепоте — не надежда, а упрямство.

— Что бы ты ни было, я выберусь.

Он не знает, к кому обращается. К этому мёртвому лесу? К голосу в своей голове? К самому себе? Но слова звучат как клятва, и с каждым шагом он чувствует, как земля под ногами становится чуть менее враждебной. Или это он сам становится частью этого мира?

Боль всё ещё пульсировала в костях, но она отступала, как волна, оставляя за собой дрожь и холод. Он перевернулся на спину, и этот простой акт — движение, которого он не был уверен, что способен совершить, — ощущался как маленькая победа. Земля под ним была влажной, липкой, с теми же серебристыми прожилками, что казались живыми, но теперь он смотрел вверх, в небо, и оно было... неправильным.

Багрово-фиолетовое, словно синяк, расползшийся по всему горизонту, небо давило на него всей своей тяжестью. Тёмные, пепельные облака плыли медленно, лениво, будто нехотя, их края подсвечивались тусклым, болезненным светом. Это был не закат и не рассвет — это было нечто иное, как будто мир застыл в вечном предсмертном вздохе. Он моргнул, пытаясь прогнать наваждение, но небо осталось неизменным, чужим, словно оно принадлежало другому миру.

Он сделал вдох. Первый осознанный, глубокий, и лёгкие обожгло, будто он глотнул раскалённого пара. Воздух был густой, почти осязаемый, с приторно-сладким привкусом, от которого сводило челюсть. Озон, жжёный сахар, и что-то ещё — металлическое, горькое, как запах крови, смешанной с ржавчиной. Он закашлялся, прижимая ладонь к груди, и почувствовал, как сердце бьётся, словно пытается вырваться из клетки рёбер.

— Что за... дрянь? — прохрипел он, и его голос, слабый, надломленный, утонул в тишине леса. Он не ждал ответа, но тишина была такой абсолютной, что казалось, будто мир проглотил его слова.

Он лежал, глядя в небо, и заметил, как что-то медленно опускается вниз. Пепел. Лёгкий, почти невесомый, он падал, как снег в кошмарном сне. Одна пепелина коснулась его щеки, и он вздрогнул от неожиданного холода. Она была не просто холодной — она обжигала, как крошечный кусочек льда, тут же растворившийся на коже. Он провёл пальцами по лицу, стирая её, и посмотрел на ладонь. Ничего, кроме лёгкого влажного следа. Но ощущение холода осталось, словно пепел оставил метку не только на коже, но и где-то глубже.

— Это не моё место, — пробормотал он, и слова прозвучали как обвинение, брошенное в пустоту. Он не знал, откуда взялась эта мысль, но она была такой же твёрдой, как инстинкт, который заставил его встать. Это место не принадлежало ему. И он — не принадлежал этому месту.

Он с усилием приподнялся на локтях, игнорируя протестующий хруст в суставах. Его взгляд скользнул по горизонту, ища хоть что-то, что могло бы дать ориентир. Деревья вокруг, покрытые кристаллической коркой, стояли, как стражи, застывшие в вечной агонии. Их ветви не шевелились, не скрипели — они были мёртвыми, но не в привычном смысле. Это была не смерть, а что-то хуже, словно жизнь в них заменили чем-то чуждым, ядовитым.

Он дотронулся до очков-гогглов на лбу, всё ещё не понимая, зачем они ему. Пальцы скользнули по потёртой коже ремешка, и он почувствовал странное тепло — не от очков, а от самого жеста, как будто это движение было частью его, укоренившейся так глубоко, что даже амнезия не смогла её вырвать.

— Кто я? — спросил он вслух, обращаясь к небу, к пеплу, к деревьям. Его голос дрожал, но в нём уже не было отчаяния — только растущая злость.

— Кто я, чёрт возьми?

Ответа не было. Только пепел продолжал падать, оседая на его рваной одежде, на тёмных, спутанных волосах. Он смахнул его с плеча, и движение вызвало новый приступ боли в рёбрах. Он стиснул зубы, заставляя себя дышать ровнее.

— Ладно, — сказал он, и в его голосе появилась стальная нотка.

— Если ты не хочешь говорить, я сам разберусь.

Он не знал, к кому обращался. К этому миру? К себе? К тому, что забрало его память? Но слова придали ему сил. Он медленно сел, опираясь на холодную землю. Пепел оседал на его руках, и он заметил, что серебристые прожилки в почве под ним, кажется, начали двигаться быстрее, словно реагируя на его присутствие. Это было едва уловимо, но достаточно, чтобы по спине пробежал холодок.

— Ты меня видишь, да? — прошептал он, глядя на землю.

— Что ты такое?

Земля молчала, но он чувствовал её. Этот мир не был мёртвым. Он был живым, но его жизнь была... неправильной. Как будто кто-то отравил его сердце, и теперь оно билось в агонии, отравляя всё вокруг. Он встряхнул головой, прогоняя эти мысли. Сейчас не время для философии. Сейчас время выживать.

Он сделал ещё один вдох, и на этот раз воздух показался чуть менее тяжёлым. Или это он начал привыкать? Он не знал, и эта неизвестность пугала больше, чем боль. Но где-то в глубине его сознания, под слоем страха и смятения, горела искра — не та, что позже вырвется из его груди, а другая, более человеческая. Упрямство. Решимость. Он не сдастся. Не этому миру. Не этой пустоте в своей голове.

— Я найду ответы, — сказал он, и его голос, хоть и слабый, звучал как вызов.

— Слышишь? Я найду их.

Он поднялся на одно колено, цепляясь за ствол ближайшего дерева. Кристаллическая корка под пальцами задрожала, и на мгновение ему показалось, что дерево шепчет — не словами, а чувством, смесью боли и предупреждения. Он отдёрнул руку, но решимость в нём только окрепла.

Этот мир хотел его сломать. Но он был здесь. Он дышал. И он не собирался умирать.

Он заставил себя сесть, хотя каждый мускул в теле кричал от боли, словно его кости перемололи в жерновах. Холод земли просачивался сквозь рваную одежду, и он чувствовал, как серебристые прожилки в почве под ним слабо пульсируют, будто отвечая на его присутствие. Он поднял взгляд, и мир вокруг сжал его в тиски гнетущей, неестественной тишины. Лес, окружавший его, не был лесом в привычном смысле. Это было нечто иное — застывший кошмар, где каждая деталь кричала о неправильности.

Деревья возвышались над ним, высокие и угловатые, как скелеты древних гигантов. Их кора была покрыта полупрозрачной кристаллической коркой, мерцающей в тусклом, болезненном свете, что сочился из багрово-фиолетового неба. Некоторые ветви полностью обратились в матовое вещество, похожее на сахарное стекло, и их края казались острыми, как лезвия. Они не шевелились, не гнулись, не издавали ни звука. Ни пения птиц, ни стрекота насекомых, ни шороха листвы. Только мёртвая, давящая тишина, от которой хотелось зажать уши и кричать, чтобы заглушить её.

— Это не лес, — пробормотал он, и его голос, хриплый и слабый, утонул в этой тишине, как камень в чёрной воде.

— Это... могила.

Он не знал, откуда взялось это слово, но оно повисло в воздухе, тяжёлое и неотвратимое. Лес не просто молчал — он затаился, как хищник, выжидающий момент для прыжка. Он медленно поднялся на ноги, цепляясь за ствол ближайшего дерева, чтобы не упасть. Пальцы скользнули по кристаллической корке, и он вздрогнул. Она была холодной, как лёд, но под ней ощущалась слабая, ритмичная вибрация, словно внутри дерева билось больное сердце.

— Что ты такое? — шепнул он, глядя на ствол. Его дыхание вырвалось облачком пара, хотя воздух был тёплым и липким. Он отдёрнул руку, но ощущение вибрации осталось, будто корка передала ему частичку своей жизни — или своей смерти.

Он сделал шаг назад, оглядываясь. Везде одно и то же: деревья, застывшие в кристаллическом плену, их ветви, как когти, тянулись к небу, словно в немом крике. Пепел, всё ещё падающий с неба, оседал на этих ветвях, создавая тонкую, мерцающую пыльцу, которая тут же растворялась, как будто лес её пожирал. Он заметил, что некоторые стволы были полностью поглощены кристаллом, превратившись в сияющие, почти прозрачные колонны, внутри которых виднелись тёмные, извилистые тени — как вены, застывшие в стекле.

— Это не просто лес, — сказал он вслух, и его голос дрогнул.

— Это... зараза.

Слово вырвалось само, и он почувствовал, как по спине пробежал холод. Он не знал, откуда взялась эта мысль, но она казалась правильной. Этот лес не умер — он был отравлен, изуродован чем-то, что превратило его в это... нечто. Он шагнул вперёд, осторожно, словно боясь разбудить спящего зверя. Земля под ногами хрустела, и он заметил, что серебристые прожилки в почве начали двигаться быстрее, извиваясь, как черви, почуявшие добычу.

— Ты меня видишь, да? — бросил он в пустоту, и его голос стал резче, злее.

— Что тебе нужно?

Тишина ответила насмешливым молчанием. Он стиснул зубы, чувствуя, как в груди закипает что-то горячее — не страх, а раздражение, смешанное с упрямством. Он не знал, кто он, не знал, где он, но этот лес, этот мир не заставит его чувствовать себя добычей.

Он протянул руку к другому дереву, решив проверить, все ли они такие. Пальцы коснулись корки, и на этот раз вибрация была сильнее, почти болезненной. Он отдёрнул руку, но слишком поздно — по ладони пробежала искра боли, как от слабого удара током. Он выругался, тряся кистью, и заметил, что на коже остался крошечный ожог, едва заметный, но горящий, как уголь.

— Чёрт возьми, — прошипел он, глядя на руку.

— Ты не просто больной, ты... злой.

Он отступил, и его взгляд поймал движение — едва уловимое, на краю зрения. Что-то мелькнуло между деревьями, слишком быстро, чтобы разглядеть. Тень? Зверь? Или это пепел играет с его разумом? Он замер, прислушиваясь. Сердце стучало так громко, что казалось, оно заглушает тишину леса. Но ничего не произошло. Только пепел продолжал падать, оседая на его плечах, на потрёпанной одежде, на очках-гогглах, которые он всё ещё не решался снять.

— Если ты хочешь меня убить, — сказал он, обращаясь к лесу, к теням, к небу, — делай это быстрее. Я не собираюсь тут гнить.

Он выпрямился, игнорируя боль в рёбрах и дрожь в ногах. Его рука машинально поправила очки на лбу, и этот жест, такой привычный, но такой чужой, вызвал в нём вспышку раздражения. Почему он их носит? Почему они кажутся важными? Он не знал, но чувствовал, что они — часть его, как шрамы, которые он заметил на своих руках, но не помнил, откуда они взялись.

Он сделал ещё один шаг, и земля под ногами чуть дрогнула, словно в ответ. Кристаллическая корка на ближайшем дереве мигнула, будто в ней отразился невидимый свет. Он остановился, напряжённо вглядываясь в лес. Что-то было там, за деревьями. Не звук, не движение, а... присутствие. Как будто лес смотрел на него. Не с ненавистью, не с любопытством — с холодным, безразличным вниманием, как учёный смотрит на подопытного.

— Я не твой, — прорычал он, и его голос, хоть и слабый, разнёсся по лесу, как вызов.

— Слышишь? Я не твой!

Но лес не ответил. Только пепел падал, и кристаллы мерцали, и тишина становилась всё тяжелее, словно мир сжимал его в кулаке. Он знал, что должен двигаться. Стоять на месте было равносильно смерти. Но куда идти? Он не знал. Всё, что у него было, — это инстинкт, глубоко укоренившийся, как корни этих отравленных деревьев. И этот инстинкт шептал одно: иди вперёд.

Он сжал кулаки, чувствуя, как ожог на ладони пульсирует в такт его сердцу. Лес был врагом, но он был и загадкой. И он разберётся с ней. Или умрёт, пытаясь.

Грудь всё ещё горела от каждого вдоха, но он заставлял себя двигаться. Лес из кристаллических деревьев давил на него своей мёртвой тишиной, и каждый шаг отдавался в голове, как эхо в пустом храме. Он не знал, куда идёт, но стоять на месте было немыслимо — инстинкт гнал его вперёд, как загнанного зверя, ищущего спасения. Его горло пересохло, будто кто-то засыпал туда песка, и жажда, острая, как нож, подталкивала его искать воду.

Он заметил её случайно — большую лужу, застывшую в углублении между узловатыми корнями одного из отравленных деревьев. Вода была неподвижной, как зеркало, её поверхность отражала багрово-фиолетовое небо, по которому лениво ползли пепельные облака. Он замер, глядя на неё. Вода. Спасение. Или ловушка? Этот лес уже научил его не доверять ничему. Но жажда была сильнее страха.

Он опустился на колени, цепляясь за корень, чтобы не рухнуть. Земля под пальцами снова дрогнула, и серебристые прожилки, вплетённые в почву, на миг замерцали, словно приветствуя его. Он проигнорировал это, наклоняясь к воде. Поверхность лужи была такой гладкой, что казалась неестественной, почти искусственной. Он протянул руку, чтобы зачерпнуть воды, но замер, когда его взгляд поймал отражение.

Его собственное лицо смотрело на него из глубины лужи. Молодое, лет двадцати, с резкими чертами, покрытое грязью и мелкими царапинами. Тёмные волосы, спутанные и мокрые, падали на лоб, цепляясь за странные очки-гогглы, сдвинутые вверх, как забытый трофей. Но глаза... Уставшие, серые, с тёмными тенями под ними, они принадлежали человеку, который видел слишком много — и ничего из этого не помнил. Он смотрел в них, и они смотрели на него, но это был взгляд чужака.

— Кто ты? — прошептал он, и его голос дрогнул, как треснувшее стекло. Он наклонился ближе, словно надеясь, что отражение ответит, раскроет тайну. Но лицо в воде лишь повторило его движение, молчаливое и безжалостное.

Паника, холодная и липкая, подкатила к горлу. Он не узнавал себя. Не помнил этого лица, этих глаз, этих шрамов, которые, как он теперь заметил, покрывали его руки — тонкие, бледные, как следы старых битв. Он машинально коснулся очков на лбу, пальцы задрожали, поправляя их. Этот жест был автоматическим, привычным, но он не знал, откуда он взялся. Почему эти очки важны? Почему он не может их снять?

— Я должен знать, — сказал он громче, и его голос эхом отразился от кристаллических деревьев.

— Я должен помнить!

Он ударил кулаком по земле рядом с лужей, и вода дрогнула, искажая отражение. Но в этот миг, в ряби, он увидел что-то ещё. Тень — не его тень, а нечто иное, искажённое, с длинными, изломанными конечностями, мелькнувшее за его спиной. Он резко обернулся, сердце ухнуло в пятки, но за ним ничего не было. Только лес, неподвижный, как застывший кошмар. Только пепел, медленно падающий с неба, и кристаллы, слабо мерцающие в полумраке.

— Показалось, — пробормотал он, но голос выдал его — он не верил собственным словам. Он снова посмотрел в лужу, но теперь отражение было только его. Никакой тени. Никакого чудовища. Только он сам — незнакомец с пустыми глазами.

Он зачерпнул воду ладонью, поднёс к губам. Она была холодной, с лёгким металлическим привкусом, но он пил жадно, чувствуя, как влага возвращает его к жизни. Каждый глоток был борьбой — горло сопротивлялось, будто не хотело принимать этот мир даже в виде воды. Он вытер рот тыльной стороной ладони, оставляя грязный след на щеке, и снова посмотрел в лужу.

— Если ты не скажешь, кто я, — сказал он своему отражению, и в его голосе зазвучала сталь, — я сам это выясню.

Он встал, игнорируя дрожь в ногах. Лес вокруг молчал, но теперь тишина казалась не просто гнетущей — она была насмешливой, как будто мир знал что-то, чего не знал он. Он поправил очки-гогглы, чувствуя, как их тяжесть успокаивает, словно якорь в этом море пустоты. Его пальцы пробежались по рваной одежде, ощупывая карманы — пусто, кроме кремня и куска стали, которые он нашёл раньше. Он не знал, зачем они ему, но сжал их в кулаке, как талисман.

— Ты не победишь, — бросил он в пустоту, не зная, к кому обращается — к лесу, к тени, к своей собственной амнезии.

— Я найду ответы.

Он сделал шаг вперёд, и кристаллическая корка на ближайшем дереве мигнула, словно в ответ. Пепел оседал на его плечах, но он больше не смахивал его — он принял его, как часть этого мира. Часть того, что он должен понять. Или уничтожить.

Лужа осталась позади, но её отражение всё ещё горело в его памяти — лицо незнакомца, глаза, полные вопросов, и тень, которая, возможно, была реальнее, чем он хотел верить. Он шёл дальше, и лес, казалось, следил за каждым его шагом, затаив дыхание.

Шаги хрустели по влажной земле, где серебристые прожилки извивались, словно пытаясь дотянуться до его ног. Лес из кристаллических деревьев окружал его, как безмолвная армия, их матовые ветви отсвечивали тусклым светом, будто впитывая багровый сумрак неба. Он шёл, сжимая в кулаке кремень и сталь, единственные якоря в этом чуждом мире. Жажда отступила после глотка воды из лужи, но её металлический привкус всё ещё горчил на языке, напоминая, что даже спасение здесь отравлено. Его сердце стучало ровно, но в груди нарастало напряжение, как перед ударом молнии. Он чувствовал — этот лес ждал чего-то. Или кого-то.

И тогда это произошло.

Без предупреждения, без звука шагов или шороха — тишину разрезал голос. Не снаружи, а внутри его головы, холодный и бесцветный, как скрежет металла по стеклу. Он был лишён тепла, лишён человечности, словно механическое эхо, рождённое в пустоте.

«Анализ среды завершён. Угроза: тип 4, порча реальности. Задача: выжить. Найти источник. Устранить. Действуй, Мироходец».

Он замер, как будто воздух вокруг сгустился, придавив его к земле. Его рука рефлекторно дёрнулась к виску, словно он мог вырвать этот голос из своей головы. Сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее, отдаваясь болью в рёбрах.

— Кто ты? — вырвалось у него, голос хриплый, полный злости и страха. Он крутанулся на месте, оглядывая лес, но ничего не изменилось. Кристаллические деревья стояли неподвижно, пепел падал с неба, и тени между стволами оставались пустыми.

Молчание. Голос не ответил. Только тишина, теперь ещё более тяжёлая, словно лес разделял с ним эту тайну. Он стиснул зубы, чувствуя, как кровь пульсирует в висках.

— Назовись! — рявкнул он, и его голос эхом отразился от кристаллических ветвей, но тут же утонул в зловещей тишине. Он сжал кулаки так сильно, что кремень впился в ладонь, оставляя жгучий след.

— Что ты за тварь?

Ничего. Только слабое мерцание кристаллов, как будто лес насмехался над его яростью. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, пытаясь вытряхнуть из головы этот голос, но его слова всё ещё звенели в памяти, чёткие, как вырезанные на камне. «Мироходец». Это слово било по нервам, как молот. Оно было неправильным, чужим, но в то же время... знакомым. Как шрам, происхождение которого он не мог вспомнить.

— Мироходец, — пробормотал он, пробуя слово на вкус. Оно было горьким, тяжёлым, как пепел на языке.

— Это я?

Он остановился, прижав ладонь к груди, где сердце билось, как пойманная птица. Голос назвал его так, будто знал его лучше, чем он сам. Но это не было утешением. Это был приказ, холодный и безжалостный, как лезвие. «Выжить. Найти источник. Устранить». Задачи, которые он не просил, но которые, похоже, были выжжены в его костях.

— Ты думаешь, я твоя марионетка? — прошипел он, обращаясь к пустоте. Его глаза сузились, и он выпрямился, игнорируя боль в теле.

— Я не знаю, кто ты, но я не твой пёс.

Он ждал ответа, но голос молчал. Только пепел продолжал падать, оседая на его плечах, на потрёпанной одежде, на очках-гогглах, которые он машинально поправил. Этот жест снова вызвал вспышку раздражения — почему он так цепляется за эти очки? Они были единственным, что казалось знакомым, но даже они не давали ответов.

Он сделал ещё шаг, и кристаллическая корка на ближайшем дереве мигнула, словно в ответ на его движение. Он остановился, напряжённо вглядываясь в ствол. Вибрация, которую он чувствовал раньше, стала сильнее, почти ощутимой, как слабый ток, пробегающий по коже. Лес не просто смотрел на него — он реагировал.

— Это ты? — спросил он, глядя на дерево, но голос в голове молчал. Он сжал кремень и сталь в кулаке, чувствуя, как их грубая поверхность врезается в кожу.

— Или это ты, лес?

Он не знал, к кому обращается, но вопросы помогали. Они держали его разум в узде, не давая панике взять верх. Он снова двинулся вперёд, шаги стали твёрже, несмотря на дрожь в ногах. Лес был врагом, но врагом, которого он мог видеть, трогать. А голос... голос был чем-то другим. Не союзником, не врагом — чем-то, что стояло над этим всем, как шахматист над доской.

— Порча реальности, — пробормотал он, повторяя слова голоса.

— Тип 4. Что это вообще значит?

Он остановился, прислонившись к дереву, и тут же пожалел об этом — кристаллическая корка под ладонью задрожала, и лёгкий укол боли пробежал по руке. Он отдёрнул её, выругавшись. На коже остался ещё один крошечный ожог, едва заметный, но горящий, как уголь.

— Ты мне не нравишься, — бросил он лесу, и его губы искривились в горькой усмешке.

— И ты, — добавил он, ткнув пальцем в воздух, обращаясь к голосу, который всё ещё молчал.

— Никто из вас мне не нравится.

Но в этой злости была сила. Она гнала его вперёд, заставляла двигаться, несмотря на боль, несмотря на пустоту в голове. Он не знал, кто он, но он знал, что не сдастся. Не этому лесу. Не этому голосу. Не этому миру, который, казалось, хотел раздавить его.

Он поправил очки-гогглы, чувствуя, как их тяжесть успокаивает, как якорь в бурю. Пепел оседал на его волосах, и он больше не смахивал его. Пусть. Этот мир мог быть отравленным, но он был здесь. И он найдёт источник. Устранит его. Или умрёт, пытаясь.

— Мироходец, — сказал он ещё раз, и теперь слово звучало не как вопрос, а как вызов.

— Хорошо. Посмотрим, что ты за игру затеял.

Он двинулся дальше, и лес, казалось, затаил дыхание, наблюдая за ним. Кристаллы мерцали, пепел падал, а голос в его голове молчал. Но он знал — это было только начало.

Кристаллический лес молчал, но его тишина была живой, хищной, словно зверь, затаившийся перед прыжком. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, оседая на плечах, на тёмных, спутанных волосах, на очках-гогглах, которые он всё ещё не решался снять. Голос в голове — холодный, металлический, назвавший его Мироходцем — замолк, но его слова всё ещё жгли, как клеймо: «Выжить. Найти источник. Устранить». Он не знал, что это значит, но чувствовал, как эти слова врезались в его кости, словно были там всегда.

Он стоял, прислонившись к дереву, чья кристаллическая корка слабо пульсировала под ладонью, и пытался унять дрожь в теле. Боль от падения всё ещё грызла рёбра, но она стала фоном, как далёкий гул. Его разум был пуст — ни имени, ни воспоминаний, ни цели, кроме той, что навязал голос. Но тело... тело знало, что делать.

Его руки, словно по собственной воле, скользнули к карманам рваной одежды. Пальцы ощупали грубую ткань, цепляясь за швы, ища что-то, что могло бы дать ответы. Пусто. Только в одном кармане нащупалось что-то твёрдое, холодное. Он вытащил кремень и кусок стали, такие простые, такие знакомые, но такие же чужие, как его собственное отражение. Он сжал их в кулаке, чувствуя, как их края впиваются в кожу, и эта боль была якорем, удерживающим его в реальности.

— Что я должен с вами делать? — пробормотал он, глядя на предметы. Его голос был хриплым, но в нём звучала не только усталость — в нём была злость. Злость на этот лес, на голос, на самого себя, который не мог вспомнить, кто он.

Он сунул кремень и сталь обратно в карман и выпрямился, игнорируя протестующий хруст в суставах. Его взгляд, острый и быстрый, начал обшаривать лес. Он не думал об этом — глаза сами искали укрытие, оценивали тени между деревьями, высматривали потенциальные угрозы. Где можно спрятаться? Где вода? Где опасность? Это были не его мысли, а рефлексы, отточенные до совершенства, как лезвие, заточенное сотнями забытых жизней.

Он заметил выступ корней у одного из деревьев — достаточно широкий, чтобы укрыться за ним, если что-то пойдёт не так. Его взгляд скользнул к земле, выискивая следы — звериные, человеческие, любые. Ничего. Только серебристые прожилки, которые, казалось, двигались чуть быстрее, когда он смотрел на них. Он прищурился, чувствуя, как в груди закипает смесь страха и вызова.

— Ты следишь за мной, да? — бросил он, обращаясь к лесу. Его голос был низким, почти рычащим.

— Ну, давай. Покажи, на что способен.

Лес не ответил, но кристаллическая корка на ближайшем дереве мигнула, как будто в насмешке. Он стиснул зубы и двинулся вперёд, шаги стали твёрже, несмотря на боль. Его тело знало, как двигаться бесшумно, как ставить ногу так, чтобы не хрустнула ветка, хотя он не помнил, где научился этому. Он пригнулся, инстинктивно держась ближе к земле, словно хищник, а не добыча.

— Я не жертва, — прошептал он, и эти слова были не для леса, а для него самого.

— Слышишь? Я не жертва.

Он остановился, заметив узкую тропу, едва различимую среди кристаллических корней. Она вела вглубь леса, туда, где деревья стояли плотнее, а тени казались гуще, почти осязаемыми. Его рука машинально легла на карман, где лежали кремень и сталь, и он почувствовал, как этот простой жест успокаивает, как будто эти предметы были частью его, как очки-гогглы, которые он всё ещё не решался снять.

— Огонь, — сказал он вдруг, и слово вырвалось само, как вспышка. Он не знал, почему подумал об этом, но образ огня — тёплого, живого, настоящего — мелькнул в его голове, контрастируя с холодным, мёртвым сиянием кристаллов. Он мог бы развести костёр. Если бы знал, где найти топливо. Если бы этот лес не был таким... неправильным.

Он сделал шаг по тропе, и земля под ногами дрогнула, слабо, почти незаметно. Он замер, прислушиваясь. Сердце стучало, но слух был острым, как у зверя. Ничего. Только пепел, падающий с неба, и слабое, едва уловимое гудение, исходящее от кристаллических деревьев. Он выдохнул, но напряжение не отпускало.

— Ты хочешь, чтобы я боялся, — сказал он, глядя на тропу, которая уходила в темноту.

— Но я не боюсь.

Это была ложь, и он знал это. Страх был там, в глубине, холодный и липкий, как пепел на коже. Но страх не управлял им. Не сейчас. Его тело двигалось само, подчиняясь инстинктам, которые он не понимал, но которым доверял. Он провёл пальцами по очкам-гогглам, поправляя их, и этот жест снова принёс странное, необъяснимое утешение.

— Мироходец, — пробормотал он, вспоминая слово, которое бросил ему голос.

— Если это я, то ты выбрал не того, с кем можно играть.

Он двинулся по тропе, шаги стали быстрее, увереннее. Лес наблюдал за ним, он чувствовал это — в мерцании кристаллов, в движении серебристых прожилок, в тяжёлой тишине, которая, казалось, сгущалась с каждым его движением. Но он не остановился. Его тело знало, что делать. Его разум, пустой и разбитый, цеплялся за единственную цель: выжить.

Он не знал, сколько миров он уже прошёл, сколько жизней оставил позади. Но этот лес, этот голос, этот мир не сломают его. Он был машиной для выживания, даже если не помнил, почему. И он найдёт ответы — или заставит этот мир заплатить за их отсутствие.

Тропа, едва различимая среди кристаллических корней, вилась через лес, как шрам на теле этого мёртвого мира. Он шёл, пригибаясь, чтобы не задеть низкие ветви, покрытые матовой, сахарно-стеклянной коркой, которая слабо мерцала в багровом сумраке. Пепел падал с неба, оседая на его плечах, на тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он всё ещё не решался снять. Каждый шаг отдавался в рёбрах тупой болью, но он двигался вперёд, подгоняемый не только инстинктом, но и упрямой решимостью, которая горела в груди, как слабый, но неугасимый огонёк. Голос, назвавший его Мироходцем, молчал, но его слова — «Выжить. Найти источник. Устранить» — пульсировали в голове, как чужой ритм, навязанный его сердцу.

Лес был неподвижен, но его тишина была живой, зловещей, как будто деревья ждали, когда он оступится. Серебристые прожилки в земле извивались под его ногами, и он старался не смотреть на них слишком долго — их движение вызывало тошноту, как будто он заглядывал в вены чего-то больного, но всё ещё живого. Он сжал кремень и сталь в кармане, чувствуя их грубую тяжесть. Это было всё, что у него было. Это, и его собственная злость.

— Ты не победишь меня, — пробормотал он, обращаясь к лесу, к голосу, к самому себе. Его голос был хриплым, но в нём звучала твёрдость, как будто он бросал вызов этому миру.

Он остановился, когда тропа вывела его к небольшой прогалине, где кристаллические деревья расступались, образуя неровный круг. В центре стояла повозка — или то, что от неё осталось. Её деревянные бока были покрыты той же полупрозрачной коркой, что и деревья, словно гниль пожрала её, превратив в часть леса. Колёса вросли в землю, будто корни, а серебристые прожилки обвивали их, как змеи, медленно сжимающие добычу. Телега была накренена, одно колесо треснуло пополам, и из трещины сочилась вязкая, молочно-белая жидкость, от которой воздух пахнул ещё сильнее жжёным сахаром и ржавчиной.

Он замер, чувствуя, как сердце сжалось от внезапного, необъяснимого чувства утраты. Это была не просто повозка. Это был знак. Первый намёк на то, что этот мир не всегда был таким — мёртвым, отравленным. Здесь были люди. Были.

— Кто вы были? — прошептал он, шагая ближе. Его пальцы машинально поправили очки-гогглы, и этот жест, такой привычный, но такой чужой, вызвал вспышку раздражения. Почему он не может вспомнить? Почему всё в этом мире кажется одновременно знакомым и бесконечно далёким?

Он обошёл повозку, держась на расстоянии, как будто она могла ожить и наброситься на него. Дерево скрипнуло под его ногой, и он вздрогнул, ожидая, что лес ответит. Но тишина осталась непроницаемой, только пепел падал, оседая на рваной ткани, что свисала с борта повозки. Он заметил узор — выцветший, но всё ещё различимый: цветы, вышитые грубой нитью. Кто-то вложил в это сердце. Кто-то, кого здесь больше нет.

Он опустился на одно колено, чтобы рассмотреть повозку ближе. Его взгляд зацепился за что-то маленькое, лежащее в грязи у основания колеса. Кукла. Тряпичная, выцветшая, с потрёпанными нитками вместо волос и глазами, вышитыми чёрной ниткой, которые смотрели в пустоту. Её платье, когда-то, наверное, яркое, теперь было серым, покрытым пятнами грязи и кристаллической пыли. Один рукав был оторван, и из него торчала вата, пропитанная той же молочно-белой жидкостью, что сочилась из треснувшего колеса.

Он протянул руку, но замер, не решаясь коснуться. Что-то в этой кукле — в её пустом взгляде, в её одиночестве — резануло его, как нож. Он не знал, почему. Но образы мелькнули в голове: смех, детский голос, тепло чьих-то рук. Воспоминания? Или просто фантазия? Он зажмурился, пытаясь удержать эти осколки, но они растворились, как пепел в воздухе.

— Чёрт, — выдохнул он, и его голос дрогнул. Он сжал кулаки, чувствуя, как кремень впивается в ладонь.

— Почему я ничего не помню?

Он всё-таки поднял куклу, осторожно, как будто она могла рассыпаться. Она была лёгкой, почти невесомой, но её тяжесть легла на его грудь, как камень. Он повернул её в руках, разглядывая. Один глаз был наполовину распорот, нитки свисали, как слёзы. Он представил, как кто-то — ребёнок? — держал эту куклу, цеплялся за неё, пока мир вокруг рушился.

— Где ты теперь? — спросил он тихо, глядя на куклу. Его голос был едва слышен, но в тишине леса он звучал громче, чем хотел бы.

— Что с тобой стало?

Лес не ответил, но серебристые прожилки в земле под куклой дрогнули, словно почувствовали его вопрос. Он положил куклу обратно, аккуратно, как будто хоронил что-то живое. Его пальцы задели молочно-белую жидкость, и он отдёрнул руку — она обожгла, как кислота, оставив на коже красное пятно.

— Проклятье, — прошипел он, вытирая руку о рваную тунику. Он встал, оглядываясь. Пепел падал гуще, и теперь он заметил, что кристаллическая корка на повозке начала медленно расти, как будто его присутствие разбудило её. Колесо, покрытое прожилками, треснуло ещё сильнее, и из трещины вытекло больше жидкости, испуская слабое, болезненное сияние.

— Этот мир хочет меня сожрать, — пробормотал он, отступая назад. Его взгляд снова упал на куклу, и в груди сжалось что-то, чего он не мог назвать. Не страх, не гнев — тоска. Тоска по чему-то, чего он не помнил, но чувствовал каждой клеткой.

— Я найду вас, — сказал он, и его голос стал твёрже, как будто он давал клятву.

— Кем бы вы ни были. Я найду, что здесь произошло.

Он повернулся, заставляя себя отвести взгляд от повозки, от куклы, от этого немого свидетельства трагедии. Лес смотрел на него, и он знал это — чувствовал в мерцании кристаллов, в движении прожилок, в тяжёлой тишине, которая, казалось, сгущалась вокруг него. Но он не остановился. Его рука машинально поправила очки-гогглы, и этот жест, как всегда, принёс странное утешение.

— Мироходец, — сказал он, повторяя слово, которое бросил ему голос.

— Если это я, то я не сдамся.

Он двинулся дальше по тропе, оставляя повозку и куклу позади. Но их образы — выцветшая ткань, пустые глаза, треснувшее колесо — врезались в его разум, как ещё один шрам, который он не помнил, но который теперь был частью его. Лес ждал, пепел падал, и где-то в глубине этого мира что-то шевелилось, готовясь к следующему ходу.

Тропа, извивающаяся среди кристаллических деревьев, казалась бесконечной. Каждый шаг отдавался в теле тупой болью, но он гнал её прочь, стиснув зубы. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, оседая на его плечах, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправлял, словно они были единственной ниточкой, связывающей его с чем-то знакомым. Лес молчал, но его тишина была живой, хищной, как дыхание зверя, затаившегося в тенях. Образ брошенной повозки и тряпичной куклы всё ещё стоял перед глазами, как немой укор, но он заставил себя двигаться дальше. Голос в голове, назвавший его Мироходцем, молчал, но его приказ — «Выжить. Найти источник. Устранить» — пульсировал в крови, как яд.

Он остановился, чтобы перевести дыхание, и его взгляд скользнул вверх, к горизонту. И тогда он увидел это. За холмом, возвышающимся впереди, разливалось зарево. Пульсирующий, оранжево-фиолетовый свет, словно сердце этого мира билось в агонии, испуская болезненное сияние. Оно было неестественным, слишком ярким для этого мёртвого леса, но в то же время манящим, как маяк в бурю.

— Город, — прошептал он, и слово вырвалось само, как искра из кремня, который он всё ещё сжимал в кармане. Надежда, слабая, но горячая, вспыхнула в груди, разогнав холод страха. Люди. Еда. Ответы. Может быть, там есть кто-то, кто знает, кто он. Кто объяснит, что это за место, что за голос в его голове, что за проклятье сжирает этот лес.

Он ускорил шаг, игнорируя боль в рёбрах, которая вспыхивала с каждым движением. Его ноги, будто подчиняясь не ему, а древним инстинктам, находили твёрдую почву среди кристаллических корней. Серебристые прожилки в земле, казалось, отступали от его шагов, как будто боялись его — или заманивали глубже. Он не знал, и это незнание злило его, но зарево впереди было обещанием. Может, не спасения, но хотя бы цели.

— Если там кто-то есть, — пробормотал он, его голос был хриплым, но твёрдым, — я найду вас. И вы мне всё объясните.

Он взбирался на холм, цепляясь за корни, чтобы не поскользнуться на влажной земле. Пепел падал гуще, оседая на коже, как холодный пот. Кристаллические деревья вокруг становились реже, их ветви, похожие на стеклянные когти, тянулись к небу, будто пытаясь поймать это пульсирующее сияние. Он чувствовал, как лес меняется — тишина стала ещё тяжелее, но теперь в ней был намёк на что-то... живое. Или, может, это была просто его надежда, играющая с разумом.

Достигнув вершины холма, он замер, тяжело дыша. Перед ним раскинулась долина, и свет, который он видел, стал ярче, почти ослепительным. Оранжево-фиолетовое зарево пульсировало, как дыхание, освещая низину, где, казалось, должен был стоять город. Он представлял башни, дома, улицы, полные людей, — что-то знакомое, человеческое. Но чем дольше он смотрел, тем сильнее росло чувство, что это не город. Не в привычном смысле. Свет был слишком ритмичным, слишком... живым.

— Что ты такое? — спросил он, и его голос дрогнул, смешавшись с падающим пеплом. Он поправил очки-гогглы, чувствуя их тяжесть, как напоминание о том, кто он — или кем он должен быть. Его рука скользнула к карману, сжимая кремень и сталь, как талисман.

Он сделал шаг вниз, по склону холма, и земля под ногами дрогнула, слабо, но достаточно, чтобы он остановился. Серебристые прожилки в почве, которые он уже привык видеть, теперь светились ярче, их движение стало быстрее, как будто они чуяли его приближение к зареву. Лес, казалось, напрягся, как зверь перед прыжком.

— Ты не хочешь, чтобы я туда шёл, да? — бросил он в пустоту, его губы искривились в горькой усмешке.

— Ну, попробуй меня остановить.

Он двинулся дальше, быстрее, почти бегом, игнорируя боль, которая теперь казалась частью его. Надежда, пусть и хрупкая, гнала его вперёд. Он представлял людей — живых, настоящих, с голосами, с ответами. Он представлял еду, тепло, стены, которые не покрыты кристаллической гнилью. Но в глубине души, там, где прятался страх, он знал: этот мир не даёт ничего просто так.

Свет впереди становился ярче, и теперь он видел, что это не единое сияние, а множество источников, пульсирующих в унисон, как гигантское сердце. Его шаги замедлились, и он почувствовал, как надежда в груди начинает тлеть, смешиваясь с тревогой. Это не город. Это что-то другое. Но он уже не мог остановиться.

— Я найду тебя, — сказал он, обращаясь к свету, к голосу в голове, к этому миру.

— И ты мне ответишь.

Пепел падал, кристаллы мерцали, и лес, казалось, затаил дыхание, наблюдая, как он спускается к зареву. Его рука снова поправила очки-гогглы, и этот жест, как всегда, принёс странное утешение. Он не знал, что ждёт его впереди, но знал одно: он не сдастся. Не этому лесу, не этому свету, не этой пустоте в своей голове. Он был Мироходцем — кем бы это ни значило — и он найдёт ответы, даже если они будут стоить ему всего.

Спуск с холма был крутым, и каждый шаг отдавался в рёбрах тупой болью, но он не останавливался. Надежда, слабая, как огонёк в бурю, гнала его вперёд. Пульсирующее оранжево-фиолетовое зарево, которое он принял за город, манило, обещая ответы, людей, спасение. Пепел падал с багрового неба, оседая на его потрёпанной одежде, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправлял, словно они были единственным, что удерживало его от падения в безумие. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, напоминая о их присутствии, как талисманы, чьё значение он не мог вспомнить. Лес из кристаллических деревьев редел, но его зловещая тишина становилась только тяжелее, как будто мир затаил дыхание, ожидая его следующего шага.

Он достиг вершины холма и замер, вцепившись в корень ближайшего дерева, чтобы не рухнуть. Дыхание перехватило. Перед ним, в низине, раскинулось не то, что он ожидал. Не город. Не дома, не башни, не улицы, полные жизни. Внизу, насколько хватало глаз, простиралось поле — огромное, бесконечное, усеянное светящимися, пульсирующими грибоподобными наростами размером с человека. Их бледные, полупрозрачные тела испускали тот самый оранжево-фиолетовый свет, который он видел издали. Они колыхались в унисон, как гигантское сердце, их сияние отражалось в кристаллических деревьях, окружавших поле, создавая жуткий, завораживающий танец теней.

— Нет... — выдохнул он, и его голос дрогнул, как треснувший лёд. Надежда, которая горела в груди, начала тлеть, сменяясь холодным, липким разочарованием. Это не город. Это не спасение. Это... что-то хуже.

Запах ударил в ноздри, как кулак. Жжёный сахар, смешанный с ржавчиной и чем-то тошнотворно-сладким, почти невыносимым. Он зажал нос рукавом, но запах просачивался сквозь ткань, оседая на языке, вызывая рвотный позыв. Это была та же «гниль», что покрывала деревья, землю, повозку, куклу — но здесь она была концентрированной, живой, как будто поле было её сердцем. Серебристые прожилки, которые он видел в почве, здесь сливались в густую сеть, пульсирующую в такт свету наростов. Они извивались, как вены, соединяя каждый гриб с землёй, с другими наростами, создавая жуткую, живую систему.

— Это не город, — пробормотал он, и его голос был полон горечи.

— Это ловушка.

Он отступил на шаг, но земля под ногами дрогнула, и он едва удержался, вцепившись в корень. Кристаллическая корка на дереве мигнула, как будто в ответ, и он почувствовал, как по спине пробежал холод. Лес, поле, этот мир — всё это было связано, и всё это знало, что он здесь. Его взгляд метнулся к наростам, и он заметил, что некоторые из них были не просто грибами. Внутри их полупрозрачных тел виднелись тёмные, изломанные силуэты — человеческие фигуры, застывшие, как насекомые в янтаре.

— Чёрт возьми, — прошипел он, и его сердце сжалось от ужаса. Он сделал ещё шаг назад, но остановился, почувствовав, как серебристые прожилки в земле начали двигаться быстрее, словно почуяв его страх.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — бросил он в пустоту, его голос дрожал, но в нём была злость, которая не давала страху взять верх.

— Или ты хочешь, чтобы я вошёл?

Поле молчало, но свет наростов стал ярче, их пульсация ускорилась, как будто они звали его, манили, как огонь манит мотылька. Он сжал кулаки, чувствуя, как кремень впивается в ладонь. Его инстинкты, отточенные сотнями забытых жизней, кричали: беги. Но бежать было некуда. Позади — лес, который следил за ним. Впереди — это поле, которое, казалось, дышало, жило, хотело его.

— Мироходец, — сказал он, повторяя слово, которое бросил ему голос в голове.

— Если это я, то ты выбрал не того, кого можно напугать.

Но слова звучали храбрее, чем он чувствовал. Он поправил очки-гогглы, их тяжесть успокаивала, как всегда, но теперь в этом жесте было что-то отчаянное. Он смотрел на поле, и в его груди боролись два чувства: ужас перед тем, что он видел, и странное, почти болезненное любопытство. Что это за место? Что оно делает с людьми, чьи тени он видел внутри наростов? И почему голос в его голове назвал это «порчей реальности»?

Он сделал шаг вперёд, ближе к краю поля. Запах стал невыносимым, и он закашлялся, прижимая рукав к лицу. Один из наростов, ближайший к нему, дрогнул, и его свет на миг стал ярче, как будто он почувствовал его присутствие. Внутри нароста, в полупрозрачной мякоти, он увидел силуэт — сгорбленный, с вытянутыми руками, как будто человек пытался выбраться, но застыл навсегда.

— Кто ты был? — прошептал он, и его голос был едва слышен в гуле, который теперь исходил от поля — низкий, почти неуловимый, как биение сердца. Он вспомнил куклу, оставленную у повозки, её пустые глаза, и в груди сжалось что-то, чего он не мог назвать.

— Я не стану таким, — сказал он громче, как будто поле могло его услышать.

— Слышишь? Я не твой!

Но поле не ответило. Только свет пульсировал, и запах жжёного сахара становился гуще, обволакивая его, как туман. Он чувствовал, как его инстинкты кричат: не ходи туда. Но голос в голове, холодный и безжалостный, шептал: «Найти источник. Устранить». И он знал, что источник — там, в этом поле, в этом сердце гнили.

Он сжал кремень и сталь, чувствуя, как их края впиваются в кожу. Его взгляд скользнул по полю, по светящимся наростам, по теням внутри них. Это была не надежда, которую он искал. Это была ловушка. Но он был здесь, и он был Мироходцем. И если этот мир хотел его сломать, он заставит его заплатить за это.

— Хорошо, — сказал он, и его голос был твёрдым, несмотря на дрожь в руках.

— Давай сыграем.

Он сделал ещё один шаг, и поле, казалось, ответило — свет наростов стал ярче, и низкий гул усилился, как будто мир приветствовал его. Или готовился проглотить.

Поле мёртвых огней пульсировало, как гигантское сердце, и каждый его удар отдавался в груди, как эхо. Оранжево-фиолетовый свет от грибоподобных наростов заливал низину, отражаясь в кристаллических деревьях, окружавших её, и создавая жуткий, гипнотический танец теней. Запах жжёного сахара и ржавчины был таким густым, что казалось, он оседает в лёгких, отравляя каждый вдох. Он стоял на краю поля, сжимая кремень и сталь в кармане, чувствуя их грубую тяжесть, как единственное напоминание о реальности. Пепел падал с багрового неба, оседая на его плечах, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, словно они могли защитить его от того, что ждало впереди.

Его взгляд метался по полю, по светящимся наростам, внутри которых застыли тёмные, изломанные силуэты — люди, пойманные в ловушку этой гнили. Голос в голове, холодный и металлический, всё ещё звучал в памяти: «Найти источник. Устранить». Источник был здесь, он чувствовал это, но каждый инстинкт кричал: беги. Поле не было спасением. Оно было пастью, готовой захлопнуться.

— Ты хочешь, чтобы я вошёл, — пробормотал он, и его голос, хриплый от напряжения, утонул в низком гуле, исходящем от наростов.

— Но я не твой. Не твоя добыча.

Он сделал шаг ближе, и земля под ногами дрогнула, серебристые прожилки в почве запульсировали быстрее, как вены, почувствовавшие кровь. Свет наростов стал ярче, их ритм ускорился, и он почувствовал, как его собственное сердце невольно подстраивается под этот ритм. Его рука сжала кремень так сильно, что кожа на ладони побелела. Он знал, что не должен идти туда. Но голос — Мироходец, как он назвал его — не оставлял выбора.

И тогда это произошло.

Один из наростов, ближайший к нему, задрожал, его полупрозрачная мякоть натянулась, как кожа, готовая лопнуть. С громким, влажным треском он разорвался, и из него вывалилось нечто. Длинные, паучьи конечности, тонкие и угловатые, дёрнулись в воздухе, как сломанные марионетки. Тело существа было сплетено из корней и кристаллов, переплетённых, как вены и стекло, и покрыто той же молочно-белой жидкостью, что сочилась из земли. А вместо головы — пульсирующий огонёк, оранжево-фиолетовый, как свет поля, но ярче, яростнее, словно само его существование было вызовом.

Существо издало скрежещущий визг, резкий и пронзительный, как звук рвущегося металла. Он пронзил тишину, и лес, казалось, вздрогнул в ответ. Движение твари было дёрганым, неестественным, как у насекомого, чьи суставы вывернуты неправильно. Оно качнулось вперёд, его конечности цеплялись за землю, оставляя глубокие борозды, из которых сочилась та же белая жидкость.

— Чёрт! — вырвалось у него, и он отпрыгнул назад, сердце ухнуло в пятки. Его рука инстинктивно потянулась к поясу, ища оружие, но там ничего не было. Только кремень и сталь в кармане, бесполезные против этой твари.

Существо повернуло свой огонёк в его сторону, и он почувствовал, как его взгляд — если это можно было назвать взглядом — прожигает его насквозь. Оно не видело его, как человек, но оно чувствовало его, как хищник чует добычу. Визг повторился, ещё громче, и тварь бросилась вперёд, её паучьи конечности двигались с пугающей скоростью, оставляя за собой шлейф кристаллической пыли.

— Нет, ты не возьмёшь меня! — рявкнул он, его голос был полон ярости, но в нём дрожал страх. Он развернулся и побежал, перепрыгивая через корни, уклоняясь от низких ветвей, которые, казалось, тянулись к нему, как когти. Поле за его спиной ожило — другие наросты начали дрожать, их свет стал ярче, и низкий гул превратился в рёв, как будто весь мир просыпался, чтобы сожрать его.

Он споткнулся, нога зацепилась за корень, и он рухнул на землю, боль прострелила колено. Он обернулся, и тварь была уже близко — её конечности дёргались, как сломанные механизмы, а огонёк вместо головы пульсировал, как сердце, готовое взорваться.

— Отвали! — крикнул он, швырнув в неё горсть земли, смешанной с кристаллической пылью. Это не остановило тварь, но дало ему секунду, чтобы вскочить на ноги. Он побежал снова, его дыхание стало рваным, лёгкие горели от ядовитого воздуха.

— Что ты такое?! — выкрикнул он, не ожидая ответа, но голос помогал ему не сойти с ума. Его взгляд метался, ища укрытие, но поле было открытым, а лес позади казался ещё более враждебным. Он заметил валун, наполовину покрытый кристаллической коркой, и рванулся к нему, надеясь, что он даст хоть какое-то прикрытие.

Тварь была уже в нескольких шагах, её визг разрывал воздух, и он чувствовал, как его разум начинает поддаваться панике. Его рука снова потянулась к очкам-гогглам, поправляя их, как будто этот жест мог спасти его.

— Я не умру здесь! — прорычал он, и в его голосе была не только злость, но и вызов. Он был Мироходцем, кем бы это ни значило, и он не сдастся без боя.

Он прижался к валуну, чувствуя, как кристаллическая корка под пальцами вибрирует, как будто радуется его страху. Тварь остановилась в нескольких метрах, её огонёк запульсировал быстрее, и он понял, что она готовится к новому прыжку. Поле вокруг него гудело, наросты светились ярче, и он знал, что времени у него почти не осталось.

— Давай, — прошептал он, сжимая кремень и сталь, как оружие.

— Давай, тварь. Посмотрим, кто кого.

Пепел падал, поле гудело, и тварь, издав ещё один скрежещущий визг, бросилась вперёд. Он был один против этого кошмара, без оружия, без памяти, но с упрямством, которое не позволяло ему сломаться. И где-то в глубине его груди что-то начинало гореть — не страх, не паника, а что-то другое. Что-то, что этот мир ещё не видел.

Поле мёртвых огней гудело, как разбуженный улей, и каждый пульсирующий нарост, казалось, дышал в такт его бешено бьющемуся сердцу. Оранжево-фиолетовый свет заливал низину, отражаясь в кристаллических деревьях, создавая жуткий калейдоскоп теней. Запах жжёного сахара и ржавчины душил, пропитывая каждый вдох ядовитой сладостью. Он прижался к валуну, покрытому кристаллической коркой, которая слабо вибрировала под пальцами, как будто радуясь его страху. Пепел падал с багрового неба, оседая на его плечах, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, цепляясь за этот жест, как за спасательный круг. В руке он сжимал кремень и сталь — бесполезные против твари, которая надвигалась на него.

Существо, вырвавшееся из лопнувшего нароста, стояло в нескольких метрах, его паучьи конечности дёргались, как сломанные механизмы. Тело, сплетённое из корней и кристаллов, блестело от молочно-белой жидкости, а вместо головы пульсировал оранжево-фиолетовый огонёк, яркий, как звезда, но холодный, как смерть. Оно издало ещё один скрежещущий визг, от которого у него кровь застыла в жилах, и рванулось вперёд, его конечности врезались в землю, оставляя глубокие борозды.

Он среагировал мгновенно, тело двигалось быстрее, чем разум. Он отскочил в сторону, уклоняясь от удара, и его рука инстинктивно потянулась к поясу, ища оружие — меч, нож, что угодно. Но там было пусто. Ничего, кроме рваной ткани и боли, которая вспыхивала в рёбрах с каждым движением.

— Чёрт! — вырвалось у него, голос хриплый, полный паники и злости. Он споткнулся, но удержался, пригибаясь, чтобы избежать следующего удара. Тварь была быстрой, слишком быстрой, её конечности мелькали, как клинки, разрезая воздух.

Он бросился за валун, надеясь, что он даст хоть секунду передышки, но тварь была уже там. Её лапа, длинная и угловатая, ударила с ужасающей силой, задев его плечо. Боль взорвалась в теле, и он отлетел на несколько метров, рухнув на землю с глухим стуком. Воздух выбило из лёгких, и он закашлялся, хватая ртом ядовитый воздух. Земля под ним дрогнула, серебристые прожилки запульсировали быстрее, как будто поле радовалось его падению.

— Нет... — прохрипел он, пытаясь встать. Его рука скользнула по грязи, пальцы вцепились в кристаллический корень, но он был слишком слаб, чтобы подняться. Тварь надвигалась, её огонёк горел ярче, и в его свете он увидел своё отражение — лицо, покрытое грязью, с уставшими серыми глазами, полными отчаяния.

— Я не умру здесь! — рявкнул он, но голос был слабым, почти заглушённым гулом поля. Тварь замахнулась для последнего удара, её лапа, острая, как копьё, взметнулась над ним. Время замедлилось, и он почувствовал, как страх сжимает сердце, как пустота в голове кричит: ты никто, ты ничего не можешь.

Но затем что-то изменилось.

В глубине его груди, там, где билось сердце, вспыхнуло нечто — жар, острый и болезненный, как раскалённый уголь. Он не понимал, что это, но оно росло, раздирая его изнутри, как будто что-то живое пыталось вырваться наружу. Его рука, всё ещё сжимающая кремень, задрожала, и он почувствовал, как этот жар поднимается к горлу, к рукам, к глазам.

— Отвали! — заорал он, и в этот момент из его груди вырвался сноп синего пламени. Оно было ярким, почти ослепительным, с треском и шипением, как молния, разрывающая ночь. Пламя ударило в тварь, и она, издав пронзительный визг, отшатнулась, её конечности задёргались, как у марионетки, чьи нити оборвали. Огонёк вместо головы вспыхнул и погас, и существо рухнуло на землю, корчась, как будто пламя пожирало его изнутри.

Он упал на колени, задыхаясь. Боль в груди была невыносимой, как будто его рёбра раскололись, а сердце обожгло раскалённым железом. Его руки дрожали, и он заметил, что кожа на ладонях покраснела, покрылась мелкими ожогами, как после прикосновения к горячей сковороде.

— Что... что это было? — прохрипел он, глядя на свои руки. Его голос дрожал, но в нём была не только боль, но и удивление. Он не знал, что это за сила, но она была его. Она спасла его. Но она же и ранила его.

Он посмотрел на тварь, которая всё ещё корчилась в нескольких метрах от него. Её тело начало разваливаться, кристаллы трескались, а корни растворялись в молочно-белой жидкости, которая шипела, соприкасаясь с землёй. Поле вокруг него гудело громче, наросты пульсировали быстрее, как будто они злились — или боялись.

— Это... моя искра? — прошептал он, и слово, всплывшее в голове, показалось правильным, но пугающим. Он не контролировал эту силу. Она была дикой, необузданной, как зверь, которого он не знал, как приручить.

Он медленно поднялся, игнорируя боль, которая теперь пульсировала не только в груди, но и в каждой клетке тела. Его взгляд скользнул по полю, по светящимся наростам, по теням внутри них. Он знал, что это не конец. Поле было живым, и оно не собиралось отпускать его так просто.

— Ты хочешь больше? — бросил он в пустоту, его голос был слабым, но в нём звучала сталь.

— Давай, попробуй.

Он поправил очки-гогглы, чувствуя, как их тяжесть успокаивает, несмотря на хаос вокруг. Пепел падал, поле гудело, и где-то в глубине его сознания голос — холодный, металлический — молчал, но он знал, что тот наблюдает. Мироходец. Это слово всё ещё жгло, как ожог на ладонях.

Он сделал шаг вперёд, к центру поля, туда, где свет наростов был ярче, а гул — громче. Его рука сжала кремень и сталь, и он почувствовал, как искра в груди снова шевельнулась, готовая вырваться. Он не знал, что ждёт его впереди, но знал одно: он не сдастся. Не этому полю, не этой твари, не этому миру.

— Я найду твой источник, — сказал он, и его голос был твёрдым, несмотря на боль.

— И я его уничтожу.

Поле ответило новым всплеском света, и он знал, что оно слышит.

Поле мёртвых огней затихло, но его пульсирующий оранжево-фиолетовый свет всё ещё отражался в кристаллических деревьях, окружавших низину, как жуткие зеркала. Гул, исходивший от грибоподобных наростов, стал тише, но не исчез, словно само поле дышало, затаившись, наблюдая. Запах жжёного сахара и ржавчины висел в воздухе, густой и липкий, пропитывая каждый вдох ядовитой сладостью. Пепел падал с багрового неба, оседая на его плечах, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на дрожь в руках. Тварь, что мгновение назад готова была разорвать его, теперь была лишь кучей пепла, смешанного с молочно-белой жидкостью, шипящей на земле. Но победа не принесла облегчения.

Он лежал на спине, тяжело дыша, каждый вдох был как нож в груди. Боль, вспыхнувшая после того, как из него вырвался сноп синего пламени, не отпускала. Она пульсировала в рёбрах, в позвоночнике, в каждой клетке, но хуже всего было с рукой. Он медленно поднял её, и его взгляд замер на ладони. Кожа дымилась, как после ожога раскалённым углём, покрытая мелкими, красными волдырями, которые лопались, оставляя влажные, жгучие следы. Его пальцы дрожали, всё ещё сжимая кремень и сталь, которые он не выпустил даже в разгар боя.

— Что ты... со мной делаешь? — прохрипел он, обращаясь к своей руке, к той силе, что спасла его, но оставила эти шрамы. Его голос был слабым, но в нём звучала смесь ужаса и непонимания. Он смотрел на ожоги, на тонкие струйки дыма, поднимавшиеся с кожи, и чувствовал, как в груди сжимается что-то холодное, тяжёлое. Это была не победа. Это было предупреждение.

Он перевернулся на бок, опираясь на здоровую руку, и попытался встать. Земля под ним дрогнула, серебристые прожилки в почве запульсировали, как будто поле всё ещё следило за ним, ждало его следующего шага. Он закашлялся, сплёвывая горький привкус жжёного сахара, и его взгляд упал на кучу пепла, что осталась от твари. Она была мертва, но её огонёк — тот пульсирующий свет, что заменял ей голову, — всё ещё слабо мерцал в куче, как угасающая звезда.

— Ты думал, я так легко сдамся? — бросил он в пустоту, но его голос дрожал, выдавая страх, который он пытался скрыть. Он не знал, к кому обращается — к твари, к полю, к голосу в голове, назвавшему его Мироходцем. Но слова помогали, они держали его разум в узде, не давая панике взять верх.

Он с трудом поднялся на колени, прижимая раненую руку к груди. Боль была острой, как будто кто-то вонзил в ладонь раскалённую иглу, но он заставил себя посмотреть на неё снова. Ожоги были не просто ранами — они образовывали странный узор, похожий на трещины в стекле, расходящиеся от центра ладони. Он провёл пальцами другой руки по этим отметинам, и боль вспыхнула с новой силой, заставив его стиснуть зубы.

— Это не дар, — пробормотал он, и его голос был полон горечи.

— Это проклятие.

Он вспомнил, как пламя вырвалось из его груди, яркое, синее, как молния, разрывающая ночь. Оно спасло его, отбросило тварь, но оно же ранило его, как будто сила, живущая внутри, была не его союзником, а чужаком, который использовал его тело как сосуд. Он не контролировал её. Он даже не знал, что это было. Но слово, всплывшее в голове — «искра» — казалось правильным, как будто оно всегда было там, скрытое в пустоте его памяти.

— Почему я? — спросил он, глядя на свою руку. Его голос был тихим, почти умоляющим, но ответа не было. Только пепел падал, и наросты на поле слабо пульсировали, как будто насмехались над его слабостью. Он сжал кулак, игнорируя боль, и почувствовал, как в груди снова шевельнулась та же сила — горячая, дикая, готовая вырваться. Но теперь он боялся её.

— Ты хочешь, чтобы я стал таким, как они? — Он кивнул на поле, на тёмные силуэты, застывшие внутри наростов.

— Как те, кто не выбрался?

Поле молчало, но гул стал глубже, как будто оно отвечало на его вопрос. Он встал, шатаясь, и его взгляд скользнул по низине. Наросты светились, их оранжево-фиолетовый свет отражался в кристаллических деревьях, создавая иллюзию движения, как будто поле дышало, жило, ждало. Он знал, что не может остаться здесь. Но уйти было некуда — лес позади был таким же враждебным, а голос в голове требовал: «Найти источник. Устранить».

— Если это моя сила, — сказал он, глядя на свою дымящуюся руку, — то я заставлю её работать на меня. Не на тебя.

Он не знал, к кому обращался — к полю, к голосу, к этой искре, что жгла его изнутри. Но слова придали ему сил. Он поправил очки-гогглы, их тяжесть, как всегда, принесла странное утешение. Его взгляд снова упал на кучу пепла, где всё ещё мерцал слабый огонёк. Он подошёл ближе, осторожно, держа раненую руку у груди. Огонёк мигнул, и на миг ему показалось, что он видит в нём что-то — лицо? Глаза? Но видение исчезло, как дым.

— Я не стану таким, — сказал он, и его голос был твёрдым, несмотря на боль.

— Я найду твой источник. И я его уничтожу.

Он повернулся к центру поля, где свет наростов был ярче, а гул — громче. Его рука всё ещё дымилась, ожоги пульсировали в такт его сердцу, но он не остановился. Он был Мироходцем, и, проклятие или дар, эта искра была его. Он заставит её подчиняться. Или умрёт, пытаясь.

Пепел падал, поле гудело, и он шагнул вперёд, в самое сердце гнили, зная, что каждый шаг может стать последним.

Поле мёртвых огней пульсировало, как живое существо, его оранжево-фиолетовый свет отражался в кристаллических деревьях, создавая жуткий, гипнотический танец теней. Гул наростов был низким, почти осязаемым, вибрирующим в груди, как второе сердце. Пепел падал с багрового неба, оседая на его потрёпанной одежде, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на дрожь в руках. Его правая ладонь всё ещё дымилась, покрытая мелкими ожогами, которые пульсировали в такт его сердцу. Искра, вырвавшаяся из его груди, спасла его от твари, но оставила шрамы — не только на коже, но и где-то глубже, в душе, которой он не мог вспомнить. Он лежал на земле, тяжело дыша, каждый вдох был борьбой с ядовитым воздухом, пропитанным жжёным сахаром и ржавчиной.

Но затем он почувствовал это.

Сквозь приторную, тошнотворную сладость гнили пробился новый запах — слабый, едва уловимый, но такой живой, что он заставил его сердце сжаться от неожиданной надежды. Древесный дым. Настоящий, тёплый, с горьковатым привкусом сосны и земли. Это был не яд этого мира, не его кристаллическая порча. Это был запах жизни.

Он медленно поднял голову, прищурившись, чтобы разглядеть что-то за полем светящихся наростов. Его взгляд пробежал по низине, по пульсирующим грибам, внутри которых застыли тёмные силуэты, и дальше, туда, где горизонт растворялся в багровом сумраке. Там, за полем, в отдалении, он заметил слабое мерцание — не холодное, не оранжево-фиолетовое, а тёплое, золотистое, как отблеск костра.

— Жизнь, — прошептал он, и его голос, хриплый и слабый, был полон чего-то нового. Не злости, не страха, а надежды — настоящей, горячей, как угли, которые он представил, вдыхая этот дым.

Он с трудом поднялся на колени, прижимая раненую руку к груди. Боль от ожогов была острой, но теперь она казалась терпимой, как будто запах дыма дал ему силы. Он вдохнул глубже, игнорируя привкус гнили, и сосредоточился на этом новом аромате. Он был слабым, почти призрачным, но он был реальным. Где-то там, за этим полем кошмаров, были люди. Или, по крайней мере, что-то, что могло гореть, согревать, жить.

— Там кто-то есть, — сказал он, и его голос стал твёрже, как будто слова укрепляли его решимость. Он встал, шатаясь, и его взгляд снова скользнул к полю. Наросты пульсировали, их свет был ярче, чем раньше, как будто они чувствовали его намерение уйти. Серебристые прожилки в земле извивались быстрее, словно пытаясь удержать его.

— Вы не остановите меня, — бросил он, обращаясь к полю, к лесу, к этому миру. Его глаза сузились, и он сжал кулаки, чувствуя, как кремень и сталь в кармане врезаются в здоровую ладонь.

— Я найду их.

Он сделал шаг вперёд, обходя кучу пепла, что осталась от твари. Её огонёк давно погас, но молочно-белая жидкость всё ещё шипела, впитываясь в землю. Он старался не смотреть на наросты, на тёмные силуэты внутри них, но их присутствие давило на него, как тяжёлый взгляд. Он знал, что поле не отпустит его просто так. Но запах дыма — этот слабый, но живой аромат — был якорем, который тянул его вперёд.

— Если там огонь, — пробормотал он, и его губы искривились в слабой, но упрямой улыбке, — значит, там жизнь. А где жизнь, там ответы.

Он поправил очки-гогглы, их тяжесть, как всегда, принесла странное утешение, как будто они были частью его, которую он не мог вспомнить. Его взгляд метнулся к горизонту, туда, где золотистое мерцание пробивалось сквозь багровый сумрак. Он представил костёр, людей, сидящих вокруг него, их голоса, смех. Он не знал, были ли это воспоминания или просто фантазия, но это не имело значения. Это было то, за что он мог цепляться.

Он сделал ещё один шаг, и поле, казалось, ответило — гул наростов стал громче, их свет вспыхнул, как предупреждение. Он остановился, чувствуя, как искра в груди снова шевельнулась, болезненная, но готовая вырваться. Он посмотрел на свою дымящуюся руку, на ожоги, которые всё ещё жгли, и стиснул зубы.

— Ты не дар, — сказал он, обращаясь к искре, к своей силе, к этому проклятию, которое спасло его, но ранило.

— Но ты моя. И я заставлю тебя работать.

Он двинулся дальше, обходя поле по краю, стараясь держаться подальше от наростов. Запах дыма становился сильнее, пробиваясь сквозь гниль, как луч света в темноте. Каждый шаг был борьбой — с болью, с усталостью, с этим миром, который, казалось, хотел его поглотить. Но он не остановился. Его рука сжала кремень и сталь, и он почувствовал, как они греют ладонь, как будто напоминая, что он всё ещё может создать огонь — настоящий, живой, не такой, как эти мёртвые огни.

— Я найду вас, — сказал он, и его голос был твёрдым, несмотря на дрожь в теле.

— Кто бы вы ни были. Я найду вас.

Пепел падал, поле гудело, но запах дыма был сильнее. Он шёл к нему, к этому слабому обещанию жизни, и каждый шаг был шагом к ответам. Он был Мироходцем, и, проклятие или нет, он не сдастся. Не этому полю, не этому миру, не пустоте в своей голове.

Поле мёртвых огней осталось позади, но его оранжево-фиолетовое сияние всё ещё отражалось в глазах, как послевкусие кошмара. Гул наростов затих, но их ритм всё ещё эхом звучал в его груди, сливаясь с болезненным жжением искры, которая спасла его, но оставила ожоги на ладони. Пепел падал с багрового неба, оседая на потрёпанной одежде, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на дрожь в пальцах. Запах жжёного сахара и ржавчины ослаб, уступая место древесному дыму — живому, тёплому, настоящему. Этот аромат вёл его вперёд, через кристаллический лес, где деревья, покрытые матовой коркой, стояли, как стражи, затаившие дыхание.

Он шёл, пригибаясь, чтобы не задеть низкие ветви, которые, казалось, тянулись к нему, как когти. Его раненая рука пульсировала, ожоги горели, но он стиснул зубы, сжимая кремень и сталь в кармане. Голос в голове, назвавший его Мироходцем, молчал, но его приказ — «Найти источник. Устранить» — был как клеймо, выжженное в сознании. Он не знал, что ищет, но запах дыма был обещанием жизни, и он цеплялся за него, как утопающий за соломинку.

Лес редел, и вскоре он вышел к подножию холма, где деревья расступались, открывая вид на небольшую деревню. Она была окружена грубым частоколом, собранным из потемневших брёвен, местами покрытых той же кристаллической гнилью, что и лес. Дома, приземистые и потрёпанные, стояли неровным кругом, их крыши из соломы и досок были изъедены временем и чем-то ещё — чем-то, что оставило на них серебристые прожилки, как следы болезни. Но один дом выделялся: из его трубы, сложенной из неровных камней, вился тонкий, почти призрачный шлейф дыма, поднимавшийся к багровому небу. Это был тот самый запах, который он уловил, тот, что дал ему надежду.

Но деревня была пуста. Ни звука шагов, ни голосов, ни лая собак. Только слабый шёпот ветра, который, казалось, исходил не от воздуха, а от самой земли, от кристаллических корней, что пробивались сквозь почву. Он назвал это место в голове — Шёпот Рощи. Имя пришло само, как будто этот мир нашептал его.

Он замер у края частокола, прислушиваясь. Его сердце стучало, но тишина деревни была гуще, чем тишина леса. Она была живой, напряжённой, как будто кто-то — или что-то — затаилось, наблюдая за ним. Его рука машинально поправила очки-гогглы, и этот жест, как всегда, принёс странное утешение, хотя он всё ещё не понимал, почему.

— Здесь кто-то есть? — крикнул он, и его голос, хриплый от усталости и боли, разнёсся по пустым улицам, отразившись от стен домов. Ответа не было. Только шёпот, едва уловимый, как шелест листвы, которого здесь не могло быть.

Он шагнул вперёд, переступая через частокол. Земля под ногами была твёрдой, но серебристые прожилки, как вены, вились между камнями, и он старался не наступать на них. Дома смотрели на него пустыми окнами, некоторые из которых были заколочены досками, покрытыми кристаллической коркой. На одном из порогов он заметил следы — не человеческие, а странные, как будто кто-то волочил что-то тяжёлое, оставляя за собой белёсую слизь. Его желудок сжался, но он заставил себя двигаться дальше, к дому с дымящей трубой.

— Если вы там, — пробормотал он, его голос был тише, но в нём звучала сталь, — я не враг. Я... — Он запнулся, потому что не знал, кто он.

— Я просто хочу ответов.

Деревня молчала, но шёпот стал громче, как будто земля под ногами шептала что-то на языке, которого он не понимал. Он остановился у дома, из трубы которого вился дым. Дверь была приоткрыта, и из щели тянуло теплом, запахом горящего дерева и чем-то ещё — травяным, горьковатым, как лекарство. Его рука, всё ещё дымящаяся от ожогов, задрожала, но он сжал кулак, игнорируя боль.

— Эй! — крикнул он громче, толкнув дверь ногой. Она скрипнула, открываясь, и тёплый воздух коснулся его лица, как приветствие. Но внутри было темно, только слабый отблеск огня в очаге освещал комнату. Пусто. Ни людей, ни следов жизни — только запах дыма, который теперь казался единственным живым в этом месте.

— Почему вы прячетесь? — спросил он, и его голос дрогнул, выдавая страх, который он пытался подавить.

— Я видел вашу куклу. Я видел повозку. Я знаю, что вы здесь были!

Шёпот Рощи ответил — не словами, а чувством, холодным и тяжёлым, как будто деревня предупреждала его: не ходи дальше. Но он не мог остановиться. Он шагнул внутрь, и половицы скрипнули под его весом, звук был таким громким в этой тишине, что он вздрогнул. Его взгляд упал на очаг, где тлели угли, испуская тот самый дым, который привёл его сюда. На столе рядом лежала горсть сушёных трав, перевязанных грубой нитью, и глиняная миска с остатками чего-то тёмного, вязкого.

— Это не просто деревня, — пробормотал он, и его голос был полон напряжения.

— Это... убежище.

Он подошёл к очагу, протянув здоровую руку к теплу. Пламя было слабым, но живым, и это тепло, такое простое, такое человеческое, вызвало в нём вспышку тоски. Он не знал, по чему скучал — по дому, которого не помнил, по людям, которых не знал, или по себе, которого он потерял.

— Я найду вас, — сказал он, глядя в огонь. Его голос был твёрдым, несмотря на страх, который сжимал горло.

— Я найду, что здесь произошло.

Он повернулся к двери, готовясь выйти, но шёпот стал громче, теперь он звучал, как голоса, сливающиеся в один неразборчивый хор. Он замер, чувствуя, как по спине пробежал холод. Деревня не была пуста. Она ждала. И он знал, что следующий шаг приведёт его либо к ответам, либо к тому, что эта деревня скрывает.

— Мироходец, — прошептал он, повторяя слово, которое жгло его, как ожоги на руке.

— Если это я, то я не сдамся.

Он шагнул к двери, сжимая кремень и сталь, и запах дыма, живой и тёплый, дал ему силы идти дальше. Пепел падал, шёпот Рощи звучал в ушах, и он знал, что этот мир ещё не показал ему всего.

Шёпот Рощи окружал его, как невидимый туман, низкий и зловещий, словно деревня дышала ему в затылок. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, оседая на его потрёпанной одежде, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Ожоги на ладони всё ещё горели, как угли, напоминая о той дикой искре, что спасла его от твари, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их грубая тяжесть была единственным, что казалось реальным в этом мире, пропитанном гнилью. Он шёл к дому с дымящей трубой, каждый шаг был борьбой с усталостью и страхом, но зелёные глаза, мелькнувшие в тени сарая, всё ещё жгли его память. Кто-то следил за ним. И он знал, что этот кто-то не был другом.

Он приблизился к воротам деревни — грубому частоколу, покрытому кристаллической коркой, которая слабо мерцала в тусклом свете. Запах древесного дыма, тёплый и живой, манил его вперёд, обещая ответы, но шёпот деревни стал громче, как предупреждение. Он сжал кулак, чувствуя, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, готовая вырваться.

— Я найду вас, — пробормотал он, его голос был хриплым, но в нём звучала сталь.

— Кем бы вы ни были.

Он сделал шаг за ворота, и в тот же миг мир взорвался движением. Что-то ударило его в грудь с такой силой, что воздух выбило из лёгких, и он рухнул на землю, задыхаясь. Холодная сталь прижалась к его горлу, острая, как ледяная игла, и он замер, боясь даже дышать. Над ним склонилась фигура — девушка, с волосами цвета меди, которые горели в багровом свете неба, как расплавленный металл. Её глаза, те самые зелёные глаза, что он видел в тени, теперь смотрели на него с яростной решимостью, смешанной со злостью.

— Ещё один? — прошипела она, и её голос был низким, как рычание зверя.

— Пришёл попировать на наших останках, отродье гнили?

Он пытался вдохнуть, но лезвие охотничьего ножа, прижатое к его горлу, не позволяло шевельнуться. Его раненая рука, всё ещё дымящаяся от ожогов, лежала на земле, бесполезная, а здоровая рука сжала кремень в кармане, как будто он мог защитить его.

— Я... не отродье, — прохрипел он, стараясь говорить тихо, чтобы не спровоцировать её.

— Я не знаю, кто я.

Её глаза сузились, и она наклонилась ближе, так что он почувствовал её дыхание — горячее, с лёгким запахом трав. Её одежда была практичной: потёртая кожаная куртка, штаны, заправленные в высокие сапоги, покрытые грязью и белёсыми пятнами кристаллической гнили. На поясе висели амулеты — пучки сушёных трав, переплетённые с мелкими костями, которые тихо позвякивали, когда она двигалась. Она была не просто выжившей. Она была воином, защитницей, и в её взгляде не было ни капли жалости.

— Лжёшь, — отрезала она, и лезвие сильнее прижалось к его коже, оставляя тонкую, жгучую царапину.

— Я видела, что ты сделал. Та искра. Ты один из них.

— Один из кого? — вырвалось у него, и его голос стал громче, несмотря на страх.

— Я не знаю, что это было! Я не знаю, кто я!

Она замолчала, но её взгляд не смягчился. Он видел, как её пальцы, сжимающие рукоять ножа, побелели от напряжения. Она изучала его, как хищник, решающий, стоит ли добивать добычу.

— Пожалуйста, — сказал он, и его голос дрогнул, выдавая отчаяние.

— Я не враг. Я... я видел куклу. Повозку. Я просто хочу понять, что здесь происходит.

Её губы сжались в тонкую линию, и на миг ему показалось, что она сейчас перережет ему горло. Но затем её взгляд метнулся к его раненой руке, к ожогам, которые всё ещё дымились, и что-то в её лице изменилось — не жалость, а что-то похожее на узнавание.

— Ты не из гнили, — сказала она наконец, но её голос всё ещё был холодным, как сталь у его горла.

— Но ты опасен.

Она чуть ослабила давление ножа, но не убрала его. Он медленно поднял здоровую руку, показывая, что не собирается сопротивляться.

— Я не хочу драться, — сказал он, стараясь смотреть ей в глаза.

— Я только хочу ответов. Кто ты? Где все?

Она фыркнула, и в этом звуке была горечь.

— Лирия, — бросила она, как будто имя было вызовом.

— И ты не найдёшь здесь ответов, Мироходец. Только смерть.

Он замер, услышав это слово. Мироходец. То же, что назвал его голос в голове. Его сердце пропустило удар, и он почувствовал, как искра в груди снова шевельнулась, горячая и болезненная.

— Откуда ты знаешь, кто я? — спросил он, и его голос стал твёрже, несмотря на лезвие у горла.

— Что ты знаешь?

Лирия наклонилась ещё ближе, её зелёные глаза горели, как огонь в темноте.

— Я знаю, что такие, как ты, приносят беду, — прошипела она.

— Твоя искра — это не дар. Это проклятие. И если ты останешься здесь, ты уничтожишь всё, что мы пытаемся спасти.

Она убрала нож, но не отступила, её фигура возвышалась над ним, как тень. Он медленно поднялся, держась за раненую руку, и посмотрел на неё. Она была высокой, худощавой, но в её движениях была сила, как у натянутой тетивы. Амулеты на её поясе тихо звякнули, и он заметил, что один из них — маленький череп, возможно, птички, — был покрыт тонкой кристаллической коркой.

— Если ты хочешь меня убить, — сказал он, и его голос был полон вызова, — сделай это сейчас. Но я не уйду, пока не узнаю, что здесь происходит.

Лирия посмотрела на него, её губы искривились в горькой усмешке.

— Ты не знаешь, во что ввязался, — сказала она.

— Но если ты хочешь ответов, иди за мной. Только не жди, что тебе понравится, что ты найдёшь.

Она повернулась и пошла к дому с дымящей трубой, её шаги были бесшумными, как у хищника. Он смотрел ей вслед, чувствуя, как шёпот Рощи становится громче, как будто деревня предупреждала его. Но он знал, что не может остановиться. Он был Мироходцем, и, проклятие или нет, он найдёт ответы — или заставит этот мир заплатить за их отсутствие.

— Лирия, — повторил он тихо, пробуя её имя на вкус. Он шагнул за ней, сжимая кремень и сталь, и пепел падал, как снег, в этом мире, который, казалось, хотел его поглотить.

Шёпот Рощи обволакивал деревню, как невидимый туман, низкий и зловещий, словно сама земля шептала предупреждения. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, оседая на потрёпанной одежде, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на жгучую боль в раненой руке. Ожоги на ладони пульсировали, как живое существо, каждый всплеск боли напоминал ему о той дикой искре, что вырвалась из его груди, спасая от твари, но оставив шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их грубая тяжесть была единственным якорем в этом мире, пропитанном гнилью и тайнами.

Лирия шла впереди, её шаги были бесшумными, как у хищника, волосы цвета меди мерцали в тусклом свете, а амулеты из трав и костей на её поясе тихо позвякивали, словно отголоски ритуала. Она не оглядывалась, но он чувствовал её напряжение, как натянутую тетиву, готовую в любой момент выстрелить. Её слова — «Ты опасен» — всё ещё жгли, как ожоги на его руке, но её последнее предложение, брошенное с горькой усмешкой, дало ему надежду. Она знала что-то. И он последовал за ней, несмотря на страх, несмотря на шёпот деревни, который, казалось, пытался удержать его.

Они остановились у дома с дымящей трубой, где тёплый запах древесного дыма пробивался сквозь приторную сладость кристаллической гнили. Лирия толкнула дверь, и та скрипнула, открывая тёмный проём, освещённый лишь слабым отблеском огня в очаге. Он шагнул следом, но боль в руке вспыхнула с новой силой, и он невольно охнул, прижимая её к груди. Звук, хриплый и слабый, вырвался против его воли, и Лирия резко обернулась, её зелёные глаза сузились, как у кошки, почуявшей угрозу.

— Что с тобой? — бросила она, её голос был резким, но в нём мелькнула тень беспокойства. Она шагнула ближе, и он инстинктивно отступил, прижимаясь спиной к стене. Его раненая рука дрожала, ожоги дымились, и он чувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, готовая вырваться.

— Ничего, — прохрипел он, но его голос выдал боль.

— Просто... рука.

Лирия остановилась, её взгляд скользнул к его ладони, и он увидел, как её лицо изменилось. Её глаза, холодные и решительные, на долю секунды смягчились, как будто она увидела что-то, чего не ожидала. Она шагнула ещё ближе, так что он почувствовал запах трав от её амулетов, и схватила его за запястье, игнорируя его слабое сопротивление. Её пальцы были сильными, но осторожными, как будто она боялась повредить что-то хрупкое.

— Покажи, — приказала она, её голос был твёрдым, но в нём уже не было той яростной злобы, что раньше. Он не сопротивлялся, хотя каждый мускул в теле напрягся. Она повернула его руку ладонью вверх, и свет очага упал на ожоги — красные, воспалённые, с узором, похожим на трещины в стекле.

— Эта рана... — начала она, и её голос стал тише, почти шёпотом. Она нахмурилась, её брови сошлись, а зелёные глаза внимательно изучали его ладонь.

— Она похожа на ожог от гнили. От тех тварей в поле. Но... — Она замолчала, её пальцы слегка дрогнули, и он почувствовал, как её хватка ослабла.

— Это не гниль.

Он смотрел на неё, не понимая, но чувствуя, как её слова задевают что-то в его груди.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, и его голос был хриплым, полным боли и усталости.

— Это... это моя искра. Она спасла меня, но... — Он запнулся, не зная, как объяснить.

— Она же меня и ранила.

Лирия подняла взгляд, и на миг он увидел в её глазах не злость, не угрозу, а что-то другое — смесь любопытства и, возможно, страха.

— Что ты такое? — спросила она, и её голос был тихим, но в нём звучала не только подозрительность, но и что-то похожее на благоговение.

— Эта искра... она не от гнили. Она... другая.

Он выдернул руку, чувствуя, как боль вспыхнула с новой силой, но её слова задели его глубже, чем ожоги.

— Я не знаю, кто я, — сказал он, и его голос стал громче, полным отчаяния и злости.

— Я не знаю, что это за искра, почему она во мне, почему этот мир хочет меня убить! Я только знаю, что я здесь, и я не сдамся!

Лирия смотрела на него, её лицо было непроницаемым, но в её глазах мелькнула тень сочувствия. Она отступила на шаг, скрестив руки на груди, и амулеты на её поясе тихо звякнули.

— Ты не монстр, — сказала она наконец, и её голос был тише, но твёрже.

— Но ты не один из нас. Ты... что-то иное.

— Иное? — Он стиснул зубы, чувствуя, как искра в груди снова шевельнулась, горячая и болезненная.

— Это всё, что ты можешь сказать? Я видел куклу, повозку, это место! Где все? Что здесь произошло?

Лирия отвернулась, её взгляд упал на очаг, где тлели угли, испуская слабый дым.

— Они ушли, — сказала она, и её голос был полон горечи.

— Те, кто не стал частью гнили. Мы пытались бороться, но... — Она замолчала, её пальцы сжали один из амулетов на поясе — маленький череп, покрытый кристаллической коркой.

— Этот мир пожирает всё. И ты... твоя искра... она может быть ключом. Или концом.

Он смотрел на неё, чувствуя, как её слова оседают в груди, как пепел.

— Тогда помоги мне, — сказал он, и его голос был почти умоляющим.

— Если ты знаешь что-то, расскажи. Я не хочу быть концом. Я хочу понять.

Лирия посмотрела на него, и её зелёные глаза были острыми, но уже не такими холодными.

— Понимание имеет цену, Мироходец, — сказала она.

— И я не уверена, готов ли ты её заплатить.

Она повернулась и направилась к очагу, бросив через плечо:

— Идём. Если ты хочешь ответов, начнём с твоей раны.

Он последовал за ней, прижимая раненую руку к груди. Шёпот Рощи звучал в ушах, пепел падал, и он знал, что этот момент — встреча с Лирией, её слова, его искра — изменил всё. Он был не монстром, но и не человеком. Он был Мироходцем, и этот мир, с его гнилью и тайнами, ждал его следующего шага.

Тепло очага слабо тлело в комнате, отбрасывая дрожащие тени на стены, покрытые трещинами и пятнами кристаллической гнили. Пепел, падающий с багрово-фиолетового неба, проникал сквозь щели в крыше, оседая на потёртом полу, на его спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на жгучую боль в раненой руке. Ожоги на ладони пульсировали, как живое существо, напоминая о той дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы — не только на коже, но и где-то глубже, в пустоте его памяти. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их грубая тяжесть была единственным, что казалось реальным в этой деревне, где шёпот Рощи звучал, как предупреждение.

Лирия стояла у очага, её фигура, освещённая слабым светом углей, казалась вырезанной из тени. Волосы цвета меди горели в отблесках пламени, а амулеты на её поясе — пучки сушёных трав и маленькие кости, покрытые тонкой кристаллической коркой — тихо позвякивали, как отголоски забытого ритуала. Её зелёные глаза, острые, как лезвия, всё ещё изучали его, но в них теперь было что-то новое — не только подозрительность, но и тень сомнения. Она держала охотничий нож в руке, его лезвие тускло блестело в свете очага, и он видел, как её пальцы сжимают рукоять, словно она всё ещё решала, что с ним делать.

Он сидел на полу, прижав раненую руку к груди, и смотрел на неё, стараясь не шевелиться. Его сердце колотилось, но он заставлял себя дышать ровно, несмотря на боль и страх, который сжимал горло. Её слова — «Ты не монстр, но ты не один из нас» — всё ещё звучали в голове, как эхо, и он цеплялся за них, как за ниточку надежды. Она знала что-то. И, может быть, она была его единственным шансом понять, кто он и что с ним происходит.

Лирия молчала, её взгляд метался от его лица к раненой руке, где ожоги, похожие на трещины в стекле, всё ещё дымились. Он видел, как её брови нахмурились, как её губы сжались в тонкую линию. Она колебалась. Он чувствовал это в её напряжённой позе, в том, как её пальцы сжимали нож, в том, как её глаза, на долю секунды, смягчились, когда она смотрела на него.

— Ты опасен, — сказала она наконец, и её голос был низким, почти шёпотом, но в нём звучала не только угроза, но и что-то ещё — усталость, может быть, или боль.

— Я видела твою искру. Я видела, что она сделала. Такие, как ты... они не приносят ничего хорошего.

Он сглотнул, чувствуя, как горло пересохло.

— Я не знаю, что это за искра, — сказал он, и его голос был хриплым, полным отчаяния.

— Я не знаю, кто я. Но я не враг. Я... я видел куклу. Повозку. Я не хочу быть частью этой гнили. Я хочу понять.

Её глаза сузились, и он увидел, как её пальцы на рукояти ножа дрогнули. Она шагнула ближе, и он невольно напрягся, ожидая, что лезвие снова прижмётся к его горлу. Но вместо этого она остановилась, её взгляд задержался на его лице — на уставших серых глазах, в которых была не только боль, но и потерянность, как у человека, который забыл, кто он.

— Ты не врёшь, — сказала она, и её голос был тише, почти удивлённым.

— Но это не значит, что ты безопасен.

Она замолчала, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только треском углей в очаге и слабым шёпотом Рощи, который, казалось, проникал сквозь стены. Он видел, как она борется с собой — её инстинкты, отточенные выживанием в этом мире, кричали, что он угроза, что его нужно устранить. Но что-то в её взгляде — в той мимолётной мягкости, в тени сомнения — говорило, что она не безжалостна. Она была осторожной, как зверь, который слишком долго жил в окружении хищников.

— Убей меня, если хочешь, — сказал он, и его голос стал твёрже, несмотря на боль.

— Но я не уйду, пока не узнаю, что здесь происходит.

Лирия посмотрела на него, и на миг её лицо стало почти уязвимым, как будто его слова задели что-то в ней. Она медленно опустила нож, её рука всё ещё дрожала, но лезвие больше не угрожало.

— Вставай, — сказала она, и её голос был холодным, но в нём уже не было той яростной злобы.

— Но дёрнешься — и я не промахнусь.

Он кивнул, медленно поднимаясь, стараясь не делать резких движений. Его раненая рука горела, но он заставил себя не обращать на это внимания. Он смотрел на Лирию, на её медные волосы, на амулеты, которые тихо звякнули, когда она отступила назад.

— Почему ты не убила меня? — спросил он, и его голос был полон любопытства, смешанного с усталостью.

— Ты могла.

Она фыркнула, но в этом звуке была не только насмешка, но и что-то похожее на горечь.

— Потому что я видела твои глаза, — сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом.

— Они... они как у нас. Как у тех, кто ещё не стал гнилью.

Она отвернулась, её взгляд упал на очаг, где угли тлели, испуская слабый дым.

— Но не думай, что я тебе доверяю, Мироходец, — добавила она, и её голос снова стал твёрдым.

— Ты всё ещё можешь быть концом всего.

Он смотрел на неё, чувствуя, как её слова оседают в груди, как пепел.

— Тогда помоги мне не быть концом, — сказал он, и его голос был полон решимости, несмотря на боль.

— Расскажи, что здесь происходит. Кто такие «мы»? Что такое эта гниль?

Лирия посмотрела на него, и её зелёные глаза были острыми, но уже не такими холодными.

— Ты хочешь правду? — спросила она, и её губы искривились в горькой усмешке.

— Она тебе не понравится. Но если ты готов её услышать, садись. И держи свою искру в узде.

Она указала на грубый деревянный стул у очага, и он медленно опустился на него, прижимая раненую руку к груди. Шёпот Рощи звучал в ушах, пепел падал, и он знал, что этот момент — её выбор пощадить его — был лишь началом. Он был Мироходцем, и этот мир, с его гнилью и тайнами, ждал его следующего шага.

Шёпот Рощи обволакивал деревню, как дыхание призрака, низкое и зловещее, проникая сквозь щели в стенах и смешиваясь с запахом древесного дыма. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, оседая на потрёпанной одежде, на спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на жгучую боль в раненой руке. Ожоги на ладони пульсировали, их узор, похожий на трещины в стекле, всё ещё дымился, напоминая о той дикой искре, что спасла его, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным, что казалось реальным в этом мире, пропитанном гнилью и тайнами.

Лирия вела его через пустынные улицы Шёпота Рощи, её шаги были бесшумными, как у хищника, а волосы цвета меди мерцали в тусклом свете, как расплавленный металл. Амулеты на её поясе — пучки сушёных трав и кости, покрытые тонкой кристаллической коркой — тихо позвякивали, как отголоски ритуала. Её зелёные глаза, острые и внимательные, то и дело оглядывались, проверяя, не дёрнется ли он, не станет ли угрозой. Но в её взгляде, несмотря на холодную решимость, мелькала тень сомнения, как будто его уставшие, потерянные глаза задели в ней что-то человеческое.

Она остановилась у приземистой хижины, чуть дальше от дома с дымящей трубой. Её стены, сложенные из потемневших брёвен, были покрыты пятнами кристаллической гнили, но дверь, обитая кожей, выглядела крепкой, как будто кто-то всё ещё заботился о защите. Лирия толкнула её, и изнутри хлынул густой, горьковатый запах сушёных трав, смешанный с чем-то едким, как лекарство.

— Входи, — бросила она, не оборачиваясь, её голос был твёрдым, но в нём звучала усталость.

— И не трогай ничего.

Он шагнул внутрь, и его взгляд сразу зацепился за стены, увешанные схемами и зарисовками. Грубые листы пергамента, приколотые ржавыми гвоздями, были покрыты чернильными набросками: мутировавшие растения с шипастыми листьями, существа с паучьими конечностями, похожие на ту тварь из поля, и странные, кристаллические структуры, испускающие свет. Рядом с рисунками были заметки, написанные торопливым, но аккуратным почерком, с пометками о «гнили», «фазе заражения» и «точке разрыва». Лирия изучала этот мир. Она боролась с ним.

В углу хижины, на лежанке из соломы и рваных одеял, раздался слабый стон. Он повернулся и замер, чувствуя, как сердце сжалось. На лежанке лежал старик, его кожа, серая и потрескавшаяся, была покрыта кристаллическими язвами. Они блестели, как осколки стекла, впиваясь в его плоть, и из некоторых сочилась молочно-белая жидкость, такая же, как в поле мёртвых огней. Его дыхание было хриплым, прерывистым, и каждый вдох, казалось, давался ему с мучительной болью. Его глаза, мутные от страдания, уставились в потолок, как будто он видел там что-то, чего не видел никто другой.

— Кто это? — спросил он, и его голос дрогнул, выдавая смесь ужаса и жалости.

Лирия не ответила сразу. Она подошла к грубому деревянному столу, заваленному пучками трав, глиняными горшками и инструментами, похожими на хирургические, но покрытыми пятнами ржавчины и гнили. Она взяла небольшую миску с тёмной, горько пахнущей мазью и кивнула ему на стул.

— Садись, — сказала она, её голос был холодным, но в нём мелькнула тень усталости.

— Покажи руку.

Он опустился на стул, прижимая раненую руку к груди. Боль была острой, как раскалённая игла, но он заставил себя протянуть ладонь. Лирия присела рядом, её движения были точными, как у врача, но в её глазах всё ещё была настороженность. Она взяла его руку, и он вздрогнул от её прикосновения — её пальцы были холодными, но сильными.

— Не дёргайся, — буркнула она, нанося мазь на ожоги. Запах был резким, горьким, как полынь, смешанная с чем-то металлическим. Мазь жгла, но боль стала другой — не такой дикой, а словно приглушённой, как будто рана засыпала.

— Эта рана... — начала она, её голос был тише, и она нахмурилась, разглядывая ожоги.

— Она похожа на их следы. На следы гнили. Но... — Она замолчала, её пальцы замерли, и он увидел, как её зелёные глаза внимательно изучают узор трещин на его ладони.

— Она другая. Чистая.

Он посмотрел на неё, чувствуя, как её слова оседают в груди, как пепел.

— Чистая? — переспросил он, и его голос был хриплым, полным непонимания.

— Это моя искра. Она спасла меня, но... она же меня и ранила.

Лирия подняла взгляд, и на миг её лицо стало почти уязвимым.

— Ты не из гнили, — сказала она, и её голос был полон странной смеси подозрения и удивления.

— Но ты не человек. Не совсем.

Он стиснул зубы, чувствуя, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная.

— Тогда кто я? — спросил он, и его голос стал громче, полным отчаяния.

— Ты назвала меня Мироходцем. Откуда ты знаешь это слово? Что оно значит?

Лирия отвернулась, её взгляд упал на старика, который снова застонал, его кристаллические язвы слабо мигнули в свете очага.

— Мироходцы... — начала она, и её голос был тихим, почти шёпотом.

— Они приходили раньше. Они всегда приносили перемены. Иногда спасение. Иногда разрушение.

Она замолчала, её пальцы сжали миску с мазью, и он увидел, как её лицо напряглось, как будто воспоминания ранили её так же, как его искра.

— А он? — спросил он, кивнув на старика.

— Это... гниль сделала с ним?

Лирия кивнула, её губы сжались в тонкую линию.

— Это всё, что осталось от нашей деревни, — сказала она, и её голос был полон горечи.

— Гниль забирает всех. Она проникает в кожу, в кости, в разум. Она превращает нас в тех тварей, что ты видел в поле.

Он посмотрел на старика, на его язвы, и почувствовал, как холод сжимает сердце.

— А ты? — спросил он, его голос был тише, но в нём звучала сталь.

— Почему ты ещё здесь? Почему ты борешься?

Лирия посмотрела на него, и её зелёные глаза были острыми, но в них мелькнула тень боли.

— Потому что кто-то должен, — сказала она.

— Кто-то должен остановить это. Я изучаю гниль, ищу способ её уничтожить. Но ты... — Она замолчала, её взгляд снова упал на его руку.

— Твоя искра. Она может быть ключом. Или концом.

Он сжал кулак, игнорируя боль от мази.

— Тогда помоги мне, — сказал он, и его голос был полон решимости.

— Если моя искра — ключ, я хочу использовать её. Я хочу остановить это.

Лирия посмотрела на него, и её лицо было непроницаемым, но в её глазах мелькнула искра надежды — слабая, но настоящая.

— Это не так просто, Мироходец, — сказала она.

— Но если ты готов рискнуть, я покажу тебе, что знаю.

Она встала, её амулеты звякнули, и она указала на схемы на стене.

— Начнём с этого, — сказала она.

— Но будь готов. Правда о гнили... она сломает тебя, если ты не будешь достаточно силён.

Он кивнул, чувствуя, как шёпот Рощи становится громче, как будто деревня предупреждала его. Но он был Мироходцем, и, проклятие или дар, он не сдастся. Пепел падал, очаг тлел, и он знал, что этот момент — начало пути, который изменит всё.

Хижина травницы была пропитана густым запахом сушёных трав, горьким и резким, с привкусом чего-то едкого, как лекарство, смешанное с дымом очага. Пепел падал с багрово-фиолетового неба, просачиваясь сквозь щели в крыше и оседая на потрёпанном деревянном полу, на его спутанных тёмных волосах, на очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на пульсирующую боль в раненой руке. Ожоги на ладони, теперь покрытые горько пахнущей мазью и обмотанные грубой тканью, всё ещё жгли, но боль стала приглушённой, как далёкий гул. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным, что казалось реальным в этом мире, пропитанном кристаллической гнилью и шёпотом Рощи.

Лирия сидела напротив него, её зелёные глаза, острые, как лезвия, внимательно следили за каждым его движением. Её медные волосы мерцали в тусклом свете очага, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой кристаллической коркой — тихо позвякивали, когда она наклонялась, чтобы закрепить повязку на его руке. Её движения были точными, почти механическими, но в них чувствовалась усталость, как будто она несла на плечах груз, который не могла сбросить. На стенах хижины висели схемы мутировавших растений и существ, их чернильные линии извивались, как серебристые прожилки в земле, напоминая о гнили, которая пожирала этот мир.

В углу на лежанке стонал старик, его кристаллические язвы слабо мерцали в свете углей, и каждый его хриплый вдох был как напоминание о том, что Шёпот Рощи умирает. Он смотрел на старика, чувствуя, как в груди сжимается что-то тяжёлое — не только жалость, но и страх, что этот мир может сделать с ним то же самое. Лирия закончила перевязку и откинулась назад, вытирая руки о потёртую кожаную куртку. Её взгляд скользнул по его лицу, по уставшим серым глазам, по нелепым очкам-гогглам, которые сидели на лбу, как чужеродный артефакт.

— Как тебя зовут, пришлый? — спросила она, её голос был низким, с лёгкой насмешкой, но в нём мелькнула искренняя любопытство.

Он замер, её вопрос ударил, как молот. Его разум метнулся в пустоту, туда, где должны были быть воспоминания, имя, что-то, что делало его кем-то. Но там была только тьма. Он попытался вспомнить — лицо, голос, место, — но всё, что он видел, это пепел, падающий с неба, и поле мёртвых огней. Он растерянно покачал головой, его губы дрогнули, и он почувствовал, как в горле встаёт ком.

— Я... не знаю, — пробормотал он, и его голос был хриплым, полным отчаяния.

— Я не помню.

Лирия прищурилась, её взгляд стал острее, но в нём не было той холодной злобы, что раньше. Она склонила голову, разглядывая его, как будто пыталась разобрать пазл. Её глаза пробежались по его потрёпанной одежде, по грязи на лице, по нелепым очкам, которые он всё время поправлял.

— Странный ты... какой-то... — начала она, и её губы искривились в лёгкой, почти насмешливой улыбке.

— Лололошка.

Имя, брошенное в шутку, повисло в тишине хижины, как искра в темноте. Оно было нелепым, чужим, но оно было чем-то. Впервые за всё время в этом мире у него появилось что-то своё. Имя. Пусть и насмешливое, пусть и не его, но оно было якорем, за который он мог ухватиться. Он посмотрел на Лирию, и его губы дрогнули в слабой улыбке, несмотря на боль в руке и пустоту в груди.

— Лололошка, — повторил он тихо, пробуя слово на вкус. Оно звучало странно, но в нём была жизнь.

— Пойдёт.

Лирия фыркнула, но её взгляд смягчился, и на миг она показалась не воином, не защитницей, а просто человеком, уставшим от борьбы.

— Не привыкай, — сказала она, но в её голосе не было прежней резкости.

— Это не значит, что я тебе доверяю.

Он кивнул, чувствуя, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, напоминая о своей силе — и своей цене.

— Я не прошу доверия, — сказал он, и его голос стал твёрже, несмотря на усталость.

— Я прошу ответов. Что такое эта гниль? Что такое Мироходец? И... — Он замялся, глядя на старика в углу.

— Можно ли его спасти?

Лирия отвернулась, её взгляд упал на очаг, где угли тлели, испуская слабый дым. Её пальцы сжали амулет на поясе — маленький череп, покрытый кристаллической коркой.

— Гниль... — начала она, и её голос был полон горечи.

— Она не просто болезнь. Она — этот мир. Она пожирает всё — людей, землю, даже память. Мы пытались бороться, но она сильнее. — Она посмотрела на старика, и её лицо напряглось.

— Он был последним, кто знал, как с ней справляться. Но теперь...

Она замолчала, и он увидел, как её глаза блестят, но она быстро моргнула, прогоняя слабость.

— А Мироходец? — спросил он, и его голос был тише, почти умоляющим.

— Почему ты назвала меня так?

Лирия посмотрела на него, и её зелёные глаза были острыми, но в них мелькнула тень надежды.

— Мироходцы — это те, кто приходит из других миров, — сказала она.

— Они несут искру, как ты. Но их сила... она может исцелять. Или разрушать. Ты — один из них. Но я не знаю, кто ты для нас — спасение или конец.

Он сжал кулак, чувствуя, как повязка на раненой руке натянулась.

— Я не хочу быть концом, — сказал он, и его голос был полон решимости.

— Я хочу бороться. Помоги мне.

Лирия посмотрела на него, и её лицо было непроницаемым, но в её глазах мелькнула искра — не силы, а чего-то человеческого.

— Тогда держи свою искру в узде, Лололошка, — сказала она, и её губы снова искривились в слабой улыбке.

— Потому что этот мир не прощает ошибок.

Она встала, её амулеты звякнули, и она указала на дверь.

— Отдыхай. Завтра я покажу тебе, что знаю. Но будь готов. Гниль не спит.

Он кивнул, чувствуя, как шёпот Рощи становится громче, как будто деревня предупреждала его. Пепел падал, очаг тлел, и он смотрел на свои перевязанные ожоги, на очки-гогглы, которые всё ещё держались на лбу. У него было имя — Лололошка, пусть и чужое. У него было убежище, пусть и временное. Но он был в деревне, умирающей от чумы, с девушкой, которая ему не доверяла, и с силой, которая пугала его самого.

— Я готов, — прошептал он, и его голос был едва слышен в тишине хижины. Он был Мироходцем, и его путь только начинался.